Protege moi.

      Следующие часы для Хёкджэ пролетают как один миг: он открывает дверь нараспашку, чтобы врачи скорой помощи сразу прошли в квартиру, быстро расчищает дорогу в коридоре, закидывая выпавшие из пакетов продукты куда попало, лишь бы освободить путь, и садится рядом с Хинимом, перевернув его на спину и подложив ему под голову подушку с дивана. Священник не очень хорошо помнит уроки первой помощи, которые он проходил во время армейского курса, а аптечку он также не смог найти, как и хоть какие-то лекарства, но мужчине хватает выдержки и сил, чтобы стянуть с падшего испачканный пиджак и разрезать промокшую от крови футболку, накромсав уцелевшие части на куски, которыми он попытался хоть как-то остановить кровь, держа руку поверх кусков ткани на месте, куда в тело Хинима вошла пуля. Хёкджэ понимал, что он не сможет как следует обработать рану, потому он лишь старался, чтобы Хиним потерял как можно меньше крови. Также священник постарался снова приподнять падшего, кое-как усадив его на полу, несмотря на то, что Хиним остаётся без сознания и его голова откинута на диванные подушки.       — Только не умирай, Хиним, я прошу тебя, только не умирай, — шепчет священник, как умалишенный, свободной рукой наспех вытирая слезы на своих щеках, отчего на его коже остаются красные разводы, так как обе руки мужчины сейчас в крови. Он совершенно не думает о том, что на вызов с огнестрельным ранением обязательно приедут и полицейские, и что нужно будет как-то пояснять происходящее — Хёкджэ не готов ни к каким вопросам, и он думает лишь о Хиниме, который действительно может умереть. К радости мужчины, ближайший наряд скорой помощи проезжали с последнего вызова всего в паре кварталов от его дома, потому всего через несколько минут врач и его помощник ворвались в квартиру, отстраняя священника от раненного, чтобы оказать ему неотложную помощь.       — Повреждён сосуд у ворот лёгкого. Срочная госпитализация, — слышит Хёкджэ, как в тумане, оторопело наблюдая за тем, как Хиниму туго перебинтовывают торс, стараясь остановить кровотечение. Пока один из врачей бежит за носилками, которые остались в машине, священник заторможенно вслушивается в вопросы другого доктора, отвечая на них вяло и неуверенно:       — … Н-нет, я не знаю, что произошло… Аллергия на лекарства? Н-нет, вроде нет… Время? Я пришёл несколько минут назад, он был ещё в сознании, он…       Поняв, что Хёкджэ в состоянии шока и ничего сообщить не может, врач советует тому умыться и вытереть руки от крови, если он намерен поехать с ними в больницу. Нелепо закивав, мужчина пытается выйти из комнаты, чтобы дойти до ванной, но он практически не разбирает, куда идёт, отчего неудачно врезается в косяк проёма и оседает на пол, не осознавая происходящего. Так, сидя на полу, он оторопело наблюдает за тем, как в коридоре появляются новые лица, так как по адресу приезжает и полицейский наряд. Хёкджэ сидит на полу и молчит ровно до того момента, как полицейские и врачи вместе выносят бессознательного падшего на носилках.       — Он… я поеду с ним! — вскрикивает мужчина и подскакивает на ноги, запутавшись в собственном пальто и чуть было снова не упав на пол. Его тут же ловко ловит под локоть молодая девушка-полицейский, пытаясь увести священника на диван.       — Мы сами отвезём вас к нему в больницу. Но вам нужно успокоиться и ответить на пару наших вопросов, — уговаривает его девушка, пока врач оставляет для него таблетки успокоительного, а один из полицейских приносит Хёкджэ стакан воды. Часто моргая, мужчина оглядывается и наблюдает за тем, как люди вокруг него превращаются в цветные пятна, а белых пятен становится всё меньше — Хинима унесли в машину скорой помощи. Спустя несколько минут, когда последствия в виде покинувшего Хёкджэ адреналина закончились, и после уговоров девушки он выпивает успокоительное, полицейские смогли выведать от него крайне мало информации: священник дрожит и сбивчиво повторяет снова и снова:       — Я не знаю, я… Я прихожу, а дверь открыта, а он лежит… Он ещё дышал, он говорил со мной, мне нужно к нему…       — Вам никто не попадался по пути? Может, кто-то из соседей? — спрашивает мужчина, осматривающий комнату. — Или кто-то посторонний? Из вещей ничего не пропало?       — У меня нечего красть, — возражает Хёкджэ, даже не пытаясь посмотреть, на месте ли вещи. У него нет тайников с деньгами, как и чего-то ценного. Самое ценное, что было у священника, так это Хиним, и его уже нет в квартире. Да даже если бы неизвестный что-то и украл, разве это так важно сейчас?       — А по дороге вам никто не попадался? — повторяет свой вопрос полицейский, как будто мужчина не понял его с первого раза. Удрученно покачивая головой, Хёкджэ смотрит на свои дрожащие руки, после чего с трудом вспоминает тех незнакомцев, которых он встретил на лестнице. Первый мужчина явно нервничал, а второй был так напуган, что совершенно не смотрел под ноги. — «Что, если…»       — Я… видел каких-то двоих мужчин… — несмело признаётся священник, с трудом вспоминая какие-то отличительные черты во внешности тех двоих незнакомцев. — Один — крашеный блондин, другой… очень высокий… больше ничего не запомнил. Можно я уже поеду в больницу?       — Как зовут пострадавшего, святой отец? — мягко вопрошает девушка-полицейский, пока мужчина записывает все, что сказал священник, и Хёкджэ тупым взглядом смотрит на неё. Ему хватает выдержки, чтобы не сказать: «Хиним», но что сказать вместо этого, мужчина не особо представляет. Священник даже не может предположить, кто сделал такое с падшим, потому помочь полиции у него не получается даже при всём его доброжелательном отношении к служителям закона. Ему и так едва хватило сил, чтобы представиться самому и сообщить, что он проживает по этому адресу.       — А, вот же его паспорт, — произносит полицейский, осматривающий комнату, и поднимает с полки шкафа какие-то документы, которые священник видит впервые в жизни, после чего громко зачитывает в рацию:       — Ким Хичоль, тридцать шесть лет. Да, местный. Пробей его по базе. Хёкджэ чуть было не подскакивает с дивана, практически падая в руки полицейских от удивления и слабости. — «Почему Хичоль?» — никак не может понять мужчина, которого снова усаживают на диван. — «И откуда эти документы? Неужели он…»       — Так, понятно, — тем временем продолжает говорить полицейский, выключив свою рацию, и поворачивается к священнику, обращаясь уже к нему:       — Он сотрудник автосалона Hyundai, верно? Может, у него были враги на работе? Вы что-то знаете о его окружении?       — Что? — мужчина часто мотает головой, пытаясь собрать полученную информацию воедино, что пока плохо получается из-за спутанных мыслей. — Н-нет, на работе… Нет, не было. Он мало с кем общался, и… могу я уже поехать к нему? В какую больницу его отвезли?       — В больницу Асан, — произносит девушка-полицейский, что сидит рядом с ним. — Давайте мы отвезём вас. Вдруг вы что-то вспомните по дороге. А пока умойтесь, вы весь в крови, святой отец.

***

      В больнице Хёкджэ сидит у прохода к операционной, как на иголках, не зная, как долго продлится операция. Полицейские привезли его и оставили под присмотром местных медсестёр, получив информацию о Хиниме из медицинской карты. Благодаря ним Хёкджэ узнал, что у падшего уже действительно имеется медицинская карта, как у существующего в этом мире человека, что у него четвертая, достаточно редкая группа крови, ещё и с отрицательным резус-фактором, что усложняет ситуацию для переливания, несмотря на то, что для такой смешанной группы крови подходит донор любой группы. Священник плохо разбирается в таких нюансах, но, судя по словам врачей, падшему крайне повезло, что в их больнице есть подходящая кровь с отрицательным резус-фактором.       Также Хёкджэ узнал, что, судя по медицинской карте, падший действительно зарегистрирован в системе «с рождения» и кроме незначительных болезней в школьном возрасте, совершенно не обращался в больницу, так как его организм довольно устойчив к заболеваниям. — «Видимо, как Йесон и говорил — падший появляется в этом мире уже существующим человеком», — припоминает Хёкджэ, однако, эти воспоминания не привносят понятности в сумбурные мысли и хаотичные факты, которые слышит священник. — «Он живой…. Теперь он живой… Почему именно так, Господи?» — вопрошает священник, сцепив пальцы рук вместе и раскачиваясь на стуле в коридоре, пленённый этим беспомощным чувством ожидания. — «Что такого произошло, пока меня не было, что он… стал живым? Вот так, без исчезновения, как было у других падших… И кто-то пытался его убить… но кто? Те незнакомцы?»       Хёкджэ не хочется верить, что тот испуганный парень и белобрысый мужчина как-то связаны с покушением на Хинима, но других предположений у него попросту нет. Больше священник никого не видел в подъезде, так что и думать ему не на кого. Хотя, по правде, это сейчас волнует мужчину меньше всего: он даже входную дверь смог запереть только когда полицейские напомнили ему об этом, настолько тот был в состоянии шока.       — Царица Небесная, будь рядом с ним сейчас, молю Тебя, — тихо бормочет священник, еле сдерживаясь, чтобы снова не расплакаться от бессилия и собственной беспомощности. — Направь руки докторов, обрати Твой взор на него, заступись за него перед Господом, ведь чиста его душа, Матерь Божия….       Конечно, по всем правилам и этикету больницы ему следовало уйти в специальное помещение, где любой посетитель больницы может помолиться, никому не мешая, но у Хёкджэ попросту не было на это сил. Да и он чувствует, что если отдалится от Хинима, то может случиться что-то страшное и непоправимое, потому и утешает себя так, как умеет — взывая к Господу и Богородице, умоляя их спасти Хинима и не забирать его из этой жизни, когда тот только её обрёл, каким-то дивным чудом по воле Бога.       Когда наконец врачи сообщают ему, что операция закончена, Хёкджэ обретает надежду, которую тут же у него отбирают следующими страшными и безжалостными словами:       — Операция прошла хорошо. Но пуля повредила сосуд в легком, так что нам пришлось ввести его в искусственную кому. И, пока не пройдёт заживление сосуда, он останется в таком состоянии.       — Он же очнётся, правда? — хрипло вопрошает священник, умоляюще глядя на врача перед собой. — Эта… кома… сколько она продлится?       — Пока сложно сказать, — уклончиво отвечает доктор, оглядываясь, чтобы найти взглядом взглядом медсестёр, что уже подбегают к нему. — Но в этом деле чем меньше, тем лучше. При длительной медикаментозной коме пациенты потом дольше восстанавливаются, с возможными осложнениями.       От этих слов Хёкджэ безмолвно садится обратно, тупым взглядом рассматривая доктора и медсестёр и осмысляя услышанное. — «Хиним… Хичоль… теперь в коме…» Медперсонал его несколько раз пытались выпроводить из больницы, объясняя, что к пациенту мужчину не пустят, так как сейчас проводится много тестов для контроля состояния раненного, но священник, сохраняя остатки терпения, возражал, говоря, что он всё равно останется в коридоре, пусть даже его не пустят в палату. Сдавшись, врачи из ночной смены даже позволяют мужчине зайти в палату раньше положенного, так как им наверняка жалко молчаливого священника — Хёкджэ замечает, как на него с сочувствием посматривает медперсонал, но ни стесняться, ни смущаться у него уже нет ни сил, ни желания.       — Я не могу оставить вас тут надолго, так как мне попадёт, — честно признаётся одна из медсестёр. — Но мне нужно отойти за результатами анализов, так что вы можете посидеть с ним. Только ничего на аппаратах не трогайте, пожалуйста. Они поддерживают его жизнедеятельность. И не шумите, другие пациенты уже спят.       — Да, конечно, большое вам спасибо, — Хёкджэ хрипло благодарит женщину и, когда та уходит, не препятствуя священнику, тот нерешительно открывает дверь и медленно заходит в палату, с силой закусывая губу, чтобы не закричать от ужаса. Даже в самых его страшных кошмарах, которые мучали Хёкджэ временами, мужчина не мог представить, что увидит падшего вот так, облепленного различными проводами, подключенными к аппарату искусственной вентиляции лёгких. После объяснений врачей Хёкджэ понимает — так нужно, чтобы сердцебиение падшего немного замедлилось, и лёгкое зажило после ранения и перенесённой операции. Но от этого понимания ему ничуть не легче, ведь Хиним лежит здесь такой спокойный и неподвижный, точно мёртвый. Только мелькание различных цифр на приборах доказывают Хёкджэ, что падший до сих пор жив. Жив, но пока не может проснуться.       — Что же с тобой случилось… — шёпотом спрашивает священник, опускаясь перед койкой на колени и осторожно поглаживая холодную руку Хинима. — «Или теперь стоит называть его Хичолем? Он больше не падший?» Мужчина вспоминает о следах и обрубках крыльев на спине падшего, но проверить их не решается — лучше сейчас не трогать Хинима лишний раз, чтобы ничего случайно не отсоединить.       — Почему именно сейчас Ты решил вернуть его в этот мир, Господи… — Хёкджэ не может сдержать слёз, продолжая гладить холодные пальцы падшего. — Это же… это же не из-за меня правда? Неужели это я виноват, Боже? Ведь если бы я не просил за него… может, он бы не был человеком, когда в него стреляли и… Господи, неужели это моя вина? Хиним, прости меня… прости, я опять всё сделал так, как хотел, и навредил тебе…       Хёкджэ хочется кричать и выть от тупого ощущения беспомощности, и это чувство совершенно ново и инородно для него, оно не просто наполняет мужчину, а буквально выплескивается наружу, даже сильнее, чем любые гневные помыслы, которым священник поддавался прежде. Он был бы рад, если бы и здесь все проблемы решались также быстро, как и с другими падшими, но священник понимает, что это невозможно. Мужчина вообще мало понимает о том, что происходит с Хинимом, кто он теперь, и как следует его называть, и оттого довериться Господу всё тяжелее ввиду неизвестности.       — Теперь я понимаю, что ты чувствовал всё это время, Хиним, — тихо признаётся священник, задыхаясь от потока слёз и сжимая дрожащими пальцами руку Хинима, безжизненную и холодную. — Понимаю всё, что таилось в твоей душе. Но Господи, почему он, почему Ты допустил это с ним? Чем он прогневал Тебя, Господи?       Мужчине хочется горько рассмеяться от того, как он в очередной раз оказывается по ту сторону ситуаций, во время которых священник старался поддерживать прихожан и падших, убеждая их в спасительном Божественном промысле. — «Как эти люди верили мне в такие моменты, если сердце рвётся на части, если так больно?» — практически кричит Хёкджэ в своём разуме, не успевая смаргивать слёзы из глаз. — «Господи, Ты не можешь так поступить с ним, он и так столько пережил, так настрадался!»       — Или это за грехи мои кара, Боже? — горько вопрошает священник, зажмурившись, чтобы не видеть бессознательного падшего, которому он сейчас не в силах помочь. — Так я любую пытку стерплю, любое горе мне пошли, но спаси его, помилуй и спаси! Ты же слышишь, Ты всегда слышал меня, всегда отвечал, так почему сейчас Ты молчишь, когда несчастная его душа так страдает?!       Вернувшаяся медсестра явно была готова попросить священника покинуть больницу до утра, но от вида мужчины, который тут же поднялся на ноги, вытирая лицо и стараясь скрыть свои покрасневшие от слёз глаза, женщина сдаётся и негромко произносит:       — Это не в наших правилах, но… можете остаться до утра. Перед утренним обходом вам придётся выйти отсюда и снова зарегистрироваться, как посетитель. Только пожалуйста, не шумите.       — Утром мне нужно будет отправиться в участок, чтобы дать показания, так что я уйду сразу, как вы скажете, — тихо отвечает священник, отводя взгляд на неподвижно лежащего падшего и добавляя. — Ещё раз огромное вам спасибо. Храни вас Господь.       — И вашего друга тоже, — медсестра покачивает головой, с сочувствием глядя на Хёкджэ. — У докторов хорошие прогнозы. Он обязательно выкарабкается, верьте в это. И подвиньте стул, если нужно. Не стоит сидеть на полу, он у нас довольно холодный. И в конце коридора есть автомат с кофе, если вам нужно. Только в палату с напитками не заходите, сами понимаете.       — Спасибо вам, — как можно тише произносит мужчина, не находя слов на большую благодарность. Священнику становится противна его сутана, перепачканная засохшей кровью, так как времени переодеваться не было: она как будто душит его, подчёркивая, насколько Хёкджэ был лицемерен, когда старался вести душеспасительные беседы с родственниками пациентов. — «А действительно, как я мог говорить несчастным людям о милости Божией, если сам совершенно не справляюсь с таким состоянием Хинима…»       Медсестра торопливо проверяет показатели на аппаратах, после чего, не давая больше никаких комментариев, удаляется, тихо прикрывая дверь за собой. Хёкджэ негромко вздыхает и, не сразу находя взглядом стул, нерешительно придвигает его ближе, усаживаясь рядом с койкой, на которой лежит раненный, и снова берёт его за руку, не думая больше ни о чём ином. Ему нужно будет отправиться в участок, затем позвонить в собор и сообщить, что он не сможет выйти на службы сейчас, пока Хиним в таком состоянии, — но это всё будет потом, на следующее утро. Сейчас он не посмеет оставить падшего, и священник надеется, что Хиним почувствует это и услышит его зов, как и всегда.       — Вернись ко мне, Хиним, — шёпотом просит мужчина, прикрывая глаза и опуская голову, чтобы подготовить себя к отчаянной молитве за падшего, что стал живым человеком, но снова оказался между жизнью и смертью. — Ты всегда приходил на мой зов, так приди и теперь. Ты нужен мне, Хиним. Я… я не смогу без тебя. Я что угодно сделаю, только не умирай, прошу тебя…       — «Спаси его, спаси его, спаси его», — умоляет Хёкджэ, не замечая, как в его молитвенном настрое мольба превращается в требование, а в любви к Богу и доверии к Его промыслу постепенно закраивается тень сомнения и страха. Возможно, если бы мужчина ещё обладал тем самым зрением, которое даровал ему Хиним, то он бы смог заметить как его собственная душа словно подёрнулась тёмной дымкой. Но за всей этой суматохой священник не обратил на это внимания, и совершенно зря, ведь он упустил главную перемену в себе — Хёкджэ больше не видит души живых людей, а это означает, что все дары, которые оставили ему падшие, исчезли без следа. Для падших душ всё закончилось, и если бы священник задумался над этим, то, возможно, он бы сумел найти в себе силы для надежды и веры, что сопровождали его на протяжении всей жизни. Но на это у мужчины сейчас нет никакого желания.       Поутру, при том самом рассвете, на который Хёкджэ так надеялся, который всегда слыл для священника своеобразным знаком в Божественном промысле и светлом будущем, которое обязательно придёт, точно также, как и солнце восходит каждое утро, вопреки ожиданиям мужчины, ничего не происходит. Мужчина практически не спал эту ночь, поскольку он продолжал звать Хинима обратно, звать и молиться, так как это единственное, что священник мог сделать для падшего.       — Мне нужно уйти, — хриплым, осипшим от слёз голосом шепчет Хёкджэ, продолжая гладить холодную руку падшего и устало сжимая её своими пальцами, как будто пытаясь согреть Хинима, пробудить от сна, который всегда был чужд падшему в его состоянии, но от которого он теперь не может проснуться. — Но я вернусь, обязательно вернусь. Как же ты будешь здесь, совсем один, зная, что я где-то снаружи, снова ввязываюсь в неприятности…       Мужчина нервно смеётся, вспоминая, как часто падший ворчал о том, что священника невозможно оставить без присмотра. Хёкджэ кажется, что он слышит комментарии Хинима по этому поводу, что тот снова притворяется спящим, чтобы разыграть мужчину, но всё это оказывается лишь игрой воображения священника — падший всё также неподвижен, и только показатели на приборах подтверждают, что всё происходящее не снится Хёкджэ, а происходит в реальности, и что Хиним действительно жив, по-настоящему. И, к сожалению, сейчас ему нужно срочно уходить, пока медперсонал не заметили, что священник находился здесь всю ночь. Но Хёкджэ всегда держит своё слово, потому он вернётся к падшему как можно скорее, только уладит прочие вопросы, такие бесполезные и ненужные сейчас, но которые решить попросту необходимо.

***

      В участок священник отправляется в том же виде, в каком и был: с испачканной сутаной, с подсохшими дорожками слёз на щеках, взъерошенный, голодный и даже не успевший почистить зубы. Хёкджэ не отправился в свою квартиру, такую унылую и опустевшую, покрытую мраком и ужасом, потому что не видит в этом совершенно никакого смысла — он нужен в другом месте и должен быть рядом с падшим, потому мужчина желает как можно быстрее вернуться к Хиниму, после того, как ещё раз даст показания в участке и посетит собор, чтобы отпроситься со служб в ближайшие дни. Сейчас Хёкджэ совершенно не представляет, как он будет читать проповеди и проводить исповеди, когда в своей душе не может найти ни мира, ни покоя.       Невзирая на свою природную скромность, в этот раз мужчина едва замечает, с каким удивлением и одновременным сочувствием на него смотрят сотрудники полиции. Священнику в какой-то момент хочется даже усмехнуться: обычно он гораздо тщательнее следит за своим внешним видом, помня о нормах приличий, присущих цивилизованному обществу, но после событий последних суток мужчине становится попросту всё равно на такие мелочи, ведь он даже по пути в участок едва сумел вспомнить о том, что пальто всё-таки необходимо застёгивать, а шарф Хинима — как следует повязывать на шее, чтобы не простыть от холодного ветра.       Но, к сожалению Хёкджэ, он так и не смог ничем помочь полицейским. О прошлом пострадавшего, Ким Хичоля, священник совершенно не знал, а о его «круге общения» — тем более. Единственное, что радовало мужчину, так это то, что ему совершенно не пришлось лгать о происходящем, а, если быть точным — не пришлось произносить слов, которые могли бы его выдать или привести к тому, чтобы в полиции усомнились в честности его показаний. Конечно, Хёкджэ не сомневается, что словам священнослужителей доверяют, но также мужчина и понимает, что в случае любых подозрений он был и останется всего лишь обычным человеком.       В соборе интерес к Хёкджэ же оказался гораздо больше: судя по всему, полицейские уже приходили в собор, чтобы узнать, не был ли Хичоль прихожанином и как часто он общался с отцом Ли. Подозрения от мужчины отмели после того, как несколько работников и служителей подтвердили, что похожий по описанию незнакомец действительно приходил на некоторые мессы и даже был замечен в очереди на исповедь, правда, тоже лишь при отце Ли. Но подобное никого в соборе не удивило, так как такие случаи происходят регулярно — часто прихожане ходят за советом к одному определённому священнику, а на Хёкджэ, вдобавок, ни от кого не было нареканий: ни от других служителей собора, ни от посетителей.       Священнослужителей больше волновало то, в каком виде мужчина вернулся в собор, не только в физическом, но и духовном: Хёкджэ не скрывал своего подавленного состояния, хоть и держался, чтобы вести себя как можно спокойнее и обыденнее. Священник, конечно, и раньше вёл себя неприметно и был, по сути, одиночкой, но в этом горе ему не предоставили привычного уединения: все служители, которых побеспокоили визитом полицейские, стали засыпать Хёкджэ горой совершенно бесполезных, по мнению мужчины, вопросов о том, что известно священнику, кто именно тот прихожанин, на которого совершено покушение, каковы прогнозы о состоянии Ким Хичоля и могут ли они все вместе помолиться о его выздоровлении. На последнем вопросе остатки выдержки оставляют священника и, едва вымолвив необходимые ответы, он как можно быстрее решает вопрос со своим незапланированным отпуском, чтобы не было необходимости посещать собор ежедневно сейчас, когда Хиниму так нужны его внимание и поддержка. Получив необходимые ему нерабочие дни, священник как сомнамбула бредёт по общей части собора, в которой после визита полиции поубавилось посетителей, и, пошатнувшись, опирается рукой о стойку аналоя, чтобы не упасть. Тут же, в соборе, в котором он столько раз находил утешение и мужество, чтобы выстоять перед всеми испытаниями, мужчина вспоминает все визиты Хинима, все его вопросы, пронизанные любопытством и интересом, отчего ему становится безумно тоскливо и одиноко. Священник вспоминает весь тот долгий путь, который он прошёл вместе со всеми падшими, и понимает, что после всех невзгод, которые они пережили, Хёкджэ бы при любом раскладе не смог бы легко отпустить Хинима. — «Но не так, не таким образом, Господи…» — мужчина впервые в жизни начинает сомневаться в том, что всё происходящее — это то, что уготовил им Бог, и ему даже не страшно от того, как подобные греховные мысли отразятся на самом священнике. — «Для чего ему это испытание… а если он не переживёт его…»       Колени Хёкджэ невольно подгибаются и священник опускается на пол, даже не замечая, что другие служители решили оставить его в одиночестве. — «Или это моё испытание, Господи?» — в отчаянии вопрошает священник, бессильно складывая руки на своих коленях. — «Если моё, то любую волю Твою приму, что хочешь сделаю, за каждый помысел свой греховный каяться буду до конца жизни, в новой жизни его к нему не подойду, но спаси его, умоляю Тебя, Царь Небесный…»       С этими же мыслями Хёкджэ возвращается в палату, куда его пропускают уже гораздо быстрее, чем в прошлый раз. По медицинской карте у Хичоля нет в живых членов семьи, потому священника оформили как близкого друга, разрешая ему находиться в палате практически круглые сутки. Но на ночь мужчине придётся возвращаться домой, с чем священнику пришлось согласиться, хотя в этом он не видит никакого смысла.       — Вот я и вернулся, — негромко произносит мужчина, усаживаясь рядом с падшим и всматриваясь в его спокойное, словно спящее выражение лица. Правда, из-за того, что Хёкджэ провёл эту ночь без сна, он сам не замечает, как засыпает тут же, опуская голову на свою же руку. Все мысли, надежды и ожидания священника связаны только с Хинимом, и других падших он невольно выбросил из головы, и совершенно напрасно, потому что, не забудь мужчина о подопечных падшего, то проснувшись через несколько часов от звонкого голоса, он бы не так удивился, и, проморгавшись, он бы не вскрикнул от неожиданности, во все глаза таращась на парнишку в больничной одежде, что стоит с другой стороны от койки Хинима и с любопытством рассматривает пациента:       — Нет, этого не может быть… Гренка?!