LIX.
5 января 2021 г., 03:00
— Хиним, я уже ни в чём не уверен, — негромко произносит Хёкджэ, поглаживая неподвижного падшего по руке, холодной и как будто безжизненной. — Чонун рассказал мне столько всего… но я не понимаю, какие выводы я должен сделать. Мне так нужна твоя помощь, твои проницательность и живость ума… Этого всего слишком много для одного меня. Я… никогда не сталкивался с подобным. Что мне делать, Хиним?
Священник знает, что Генри уже выписали домой, потому и Сонмин практически перестал навещать пациента в этой палате — медицинский работник детского отделения забегает лишь на пару минут, и то раз в день, чтобы проверить, нет ли изменений в состоянии Ким Хичоля. В какой-то мере, мужчина понимает, что это даже хорошо — Хёкджэ практически не о чем разговаривать с рыженьким медицинским работником, так как тот не особо болтлив, а самостоятельно расспрашивать Сонмина и проявлять интерес к его земной жизни священник не способен, поскольку продолжает думать только о Хиниме, который сейчас нуждается в помощи, пожалуй, даже большей, чем та, которая требовалась падшим в своё время.
— Насколько же было проще раньше… — вздыхает священник, сжимая подрагивающими пальцами руку осунувшегося пациента, изрядно похудевшего, отчего тот выглядит более диким и непокорным, своенравным и упрямым, только глаза никак не может открыть, словно спящий принц. — Ты просто был рядом, и я наивно решил, что так будет всегда. Как же я ошибался, Хиним…
После разговора с Чонуном Хёкджэ ощущает себя немного лучше, так как теперь в этой жизни у него есть человек, с которым священник может смело поговорить о Хиниме, ничего не скрывая. — «Я бы определённо сошёл с ума, если бы и он ничего не помнил…» — понимает мужчина, отчего ему приходит на ум довольно привычная мысль — поблагодарить Господа за это дивное чудо, посланное им в лице помнящего прошлое Чонуна, и, поддаваясь этому порыву, священник даже опускается на колени перед койкой, сцепляя пальцы рук вместе для молитвы, и склоняет голову, прикрывая глаза в смирении, которого ему так не хватало в последнее время.
— Дивны дела твои, Господи, и я благодарю Тебя за то, что падшие души нашли утешение в своей новой жизни, а также обрели близких людей и снова отыскали друг друга, — негромко произносит Хёкджэ, надеясь, что его искренняя благодарность хоть немного, но облегчит ту тяжесть, что таится на сердце священника уже который день, который действительно можно сравнить с вечностью. — Благодарю Тебя, Отец Небесный, за то, что Юна и Джун сумели зачать ребёнка, которого они так желают. Я верю, что они будут чудесными родителями, да свершится воля Твоя…
На последних словах голос священника невольно начинает дрожать, так как отчаяние снова захватывает мужчину с головой, словно он нырнул в ледяную прорубь — а вынырнуть не может. — «Воля Твоя… так какова она в отношении Хинима? Дай же хоть какой-то ответ, потому что для Хинима это молчание попросту нечестно!» — думает Хёкджэ, с охватывающей его злостью, неведомой мужчине прежде. Да, несколько раз при Хиниме у священника возникали вспышки гнева, который Хёкджэ умел сдерживать, хоть и после этого у них с падшим происходили ссоры по причине недопонимания и недостатка доверия друг к другу. Но сейчас, осознавая свою беспомощность, Хёкджэ крайне трудно признать волю Господа по отношению к Хиниму, и уж тем более — принять её, покориться, как и всегда он делал, не сомневаясь в истинности Божественного промысла, который остаётся правильным при любой ситуации. — «Господь не ошибается», — так говорили ему с самого детства, но сейчас в душу священника всё больше закрадываются сомнения. — «Но что, если… что, если это не совсем так?»
Хёкджэ отвлекает неожиданно громкий звонок его мобильного телефона, отчего тот чуть ли не подпрыгивает на месте, судорожно пытаясь дотянуться до кармана своих брюк, что, стоя на коленях, выходит с трудом, так как мешается длинная сутана, которую священник продолжает носить даже вне собора, уже скорее по привычке, чем по необходимости.
— Прости, Хиним, — неловко извиняется мужчина, бубня себе под нос, и, опираясь ладонью о койку, быстро поднимается на ноги, чтобы наконец-таки достать этот злополучный телефон, у которого священник совершенно забыл выключить звук после разговора с Юной. Обеспокоенная женщина сама нашла мобильный телефон Хёкджэ в кармане его пальто в тот вечер, и, гневно тряся им перед носом священника, практически поклялась, что если тот снова начнёт игнорировать её звонки, то она за себя не ручается и, возможно, даже сумеет раздобыть браслет на манер наручников, с датчиком движения, чтобы Юна всегда могла знать, где находится её друг — и не беспокоиться за него. Конечно, позже священник понял, что Им Юна так разозлилась отчасти от гормональных изменений в её организме, связанных с беременностью, и также из-за всех нервных ситуаций, которые происходили с ней в последнее время, но тогда, не зная об этих нюансах, Хёкджэ действительно испугался, что Юна может воплотить свою угрозу в жизнь. К счастью, в процессе разговора женщина быстро позабыла о своих намерениях, так что священник легко отмахнулся от слов своей подруги детства, хоть и запомнил их, кажется, на всю жизнь.
— Да, алло? — Хёкджэ не успевает посмотреть на экран сотового, чтобы узнать, кто звонит ему, и просто принимает вызов, решая, что если это Юна, то лучше всё-таки ответить. Но звонившим оказывается вовсе не его подруга, а один из священнослужителей собора Мёндон. Кратко извинившись за то, что он беспокоит Хёкджэ в такое время, мужчина кратко сообщает важную новость: в собор постоянно приходит какой-то новенький прихожанин, очень замкнутый и неразговорчивый. Судя по всему, тот нуждается в каком-то совете от священников, так как парень каждый раз после мессы подходит к очереди на исповедь, но, как только наступает его время исповеди, этот прихожанин не говорит ничего, только сидит на месте и тихо плачет, не решаясь вымолвить ни слова.
— Мы не понимаем, что с ним происходит, отец Ли, — признаётся священник по телефону, пока Хёкджэ внимательно слушает его, не перебивая и пытаясь понять, что именно от него хотят. — Этому молодому человеку определённо нужна помощь, но при всех нас он молчит, как будто ждёт чего-то. Нам неловко просить об этом в такое трудное для Вас время, но здесь довольно сложная ситуация, так что… может, Вам удастся разговорить его?
— Я… — Хёкджэ убеждён, что сейчас ему совсем не до каких-то незнакомых прихожан, но сердце мужчины говорит совсем другое: человек в беде, возможно, даже большей, чем его проблемы и невзгоды. — «Что, если этот молодой человек впадёт в грех без помощи священника?» — укоряет его совесть, надавливая на те же чувства, которые Хёкджэ старался поддерживать в себе всю свою жизнь. — «Да, тебе сейчас не до проблем других, но и в соборе тебе не стали бы звонить без крайней нужды. Тебе не позвонили, когда Юна начала тебя искать — это о многом говорит. Ситуация и вправду исключительная…»
В беспомощности Хёкджэ переводит взгляд на неподвижного Хинима, как будто сам он принять решение не в состоянии. Скорее, в нём взыграли опасения за состояние падшего, и собственный эгоизм — священник заперся в своей боли, не желая думать ни о чём, кроме своих проблем. В какой-то мере его хождение до бывших падших помогло мужчине снова начать думать о ком-то, кроме себя самого. — «Ведь в моей злости на Бога взыграли не только беспокойство за Хинима, но и то, что Господь отнимает у меня того, кого я действительно желаю видеть рядом с собой всю свою жизнь…» — понимает священник, с печальной улыбкой оглядывая падшего. — «Но ведь… но ведь он не мой. Что, если у него должна начаться его собственная жизнь, в стороне от меня? И пусть это мне кажется нечестным, но… кто я такой, чтобы обретать счастье вне смиренной жизни, посвящённой служении Богу? Я должен заниматься своим делом, и, возможно, тогда Хиним очнётся и будет счастлив… хоть и без меня».
— Да, отец Пак, я приду к утренней службе, — произносит Хёкджэ, свободной рукой поглаживая падшего по волосам, с плохо скрываемой нежностью и тоской, как будто прощаясь с ним. — Нет, ничего страшного, правда. Благодарю Вас за звонок. Я постараюсь помочь всем, чем только смогу.
После столь непонятного и загадочного разговора мужчина всё не решается покинуть падшего, но также он понимает, что ему самому нужно привести себя в порядок и как следует подготовиться к завтрашней службе. — «Хорош же я буду, если спугну эту растерянную душу своим неопрятным видом… А так, возможно, приличный внешний вид скроет от него беспокойство в моей собственной душе…»
— Не могу найти я покоя, Хиним, — признаётся священник, наклоняясь к пациенту и, прибирая его густую тёмную чёлку, робко и осторожно касается его лба своими губами, зажмуриваясь на несколько секунд. — Но будь ты здесь, в сознании, ты бы наверняка напомнил мне о том, как для меня всегда было важно, чтобы у людей был мир в голове — и в душе. Я должен хотя бы попытаться помочь тому прихожанину… Я знаю, что ты бы понял меня.
Мужчине хочется усмехнуться: он слишком хорошо знает Хинима, так что уже может практически предугадать, что бы сказал падший. — «Ты помогал другим — и тем самым исцелял свою душу», — вспоминает священник слова Хинима, как будто тот произнёс их буквально вчера, а не несколько недель назад. — «Но это пятно означает, что ты всё ещё несчастлив». И сейчас мужчине кажется, что он не просто несчастлив, ему едва хватает сил, чтобы радоваться счастью других, и это так изнуряюще давит на его совесть, что и приводит к такому истощённому состоянию. — «Я всегда искал утешение у Господа, и, как бы я не считал несправедливым то, что произошло с Хинимом, без Бога я ничего не смогу сделать для него», — рассуждает Хёкджэ, что только прибавляет ему уверенности в том, что нужно посетить собор и провести службу, чтобы попытаться помочь тому таинственному прихожанину, если будет на то воля Господа.
Убедив себя, что сейчас он нужнее в соборе, а не здесь, с падшим, который вполне сумеет подождать его до завтрашнего обеда, так как Хиним всегда признавал необходимость духовной помощи для заблудших душ, священник, немного помедлив, всё-таки решается отправиться в свою опустевшую квартиру, чтобы подготовиться к службе. Вот только, оборачиваясь в дверях, Хёкджэ ещё раз внимательно оглядывает неподвижного падшего и, зацикливая своё внимание на тёмных бусинах чёток, которые он повесил у изголовья койки Хинима, словно оставляя у этого пациента всю свою веру и смирение, мужчина снова молится, чувствуя, как легко мысли складываются в нужные для него слова:
— Приими, Господи, всю свободу мою, возьми память, разум и волю мою. Всё, что имею по воле Твоей, всё предаю Тебе. Но одного прошу у Тебя: даруй любовь Твою и благодать Твою Ким Хичолю, и приму я всё, что будет послано мне Тобою, и никогда не попрошу я ничего другого. Аминь.
***
Следующим утром, в соборе, Хёкджэ старается вести себя, как обычно: смиренно, немногословно и с пониманием, и, в целом, окружение решает отплатить ему тем же — священники не задают ему лишних вопросов, и не пытаются назойливо выразить своё сочувствие по поводу произошедшей ситуации, за что Хёкджэ им крайне признателен. С прихожанами же всё происходит не так просто: добрые люди, которые хорошо относятся к отцу Ли, крайне обеспокоены его длительным отсутствием и новостью о покушении на прихожанина в его доме, потому все желают выразить Хёкджэ соболезнования, чтобы, в какой-то мере успокоить свою совесть тем, что они выплеснули свои эмоции на священника, совсем не думая о том, насколько самому отцу Ли тяжело снова думать о произошедшем. Мужчине приходится проявить огромное терпение и снисхождение к прихожанам, чтобы те могли совершить благое, по их пониманию, дело. — «Они так переживают за меня, Отец Небесный», — непрестанно молится Хёкджэ, чтобы не потерять тот смиренный настрой, который он таким трудом снова обрёл в своей душе. — «Так не оставь их в скорбях и невзгодах, Господи, да помилуй и сохрани их, по воле Твоей…» Эта незатейливая, но искренняя молитва помогает священнику со спокойствием относиться к эмоциональным высказываниям прихожан, с улыбкой выслушивать их и согласно покачивать головой. При этом Хёкджэ совсем не успевает как следует осмотреть общую часть собора на наличие того таинственного прихожанина, ведь к нему снова и снова подходят люди, которые желают пообщаться с отцом Ли до проведения исповеди. Но мужчина надеется, что этот молодой человек, про которого говорил ему отец Пак, обязательно придёт, если не сегодня, то в какие-то ближайшие дни, в которые, видимо, Хёкджэ также придётся находиться в соборе. Наконец, приходит время исповеди, и священник отправляется в соответствующее помещение, продолжая надеяться, что тот незнакомец всё-таки придёт, и что Хёкджэ сумеет ему помочь, ведь другие священнослужители на него рассчитывают, а мужчина не желает подводить их ожидания. Разумеется, было бы слишком странно ожидать, что священник в первом же прихожанине распознает ту потерянную душу, ведь так бывает только в сказках, а Хёкджэ даже после столь тесного знакомства с потусторонним не научился верить в такие выдуманные красивые истории. Но он старается сохранять спокойствие и смирение, проявляя участие к исповеди прихожан, чтобы их покаяние действительно получилось услышанным и прощённым, ведь Господь прощает грехи кающихся через священнослужителей, которым следует со всем вниманием выслушивать людей, которые нуждаются в искуплении их грехов. Так что Хёкджэ приходится абстрагироваться от мысли об одном таинственном прихожанине и перейти к своему привычному делу — служению Господу и людям, которые верят в Бога и желают исправить свои прегрешения. Очередь из прихожан была немаленькая, по вполне очевидным для Хёкджэ причинам — многие из прихода знают его, и потому желают исповедоваться именно у него, в этом нет никакого секрета. Но поток продолжается, за одним человеком сразу заходит другой, и вскоре у священника пропадает интерес к прихожанам. Единственное, что мужчина ещё в силах контролировать — так это образ внимательного слушателя и сочувствующего людям священника, и то при этом повторяя одну и ту же мольбу снова и снова: «Я не в силах удержать внимание на этих людях, но Ты слышишь их покаяние, Ты ведаешь, что на сердце у каждого из них. Моя рассеянность — не их вина, так помилуй их, Отче…» Когда уже священник было решил, что на сегодня исповедь закончена и его ожидания не оправдались, то, после незначительной паузы, в комнатку заходит незнакомый молодой человек, довольно высокий и поджарый, с капюшоном, натянутым практически по глаза. Стараясь не выдавать своей усталости, Хёкджэ делает глубокий вдох, решая не указывать прихожанину, что в соборе нужно снимать капюшоны и головные уборы, и нараспев произносит: — Присаживайся, сын мой, — указывая рукой на место перед собой. От звучания его голоса парень нервно вздрагивает и, ещё сильнее натягивая капюшон, садится напротив священника, низко опуская голову, из-за чего мужчина по-прежнему лишён возможности взглянуть на лицо прихожанина. — Полагаю, что в капюшоне тебе очень неудобно, — священник понимает, что перед ним — тот самый неразговорчивый молодой человек, который не открывается другим священнослужителям. — «Но почему отец Пак не сказал, что он не снимает капюшон?» — запоздало задумывается Хёкджэ, но поспешно отбрасывает этот вопрос из своих дум. Сейчас ему важнее другое. — В чём ты хочешь покаяться, сын мой? — мужчина говорит медленно и неторопливо, чтобы расположить молодого человека к себе, стараясь не думать о том, что этот «прихожанин» кажется ему удивительно знакомым, несмотря на то, что в круге общения священника нет таких высоких людей. Также его смущает то, что вместо того, чтобы успокоиться и расслабиться, как обычно происходит у прихожан, этот молодой человек, напротив, начинает крупно дрожать сжимая руками свои колени. — «Неужели я что-то делаю не так?..» — Скажите… Вы и есть отец Ли, правда? — у неизвестного оказывается поразительно высокий и мягкий голос, несмотря на то, что парень продолжает дрожать, как будто он очень замёрз или даже плачет. Хёкджэ не торопится с ответом, продолжая рассматривать сгорбленную фигуру молодого человека перед собой. — «Я определённо где-то видел его прежде… он заходил в собор?» — Да, я… — священник начинает было отвечать незнакомцу, но его «прихожанин» громко всхлипывает и, поднимая руку к своей голове, резко стаскивает капюшон, благодаря чему Хёкджэ наконец-то может рассмотреть молодого человека как следует. Мужчина с интересом оглядывает миловидного парня с удлинённым овалом лица, блестящими от слёз глазами, прямым ровным носом и тонкой линией губ. — «Я точно где-то его видел…» — Подождите… я Вас помню! — память не подводит священника, так как на ум сразу приходят два случайных прохожих, которые выбегали из подъезда несколько дней назад. Хёкджэ, несмотря на свой помутившийся от переживаний разум, отчётливо помнит белобрысого мужчину, который окликнул своего спутника, высокого неловкого парня, который даже запнулся на пороге — так он спешил, что даже не смотрел себе под ноги. Священник практически не вспоминал об этой случайной встрече, но теперь, когда один из этой странной парочки сам пришёл в собор и, более того, знает о том, как его зовут, то… — Конечно, помните… — у незнакомца дрожат губы и он снова начинает шмыгать носом, размазывая слёзы по своим щекам. — Это ведь я… мы… это ведь мы должны были убить Вас… — Что?.. — у Хёкджэ разом перехватывает дыхание, и он теряет самообладание, в оцепенении таращась на плачущего молодого человека. — «В голове не укладывается… эти люди… должны были убить меня? То есть, в Хинима стреляли именно они?» — Простите нас, пожалуйста, простите, — парень перед ним плачет навзрыд, закрывая лицо руками и крупно дрожа от охватившего его ужаса, который вместо него должен испытывать священник. — Я не хотел, я с самого начала говорил ему, что это плохо, что это грех, но… Отец Ли, простите нас, мы так виноваты! — За что же мне вас прощать? — Хёкджэ сам не замечает, как его голос становится сухим и неприятным, как будто царапающим горло, а его выражение лица становится настолько хмурым, что даже надбровные дуги начинают побаливать от напряжения. — За то, что по вашей вине пострадал невинный человек? За то, что он до сих пор не может прийти в себя и, возможно, на волоске от смерти? За что именно мне следует прощать?! Священник не слышит, что из-за охвативших его эмоций мужчина переходит на крик, не стесняясь того, что на громкие звуки могут подойти и другие служители собора — в голове Хёкджэ только одна мысль: «Они стреляли в Хинима. Именно они стреляли в Хинима. Я никогда их не прощу за это…» — Отец Ли, я умоляю Вас, выслушайте меня, — молодой человек падает на колени и пытается прикоснуться к руке священника, с ужасом наблюдая за тем, как Хёкджэ отшатывается от него, как от прокажённого. — Нам очень стыдно из-за того, что произошло с Вашим другом. Я… не было ни дня, чтобы мы не сожалели о том, что натворили. Мы бы очень хотели вернуть всё назад, но… — И Вы решили прийти на исповедь, чтобы покаяться в том, что стреляли в человека? — вскрикивает Хёкджэ, подскакивая на ноги, тем самым опрокинув стул, на котором он сидел. — Я даже не желаю знать, зачем Вы это всё сделали! Я бы мог простить, если бы вы устроили покушение на меня, но не на эту невинную душу! А что, если он умрёт? Как вы будете жить с этим грехом на сердце? — Отец Ли, прошу, выслушайте меня до конца, — парень плачет, вытирая слёзы краем своего пальто. — Мы совершили большой грех, я даже не посмею это отрицать. Но я молю Вас, если есть хоть какой-то способ исправить то, что мы натворили… чтобы Вы нас простили… — Как такое можно прощать? — Хёкджэ не желает даже думать о том, чему его учили всю жизнь. Священник совершенно не представляет, как можно оправдать желание лишить другого человека жизни, и уж тем более — попытку это совершить. Но молодой человек так дрожит, уже начиная захлёбываться своими слезами, что мужчина делает один шаг навстречу: всего лишь один шаг, чтобы успокоить свою совесть, которая изо всех сил взывает к его разуму и пытается убедить священника в том, что этого парня необходимо выслушать. — «Возможно, всё не так просто, как кажется…» — Хорошо, — шипит Хёкджэ сквозь стиснутые зубы и, поднимая стул, он садится в стороне от молодого человека, одёргивая подол сутаны. — Я Вас выслушаю, но не более. Говорите. — Благодарю Вас, отец Ли, — парень шмыгает носом и, поднимаясь на ноги, неуклюже плюхается на стул напротив священника, продолжая крупно дрожать. — Мы… мы должны были убить Вас, это правда. Нам… нам заказал Вас один влиятельный человек и предложил большую сумму денег. Цена была слишком заманчива, и он сказал, что проблем не будет, так как Вы живёте один… — Не нужно перекладывать свою вину на другого человека, особенно рассказывая об этом в доме Божьем, — презрительно фыркает Хёкджэ, чувствуя, что этот парень испытывает его терпение. — Раз уж Вы осмелились прийти сюда, ещё и ко мне лично, то рассказывайте только о своих грехах. — Да… да, простите, — миловидный молодой человек виновато опускает голову, стараясь снова не расплакаться. — Но это правда. Нам действительно заплатили большую сумму авансом за такое дело… но я клянусь Вам, мы колебались до последнего момента. Когда Ваш друг придёт в сознание, он подтвердит, что… — Не смейте упоминать его! — священник подаётся вперёд, так разъярённо глядя на парня, что тот тут же замолкает, обхватывая себя руками в немом ужасе. — И ничего касаемо вас он бы не стал подтверждать. Если это всё, что Вы хотели сказать, то… — Нет, святой отец, не всё… — высокий молодой человек снова всхлипывает, глядя слезящимися глазами на практически пылающего от гнева Хёкджэ. — Те деньги, что мы взяли за Ваше убийство… не принесли нам счастья. Они… словно жгли нам руки… потому мы отдали их на благотворительность, в детские дома. Перевели всю сумму, до последнего вона, Богом клянусь… — Да как Вы смеете поминать имя Господа всуе? — священник чувствует, что ещё немного — и он сам схватит «прихожанина» за грудки и, может быть, даже ударит. — «Это по их вине Хиним в коме! Это из-за них он не может очнуться!» — кричит он в своём разуме. — «Так для чего ты свёл меня с ними, Господи? Как я могу простить такое? Как я могу сказать, что Ты простишь такой страшный грех? Как я могу?.. Это же… это же Хиним…» — Простите, отец Ли, но я уже не знаю, к кому обратиться, — молодой человек практически воет от отчаяния и страха, заламывая руки и умоляюще глядя на Хёкджэ. — Если мы обратимся в полицию и признаемся… мы же… мы же пропадём в тюрьме… И ходить по земле с этим грехом невозможно, он так жжёт сердце и душу, что мы не можем спать, не можем дышать спокойно! Я каждый день молюсь, чтобы Ваш друг пришёл в сознание, и, если Вы сумеете нас простить, то мы бы попросили прощения у него лично… — Ни за что, — процедил священник, ощущая, как его переполняет ярость. — «Как они смеют просить о подобном, Господи?» — всё сочувствие к потерянным душам тут же улетучивается, и единственное желание, которое сейчас возникает у Хёкджэ — так это муки, страшные муки, которые должны посещать этих грешников, чтобы те в полной мере осознали то, что они совершили. Если до сей поры священник был уверен, что в ситуации Чхве Шивона и падших произошло какое-то недоразумение, что священнослужители не умеют и не могут проклинать других людей, то сейчас Хёкджэ ощущает, что ему хватит на это сил, было бы желание. — «Давай», — шепчет ему неведомый голос, словно подталкивая к этому решению. — «Ты же можешь. Заставь их гореть». — «Но…» — совесть священника продолжает упорствовать и отстаивать всё то, во что Хёкджэ верил все эти годы. — «Проклинать людей — это грех, большой грех… Нужно быть милосердным к заблудшим душам, особенно к таким…» И эти две стороны, каждая из которых настаивает на своём, как будто разрывают голову священника на части, отчего он еле слышно скулит, чем пугает молодого человека перед собой ещё больше. — «Хиним…» — из последних сил мужчина зовёт падшего, которого он действительно начал считать своим ангелом-хранителем. — «Помоги мне устоять, Хиним… Я не могу простить их… но и погубить их не хочу. Молю тебя, помоги мне…» — Что же нам делать, святой отец? — совсем тихо спрашивает парень, едва ли не начиная заикаться после всех пролитых слёз. — Только Вы можете помочь нам исправить наши ошибки… Вы только скажите, что нам делать, молю…. Хёкджэ замирает на месте, не решаясь ничего отвечать, так как ему начинает казаться, что в этой комнатке есть кто-то третий: кто-то невидимый и неосязаемый как будто касается его коленей, отчего священник ощущает лёгкую прохладу, волнами переплетающуюся с теплом, в котором он так сейчас нуждается. И вместе с этим прикосновением Хёкджэ становится легче дышать: его плечи расправляются, как будто обретая былую силу и уверенность, а стойкое убеждение в том, что истинно и правильно, словно укрепляется в разуме священника — теперь он не сомневается, что поддаваться спонтанному порыву и проклинать кающуюся душу, это ужасный грех, пожалуй, даже больший, чем тот, что совершили эти люди. Мужчина продолжает молчать, но по выражению лица молодого человека он понимает, что выглядит гораздо спокойнее, как будто с ним сейчас говорит Господь. Но Хёкджэ уверен: к нему сейчас пришёл не Бог, а… — «Это ты, Хиним», — с облегчением думает священник, застывая на стуле и боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эти едва ощутимые касания неведомого гостя. Хёкджэ готов даже зажмуриться, чтобы представить, что падший действительно рядом с ним: с колен это едва ощутимое холодное прикосновение переходит на руки, а затем на плечи, как будто таинственный гость обнимает священника со спины, неощутимо, как лёгкое дуновение ветерка. И благодаря этому прикосновению священник всё больше думает о том, что сам Хиним наверняка бы простил этих двоих. Внезапно всё встаёт на свои места: мужчина теперь уверен, что Хиним отправил его в магазин именно потому, что знал о покушении, и старался уберечь священника от опасности. За это Хёкджэ также имеет полное право злиться, так как именно об этом они договаривались с падшим — доверять друг другу и сообщать больше информации, но, положа руку на сердце, священник уверен в том, что на месте Хинима он бы поступил точно также. — «А что бы ты делал на его месте?» — вчерашний вопрос Чонуна относился немного к другой тематике, но сейчас он так уместно вписался в ситуацию, что не задуматься об этом мужчина попросту не может. — «Я злюсь на тебя, но… только потому, что я бы и сам отдал жизнь за тебя, не сомневаясь. И злюсь я только потому, что сейчас не имею возможности крепко обнять тебя и сказать тебе об этом… но ведь ты слышишь меня, правда?» Хёкджэ не получает ответа сию же секунду, ровно как и молодой человек перед ним больше ничего не говорит, покорившись судьбе и дожидаясь решения священника, о чём снова вспоминает усталый мужчина. — «Что мне делать, Хиним?» — священник снова задаёт этот вопрос в своей голове, как будто глядя сквозь парня, сидящего напротив. — «Дай мне ответ, направь меня, потому что я не знаю, как обрести в себе смирение и простить их за то, что случилось с тобой…» Но при этом часть горечи словно проходит: священнику легче принять взвешенное решение, которое должен принять истинный служитель собора, положивший свою жизнь на алтарь служения Господу, во имя спасения грешных душ. — «Я должен их простить, так гласят наши заветы», — думает Хёкджэ, отчаянно взывая к падшему, словно ухватываясь за ту тонкую нить, которая связывает его и Хинима. — «Но мне до сих пор тяжело и больно всё это принимать, так как я обрету силы на прощение, и уж тем более — как я попрошу Господа о прощении для них?» Едва ощутимое прикосновение к плечам священника становится как будто более родным и тёплым, словно мужчину кто-то не просто приобнимает сзади за плечи, а даже плотно прижимается к нему со спины, стараясь привнести в эти сумбурные мысли Хёкджэ хоть немного спокойствия, заботы и некоего порядка, который и поможет разложить все правильные и неправильные мысли по полочкам. — Я слышу тебя… — шепчет священник, догадываясь, что этим прикосновением желает сказать ему падший. — Я прощу их, хоть это и непросто… Я слышу…. — Что Вы сказали, святой отец? — молодой человек перед ним нервно заикается, робко глядя на мужчину, говорившего в пустоту. — Я… так что нам делать? Прикосновение исчезает, словно его и не было, и Хёкджэ разочарованно вздыхает, осознанно рассматривая парня перед собой. — «Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго…» — проносится в голове священника, когда он начинает смотреть на преступника уже совсем другими глазами. Сейчас Хёкджэ понимает, насколько молодой человек измотан грехом, который они с подельником совершили, и священник снова вспоминает о сочувствии, которое ему следует проявить, и в то же время мужчина думает о том, что он не знает, действительно ли второй преступник испытывает чувство вины и тоже желает любой ценой вымолить у Господа прощение. Но первый шаг к праведной жизни уже делает хотя бы один из них, и Хёкджэ совершит грех, если оттолкнёт эту заблудшую душу в пучину терзаний. — Я не могу сказать, что прощу вас здесь и сейчас, — медленно произносит Хёкджэ, и молодой человек снова испуганно вздрагивает, видимо, решая, что для него это — отказ, окончательный и бесповоротный. — Но если Вы действительно отдали все деньги на благотворительность и сожалеете о том, что совершили…. Вам предстоит нелёгкий путь, чтобы Господь простил вас. — То есть…. Вы простите нас, отец Ли? — во взгляде миловидного парня затеплилась надежда, и он порывисто кидается к священнику, но тот резко выставляет руку перед собой, не разрешая преступнику прикоснуться к нему: — Я не буду заявлять на вас в полицию и не желаю вам зла. Что касается той невинной души…. Я не знаю, как он поступит, когда очнётся, и не знаю, захочет ли он видеть вас. Но если действительно желаете покаяться в совершённом, то вы должны ступить на путь покаяния: посещать службы, быть искренними на исповеди, и, конечно же, непрестанно молить Господа о прощении. Это единственный путь, по которому вы можете пройти, чтобы спасти свои души. — Да. да, я всё понял. Благодарю Вас, отец Ли, — молодой человек снова хочет расплакаться, и Хёкджэ, не желая, чтобы этот парень продолжал корить себя здесь в одиночестве, когда преступление наверняка совершали двое, он — и тот более смелый белобрысый мужчина, как можно спокойнее произносит: — Но вам нужно делать это вместе. Один Вы не сумеете покаяться за двоих, сын мой… — Чжоуми, — несмело поправляет его миловидный парень, часто кивая и доставая из кармана носовой платок, чтобы не вытирать нос рукавом пальто. — Я всё понял, святой отец. Храни Вас Господь за Вашу доброту…***
После этой странной встречи Хёкджэ не может найти себе места: тот молодой человек, Чжоуми, уже ушёл, других прихожан в очереди на исповедь больше нет, но священник так и сидит на месте, не решаясь подняться. В голове у Хёкджэ сейчас так много мыслей, что он решает обдумать всё произошедшее непосредственно на этом самом месте, куда одновременно явились и преступник, который безусловно говорил правду, что священник понимал по его движениям, тону голоса и обречённому взгляду, — и сам падший, как полагает Хёкджэ, чтобы своим присутствием подтолкнуть мужчину к верному решению и не дать ошибиться. — Да, Хиним бы не пожелал, чтобы я на кого-то настолько озлобился, что… — бубнит священник себе под нос, неожиданно осекаясь и начиная смотреть перед собой, туда, где только что сидел тот «прихожанин». — Если эта встреча не случайна, то что, если… Хёкджэ хорошо помнит слова бывшего Хранителя Памяти, а, если быть точными, его предположение: «Возможно, Хиним не может очнуться, потому что не выполнено какое-то условие». Сейчас, зная того, кто причастен к тому, что падший лежит без сознания, мужчина видит толк в словах Чонуна, но они же наводят его на совершенно противоположные мысли: «А что, если то прощение, в котором нуждались эти преступники, не мешало Хиниму проснуться, а… не давало уйти?» Священнику страшно даже думать об этом, но факты налицо: падший не мог прийти к нему в виде какого-то невидимого духа, если он уже переродился в Ким Хичоля. Остаётся вариант, что… — «Что… он переродился, чтобы умереть, защищая меня? И… возможно, так он пришёл… проститься?» От мысли об этом Хёкджэ даже не замечает, как сам начинает плакать: тихие всхлипы становятся всё громче, а крик, зарождающийся в глубине горла, отчаянно желает прорваться наружу. — «Ты не мог уйти так, просто попрощавшись со мной тут, правда?! Ты же не мог так поступить со мной, не дождавшись меня в палате, Хиним?!» — мужчина понимает, что обманывает сам себя, так как наверняка падший счёл бы это единственно верным решением — чтобы не священник первым застал его… тело. — Мне нужно…. Мне срочно нужно… — бормочет Хёкджэ и поднимается на ноги, неуклюже пошатываясь. Добираясь до выхода из комнатки, он понимает, что сутана в попытках как можно быстрее прийти в больницу, будет только мешать и даже душить священника в области горла, потому Хёкджэ тут же скидывает её с себя, неаккуратно кидая этот элемент своего облачения на скамейку в углу комнатки, оставаясь в своём белом свитере и классических брюках. Так, сбросив лишний груз, сразу становится легче идти: шаг можно сделать шире, и ноги не запутываются о длинный подол сутаны. В общей части собора удивительно пусто: другие священнослужители либо собрались вместе, чтобы обсудить то, что неразговорчивый прихожанин провёл около получаса с отцом Ли в комнате для исповеди, либо же они решили, что Хёкджэ уже ушёл, и можно заниматься своими делами, а расспросить его позднее. В любом случае, священника устраивает то, что никто не задаёт ему вопросы, на которые Хёкджэ не сможет ответить прямо сейчас. Он движется к выходу из собора, как одержимый, потому что хорошее воспитание не позволяет ему побежать в доме Господа, как мальчишке по стадиону, ведь такое поведение крайне непозволительно, особенно для священнослужителей. Но на улице всё меняется: Хёкджэ даже не оборачивается на собор, когда ступает на асфальт. Он едва успел вспомнить про своё пальто, но на то, чтобы закутаться в шарф или взять с собой свою сумку совершенно нет времени. Хёкджэ даже забывает про то, что до больницы Асан можно доехать на автобусе — он срывается с места и бежит по улице, порой натыкаясь на случайных прохожих и невольно даже расталкивая их со своего пути, настолько священник спешит. — «Только бы успеть, только бы успеть», — Хёкджэ думает только об одном, пока бежит по улице, не обращая внимания на прохожих, которые провожают его удивлёнными взглядами. — «Только дождись меня, Хиним, я умоляю тебя, только дождись…» Священник так взволнован, что все молитвы вылетают из его головы, хотя он должен знать их наизусть — настолько Хёкджэ страшно думать о том, что падший может уже не проснуться. Ему едва хватает сил, чтобы не падать от усталости по дороге, ведь каждый раз, когда Хёкджэ думает, что не сможет пробежать больше ни метра, то он упрямо стискивает зубы и повторяет про себя: — «Ещё немного — и я буду на месте. Это ради Хинима. Я не могу опоздать…» В больнице священник практически взлетает по лестнице на нужный этаж и мчится к палате, игнорируя то, что в отделении непривычно суетливо: доктора и медперсонал снуют по своим делам, слишком занятые, чтобы обращать внимание на взъерошенного мужчину, из-за своего свитера издалека слишком напоминающего доктора в медицинском халате, чем посетителя. Не обращая внимания на суматоху, Хёкджэ добегает до палаты и рывком открывает дверь, с ужасом наблюдая вместо койки с неподвижным пациентом и приборами, подключенными к его телу — абсолютно пустое место, которое явно готовят для какого-то следующего пациента. В палате не осталось ни приборов, поддерживающих жизнедеятельность, ни каких-либо следов пребывания в ней Хинима, известного в этой жизни как Ким Хичоля — совсем ничего. — Я опоздал… — шепчет Хёкджэ себе под нос, медленно оседая на пол, не успев ухватиться рукой за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. — Я всё-таки опоздал, Хиним… А после мужчина срывается на душераздирающий крик.
