LX.
8 января 2021 г., 02:02
Хиним растерянно оглядывается, пытаясь понять, где он оказался. Последнее, что падший помнит — так это холод в груди из-за пули, попавшей в тело Хинима, и из-за большой потери крови, которую почему-то падший был не в силах остановить. Также он помнит тёплые руки Хёкджэ, что склонился над ним, судорожно прижимал руки к ране, и что-то кричал, вперемешку со слезами, которые стекали по щекам священника. — «Стоп… Хёкджэ?!»
Падший торопливо оглядывает себя, чтобы убедиться, что он выглядит также, как раньше — никаких ран от пуль на нём нет, одежда не запачкана кровью, и, более того, на нём под тёмным пиджаком не белая рубашка Хёкджэ, за которую Хиним уже не знал, как будет объясняться перед священником, а его чёрная облегающая футболка, в которой падший был столько, сколько себя помнил, с самого первого момента существования себя в качестве души «между мирами» — не потусторонний, но и не живой в полной мере. Не то, и не другое, сплошное недоразумение.
— Так, я всё-таки сумел восстановиться, — одобрительно произносит падший, когда его осмотр оканчивается удовлетворительно и Хиним убеждается в том, что никаких новых ранений у него не предвиделось. — Приятная новость. Но где я? И где Хёкджэ?
Хиним уверен, что место, где он находится, падшему незнакомо — вокруг лишь однотонное пространство, в котором смутно определяются верх и низ, благодаря хоть какой-то присутствующей тут гравитации, и тишина, что и это начинает волновать по-настоящему: черноволосый падший старательно принюхивается, пытаясь убедить себя в том, что его чувства подводят Хинима, ведь, несмотря на незнакомый запах пустоты и странную обстановку, которую падший определённо не помнит, лидеру среди падших начинает казаться, словно он здесь уже был, но когда-то очень давно, слишком давно, чтобы помнить об этом. — «Какой-то отголосок моей прошлой жизни?..»
— Неудивительно, что это место кажется тебе знакомым, — раздаётся голос позади Хинима, отчего падший резко оборачивается, желая выяснить у говорившего, что здесь происходит, но, узнавая человека перед ним, Хиним в полном ужасе отшатывается назад, на несколько шагов, не отводя своего взгляда:
— Нет, этого не может быть… Йесон?
Перед ним действительно Йесон, падший в этом не сомневается: мужчина, что подходит к нему, в точно такой же одежде, в какой он был в сущности падшего — в чёрной рубашке с цветочной отделкой и классических брюках. Также у Йесона по-прежнему тёмно-серые волосы, практически не уложенные и даже, напротив, немного встопорщенные в некоем сумбуре. Ну, и вдобавок, мужчина точно также смотрит на Хинима — с интересом, любопытством и знанием того, что для самого падшего пока закрыто.
— Йесон… это правда ты? — бормочет Хиним, отказываясь верить в происходящее, как будто его собственные глаза могут его обмануть. — Но… разве ты не отправился в новую жизнь, как и другие? И если ты здесь, то…
— Нет, я не Йесон, — мягко произносит мужчина, который выглядит как его старый друг, что окончательно сбивает падшего с толку. — Постарайся успокоиться. Я просто принял облик человека, которому ты доверяешь. Так будет проще для нас обоих.
— Подожди, но кто ты такой?.. — если бы Хиним был в облике собаки, то он бы обязательно вздыбил загривок — настолько недоверчиво он осматривает пришедшего, стараясь принюхаться и не скрывая своего подозрения в отношении незнакомца. — «Неужели демон?»
— Нет, я не демон, — мужчина, так похожий на Йесона, негромко смеётся, разводя руками в стороны. — Сюда им нет пути. Ну, только если искренне пожелают исправиться, но таких я пока не наблюдал.
Хиним замолкает, оглядывая незнакомца и пытаясь понять, что происходит здесь и сейчас. — «Я определённо не в обычном мире», — понимает падший, продолжая рассуждать и не обращая внимания на то, как терпеливо ждёт его собеседник, не выказывая никаких недовольств. — «В Чистилище мне доступа нет, в Аду бы не было так спокойно… так где я?»
— Важнее не то, где ты, а то, что тебе нужно сейчас понять, чтобы решить, куда двигаться дальше, — мужчина продолжает говорить мягко и неспешно, и это, на удивление, веселит падшего, что тот не может сдержать насмешливого фырканья:
— Может, ты всё-таки Йесон, и тебе отшибло память? Уж больно привычными загадками ты говоришь.
— Чтож, я рад, что хоть чем-то сумел расположить тебя к себе, — незнакомец мягко улыбается, протягивая к падшему руку, ладонью вверх. — Хотя у тебя всегда было довольно странное ко мне отношение. Идём, нам нужно поговорить.
В этот раз слова незнакомца так похожи на то, что всегда говорил Хёкджэ другим падшим, когда старался завоевать их доверие, и это так напоминает доброго и сопереживающего священника, что Хиним не может не откликнуться: падший медленно протягивает руку и едва касается ладони незнакомца, после чего последние слова расставляют всё по своим местам, одновременно с этим тёплым прикосновением, после которого Хинима как будто осеняет вспышка света. Сопоставляя все факты, падший несколько секунд откровенно тормозит, неподвижно рассматривая незнакомца, а после практически отпрыгивает назад, отдёргивая руку и начиная почёсывать свою ладонь, не зная, как именно продолжить разговор после своего вопроса:
— Так… ты и есть Бог?
Мужчина, так похожий на Йесона, не отрицает предположение Хинима, и не спешит прояснить ситуацию — он лишь улыбается ещё шире и чуть наклоняет голову набок, наблюдая за оторопевшим падшим:
— Неужели ты разочарован?
— Да, — выпаливает Хиним, тут же прикусывая язык, так как понимает, что он определённо сказал что-то не то, так что нужно срочно исправиться. — Нет… не знаю. Вообще, я ожидал большей… святости, что ли. Всё-таки Хёкджэ так чисто и искренне верит в тебя.
— Чтож… — мужчина, который оказался Богом, почему-то не переводит разговор на одного из своих самых преданных верующих — и это настораживает Хинима, но пока он продолжает молчать, слушая, что ему говорят. — Верить можно по-разному, верно?
С этим падший не может спорить, так как видел это своими глазами, как по-настоящему свято верит в Бога Хёкджэ, как маньячно, практически до безумия — патриарх Чхве, и как обретали веру в Господа падшие: либо с самым искренним любопытством, как Мин, Гренка, Кю-а и Ёнун, либо с пониманием и принятием происходящего, как Итук и Йесон. Думая об этом, Хиним не может не усмехнуться. — «Да, всё-таки многовато детей было в моём попечении…» Но вслух он произносит совсем другое, так как безумно переживает за других падших и потому отчаянно желает знать правду:
— Да, это верно. Я видел эту разницу в своих ребятах, которых ты, кажется, простил. Ведь простил? Они же не здесь, правда? Они… переродились? Они обрели себя в новой жизни?
— Они не здесь, — мужчина перед падшим согласно покачивает головой и приглашающе указывает рукой куда-то вдаль, призывая Хинима следовать за ним. — И они действительно обрели себя в новой жизни.
— Как хорошо… — падший вздыхает с явным облегчением, не замечая, как собеседник наблюдает за ним, с плохо скрываемым интересом, так как Хиним тут же нагоняет мужчину и идёт рядом с ним, не особо глядя по сторонам и мало интересуясь тем, куда они, собственно, направляются. — Они же будут в порядке?
— Время покажет, — довольно уклончиво отвечает мужчина, покачивая головой и как будто избегая прямого ответа, что совершенно не устраивает падшего, потому ему приходится прибавить шаг, чтобы нагнать собеседника и потребовать от него конкретику:
— Не увиливай. Ты знаешь всё и обо всех. Ни к чему отпираться. Я должен знать, что у ребят всё будет хорошо.
— Даже если не будет, ты сейчас всё равно не сможешь ничего изменить. Твой долг выполнен, — мягко парирует собеседник падшего, продолжая неторопливо идти куда-то вперёд, смотря по направлению движения и как будто сосредоточившись на чём-то далёком, что видимо только ему. — При этом ты забываешь об одной очень важной детали.
— Это мой долг — оберегать их, так что это уже будет моей заботой, что я могу изменить, а что — нет, — Хиним нетерпеливо перебивает говорившего, чувствуя, что этот разговор нравится ему всё меньше и меньше. — Даже если ты ведёшь к тому, что я умер окончательно. К такому повороту судьбы я вполне был готов, правда, не так скоро. Ну и о какой детали я забываю?
— А ты ещё не догадался? — мужчина поворачивает голову, внимательно оглядывая падшего, который растерянно почёсывает свой затылок на ходу. — Свободный выбор. Люди всегда сами решают, что им делать, несмотря на то, что они просят советы и подсказки.
— Да, это верно, — Хиним признаёт правоту своего собеседника, даже несмотря на то, что вопросов у него меньше не становится, а даже наоборот, их становится ещё больше, чем прежде. — Но если ты дал людям свободный выбор… тогда для чего людям нужен ты?
— А кто сказал, что я должен быть нужен всем людям? — вопрошает мужчина, причём падший видит, что вопрос с явным подвохом, так как его собеседник ехидно улыбается — и это невероятно злит Хинима, привыкшего быть в курсе происходящего. Но при этом падший не может не согласиться с тем, что в вопросе есть свой толк — практически то же самое Хиним столько времени пытался объяснить Хёкджэ, разве что другими словами и с немного иным посылом. Но свой конфликт на этой почве священник и падший разрешили крайне быстро — Хёкджэ доказал, что уважает верования других, и также ему не важно, верит ли его собеседник в высшую силу или же он атеист, если человек живёт по совести и не желает причинять другим зла. Но то, что похожий вопрос будут задавать самому Хиниму — этого он никак не мог предугадать.
— Звучит, конечно, разумно, — осторожно произносит падший, стараясь не выдавать своего смятения из-за нахлынувших на него воспоминаний. — Но ты же знаешь, что мне этого мало. Это не ответ.
— Тогда я постараюсь объяснить подробнее, — собеседник даже не злится за такой назойливый интерес Хинима, он как будто, напротив, сам говорит загадками, чтобы увлечь падшего и вынудить задавать необходимые вопросы. — Я могу направить того, кто ждёт от меня помощи. Но я не вмешиваюсь, если я не нужен. Люди думают своей головой, ведь они самостоятельны, а не марионетки в моих руках.
— Вот хорошо, что Хёкджэ этого не слышит, — бубнит Хиним, ощущая неловкость из-за того, что его собственные догадки ему практически разжёвывают, как маленькому ребёнку. После этих слов собеседник словно осекается, остановившись на месте и с любопытством взглянув на падшего:
— Хёкджэ? Почему же?
— А разве это не очевидно? — падший не может отказать себе в удовольствии также ответить мужчине на манер загадки, создавая интригу и даже не задумываясь о том, с кем именно он говорит. — Он верит, что ты сопровождаешь каждый его шаг и постоянно ищет твоего одобрения и поддержки. Ты нужен ему, но это ты и сам знаешь, ведь так?
— Хёкджэ… — задумчиво произносит собеседник падшего, неспешно продолжая свой путь. — Что ты думаешь о нём?
Хиним не сразу отвечает на этот вопрос, не потому, что не знает, что сказать — падший уверен, что он думает о Хёкджэ исключительно в хорошем свете, и всегда думал о нём именно так, даже когда у них были временные разногласия и ссоры. Падший помнит, что как бы они не ругались, во время кратких, но эмоциональных вспышек гнева он сам просто отступал назад, не желая обвинять Хёкджэ в происходящем. Священника в принципе было трудно обвинить хоть в чём-то, особенно когда он стоит перед тобой, такой смиренный и блаженный, с неуклюжей улыбкой, к которой мужчина явно не привык, но которая придаёт его лицу особенное очарование.
По негромкому покашливанию его спутника Хиним понимает, что от него ждут ответа, потому, немного помявшись, он осторожно произносит:
— Хёкджэ…. Он удивительный. Он сумел правильно попросить тебя помочь ребятам…
— Ты думаешь, для этого должен быть какой-то единственно верный способ? — мужчина вопрошает со снисходительной улыбкой, и это выражение лица падшему совершенно не нравится, потому он спешит поправиться, чтобы высказаться о Хёкджэ правильно, именно так, как священник этого заслуживает:
— Я хочу сказать… он сумел привести парней к свету. К тебе, и это во многом изменило их устои и поведение. Они перестали отчаиваться и обрели надежду. Я же не слепой. Хёкджэ им дал то, что никогда не сумел бы дать я.
— Но ты тоже многое сделал для них, — мягко напоминает ему собеседник, не перебивая и определенно стараясь, чтобы падший выговорился или же добрался до какой-то определенной мысли, которую он никак не может ухватить. — Разве не ты оберегал их всеми силами? Принять расплату вместо них — это довольно смелый поступок.
— Мне эти крылья все равно бы никакой пользы не принесли, — Хиним коротко отмахивается, не воспринимая эту похвалу всерьёз. — Ну и как я мог иначе? Я старший, я за них отвечаю… ну и по моей вине эта расплата и произошла. Но раз они в порядке, то лучше…
— Да, давай лучше вернёмся к Хёкджэ, — соглашается собеседник падшего, продолжая неторопливо идти куда-то вперёд, заложив руки за спину. — Что ещё ты можешь о нём сказать?
— Пожалуй, самое очевидное и известное тебе, — фыркает Хиним, спеша за своим спутником и уже не задаваясь вопросом, где он находится, так как разговор приобретает более интересные стороны. — Он не отказывает другим в совете и поддержке, он ценит жизнь и право любого человека на жизнь по совести, на искупление их грехов и на возврат заблудших душ к праведной жизни. Он продолжает искать в людях хорошее, даже когда ничего хорошего там не осталось.
— Это кто же в твоём представлении такой безнадёжный? — с интересом вопрошает собеседник, потирая пальцами подбородок и хитро улыбаясь. — Неужто патриарх Чхве?
— Что? — Хиним тут же скалится при упоминании Шивона, но старается заставить себя успокоиться, так как понимает, что это — какая-то прямая провокация, которой он не должен поддаваться. — Нет, о нём я вообще стараюсь не вспоминать. Мне всё равно, что с ним будет, если он не….
Внезапно падший вспоминает все последние события, что с ним происходили: он помешал тем странным недопреступникам закончить их дело… убить Хёкджэ. — «Хёкджэ!»
— Постой, я как-то могу вернуться обратно? — Хиним начинает нервничать, наконец-то решаясь осмотреться, чтобы понять, где он находится. — Я передумал, я не готов умереть прямо сейчас. Я должен быть с Хёкджэ, ведь его жизнь в опасности! Что, если на него снова попытаются совершить покушение…
— Не попытаются, — собеседник кладёт руку на плечо падшего, прося его сохранять здравое состояние рассудка этаким жестом поддержки. — Не эти люди, не стараниями хорошо знакомого тебе человека, и совсем не сейчас.
— То есть, Хёкджэ сейчас в безопасности, — Хинима едва держат ноги от облегчения, которое он испытывает, узнав, что никто не собирается сейчас причинить вред доброму священнику. Но его радостные думы тут же прерывает возражающий голос:
— Не совсем. Тебе не следовало это знать, но раз Хёкджэ был чист своей душой…
— В каком смысле «был»?! — испуганно вскрикивает падший, отшатываясь и еле сдерживая желание схватить собеседника за одежду и сильно встряхнуть, чтобы получить все подробности здесь и сейчас. — С ним что-то случилось?! Он жив? Он в порядке?!
— Да, он жив и здоров, — мужчина спешит успокоить Хинима, согласно покачивая головой. — Я говорю «был», потому что его душа сейчас на распутье. И выбор, который ему предстоит, может во многом изменить будущее нескольких людей.
— О чём ты говоришь? — устало стонет падший, вцепившись пальцами в свои волосы и с усилием потянув густые пряди, как будто это поможет ему составить мысли в единую картину. — Какое распутье? Какой выбор? И почему ты не говоришь о том, как мне вернуться обратно к нему? Я не понимаю…
— Кажется, тебе нужно кое-что показать, — мягко произносит собеседник падшего, указывая рукой куда-то вперёд, на небольшой сгусток странных полупрозрачных нитей, напоминающий собой облако. — Идём. Мы почти пришли.
***
— Где мы? — устало вопрошает Хиним, когда он и его спутник наконец-то добираются до того самого странного облака, сквозь которое видны какие-то тёмные очертания, подозрительно знакомые падшему, но нечёткие, как будто он смотрит сквозь толстые стёкла с большими диоптриями. — Что я должен увидеть? Почему нельзя просто рассказать мне, что происходит с Хёкджэ? — Сейчас ты сам всё увидишь, — произносит мужчина и медленно проводит рукой над серединой этого облака, отчего картинка становится более чёткой и сфокусированной, как будто с глаз сдёрнули мутную пелену. — Взгляни сюда. Это место тебе хорошо знакомо. — Кажется, да… — Хиним, неуверенно приближается, опасливо касаясь поверхности облака, но его рука не проваливается сквозь него — падший как будто положил ладонь на стеклянный пол и смотрит на то, что происходит внизу, а видит он, как Хиним понимает спустя несколько секунд, собор Мёндон, а точнее, помещение для исповеди, в котором сидят два человека, какой-то прихожанин и Хёкджэ. Осознание, что вот он, отец Ли, живой и здоровый, заставляет падшего широко улыбнуться, так как часть его тревог исчезают сами собой. — «Ну привет, Хёкджэ…» Но радость быстро становится довольно тревожной: Хинима начинает беспокоить то, как выглядит священник, по-прежнему опрятный и сопереживающий прихожанам, но как будто потухший, еле сдерживающий себя от того, чтобы не расплакаться. Падший прижимает руку к поверхности облака и медленно проводит по ней ладонью и пальцами, как будто пытаясь прикоснуться к Хёкджэ и стереть из его разума все невзгоды и тяжести, что мучают этого доброго священника. — Что с ним? — еле слышно выдыхает Хиним, когда замечает краем глаза, что его спутник подходит ближе, тоже заглядывая в это странное облако. — Он такой подавленный… почему он так страдает? — Его душа сейчас мечется, — со вздохом произносит мужчина, снова убирая руки за спину и наблюдая за происходящим. — Можешь говорить громче, они нас не слышат. И Хёкджэ сейчас может легко погубить несколько душ, не только свою. — Что?! Хёкджэ?! — ахает падший, чуть ли не утыкаясь носом в поверхность облака, чтобы разглядеть Хёкджэ получше. — Почему? Он не может погубить чьи-то души… он попросту на это не способен… — Тебе знаком человек, который пришёл к нему? — вместо ответа мужчина указывает на собеседника священника, что продолжает плакать, не скрывая от Хёкджэ своих слёз. Не то, чтобы для Хинима это не было привычной картиной — прихожане довольно часто не выдерживают во время исповеди и порой начинают рыдать при священнике, но конкретно этот молодой человек, высокий, с миловидной внешностью, кажется падшему смутно знакомым. — Стой… да, я его помню, — медленно произносит Хиним, всматриваясь в образ парня, которого падший точно видел совсем недавно, а, если быть совсем точным, то в квартире Хёкджэ, когда этот молодой человек и его более смелый напарник решили совершить наёмное убийство доброго священника по заказу одного не самого благонадёжного, как оказалось, человека. — Подожди… его напарник убил меня, перепутав с Хёкджэ. Но… что он делает в соборе? Неужели он решил закончить начатое?! Хёкджэ в опасности? — Нет, он здесь для другого, — собеседник падшего мягко перебивает его, покачивая головой в знак отрицания предположений Хинима. — Он пытается попросить у Хёкджэ прощения за то, что он и его любимый человек сделали. Ну, и также он хочет найти свой путь к свету, отчасти благодаря тебе. — Благодаря мне? — падший нервно смеётся, скептически оглядывая мужчину, который так походит на Йесона, что даже неловко становится, до неприятного неловко, а после возвращаясь взглядом к Хёкджэ и его посетителю. — Не говори глупостей. Я просто увидел, что он сомневается — и воспользовался этим. Жаль, что мне не хватило совсем немного времени, чтобы переубедить их, но зато они испугались и сбежали, так что Хёкджэ был вне опасности. Если сейчас они решили исправиться, то пусть он и приведёт их к тебе, как и всегда. — Да, Хёкджэ всегда вёл людей к свету, — собеседник медленно кивает, снова убирая руки за спину и еле заметно вздыхая. — Но не сейчас. — Что? Почему? — непонимающе вопрошает падший, но его спутник не даёт ему никакого ответа, после чего Хиним решает, что ему лучше всего будет самому прислушаться к разговору доброго и милосердного священника с неумелым преступником, который в полной мере осознал, какой грех он и его партнёр совершили. — И Вы решили прийти на исповедь, чтобы покаяться в том, что стреляли в человека? — священник начинает кричать, подскакивая с места и презрительно оглядывая «прихожанина». — Я даже не желаю знать, зачем Вы это всё сделали! Я бы мог простить, если бы вы устроили покушение на меня, но не на эту невинную душу! — Хёкджэ… — тихо шепчет Хиним, прислоняя ладони к поверхности облака, как будто желая пройти сквозь него, и утешить священника, заставить его замолчать, любым способом, только бы тот не наговорил непоправимых вещей. — Неужели ты так из-за меня… Не надо, Хёкджэ… Падший сам не замечает, как начинает скулить, как собака на привязи, которая видит вдалеке своего хозяина — Хиним уверен, что он лишён души уже очень давно, но что-то глубоко в его сердце тянет и болезненно колет, практически выворачивая все чувства и мысли наизнанку. — «Хёкджэ… мой Хёкджэ… почему ты так злишься? Почему ты так страдаешь?» — падший совершенно этого не понимает, так как он прекрасно помнит разговор, который был у Хёкджэ с Ёнуном. Да, священник говорил, что ему не приходилось самому принимать исповедь у какого-либо убийцы, но, судя по заветам и убеждениям Хёкджэ, Хиним никак не мог ожидать, что мужчина, который всегда старался оправдать и объяснить любой поступок, будет настолько… зол. — «Заставь их гореть», — Хиним отчётливо распознаёт эту мысль, которая промелькает в разуме священника, и начинает скулить ещё громче, прижимаясь к облаку едва ли не всем корпусом, как будто надеясь, что под его весом это стекло сломается и он сможет добраться до священника, чтобы уберечь его, укрыть от тех глупостей, которые тот начинает думать. Падшему очень хорошо знакомы эти слова, ровно как и то ощущение невероятной злости, которая возникает глубоко внутри, вконец разрушая хрупкий настрой чистой и искренней души. Хёкджэ, ослеплённый своей яростью и жаждой мести, выглядит настолько похожим на Шивона, что Хиниму по-настоящему становится страшно за душу священника. — Нет… — шепчет падший, начиная скребсти ногтями по поверхности стекла, даже не обращая внимание на этот противный, режущий слух звук. — Хёкджэ, только не это… Не надо, я прошу тебя… — Теперь ты понимаешь, о чём я говорю, — негромко произносит мужчина, стоявший рядом, который до этого безмолвно наблюдал за происходящим, никак не комментируя и не поясняя для падшего вещи, которые тот вполне смог понять и сам, как только замолчал и получше присмотрелся к поведению Хёкджэ. — В его разуме нет покоя, а значит, нет его и в душе. Ему… нелегко. — Он так мучается… — также тихо отвечает Хиним, не отводя взгляда от священника. Ему начинает казаться, что если падший хотя бы моргнёт, то Хёкджэ обязательно ляпнет что-нибудь сгоряча или совершит что-то непоправимое, с чем он будет не в состоянии справиться. Хиним отчаянно надеется, что священнику хватит терпения и смирения, чтобы пережить его смерть и простить этих двух неудачников, которые могут поплатиться за свою жажду лёгких денег и за их «простое» дело, которое оказалось вовсе не простым. — Он же не падёт, правда? Падший не получает утвердительного ответа, который хоть немного, но успокоил бы его, потому Хиним резко поворачивает голову в сторону своего собеседника, начиная жадно сверлить его своим пронизывающим взглядом, и видит, как мужчина снова очень тихо вздыхает, покачивая головой: — Сложно сказать. — Что значит «сложно сказать»? — падший практически давится воздухом от изумления и шока, но быстро заставляет себя вернуть самообладание, так как речь идёт о Хёкджэ, о том самом Ли Хёкджэ, который является самым искренним и чистым душой человеком из всех, кого Хиним мог бы найти на этом и том свете. — Он же так предан тебе! Он всегда доверяет тебе, он даже жизнь посвятил тебе, так почему ты не помогаешь ему?! Защити его от этих мыслей, избавь его от страданий! — Не могу, — мягко возражает мужчина, медленно разводя руки в стороны, как будто демонстрируя свою беспомощность. — Это его выбор, потому я не могу повлиять на его мысли. — Да ты смеёшься надо мной? — Хиним порывисто дёргается вперёд и хватает собеседника за плечи, сильно встряхивая его в порыве злости и обнажая при этом свои острые зубы. — Ты всё можешь! Неужели вся его вера была напрасна, если ты не желаешь помогать ему, здесь и сейчас?! — А ему нужна сейчас моя помощь? — негромко, но очень точно спрашивает собеседник, отчего падший замирает, шумно дыша, и тупым взглядом смотрит на то, как мужчина медленно касается его руки, словно прося отпустить его. — Ты сам видишь, он её не просит. Это как раз то, о чём мы говорили с тобой в самом начале — свободный выбор людей. И Хёкджэ сейчас сделает свой выбор, от которого будет многое зависеть, даже если он сейчас этого не понимает. — То есть, он справится? — Хиним тяжело дышит, нехотя отпуская мужчину и тут же оборачиваясь к облаку, торопливо всматриваясь в него, чтобы убедиться, что Хёкджэ ещё не совершил никаких ошибок. — Он сумеет принять правильный выбор и устоять? Он же всегда обращался к тебе за советом — и получал его… — Но сейчас другая ситуация, — мужчина подходит ближе к облаку, тоже начиная смотреть в самый центр, туда, где священник метается в муках выбора, пока преступник перед ним с полным отчаянием и страхом наблюдает за тем, как Хёкджэ уже практически начинает разговаривать сам с собой. — Если он даст волю гневу и поддастся этому порыву, то может произойти всё, что угодно. Он может пасть так низко, откуда подниматься попросту не захочет. И эти двое… они окончательно потеряют надежду. — Но он не может пасть, он же… это же Хёкджэ… — беспомощно произносит Хиним, нервно расхаживая из стороны в сторону и не зная, что ему предпринять. Внезапно падший замирает на месте и практически обращается в слух, так как Хиниму начинает чудиться голос Хёкджэ, такой явственный, как будто священник, как и раньше, обладает с падшим связью, благодаря которой может звать его из любой точки мира. — «Хиним…» — Пусти меня к нему, — выпаливает падший, резко оборачиваясь на своего спутника и глядя в его глаза. — Пожалуйста. Он зовёт меня. — Ты уже не между мирами, — собеседник покачивает головой, с сочувствием глядя на Хинима, и явно намереваясь отказать ему. — Мне очень жаль, но… — «Помоги мне устоять, Хиним…» — новая мольба священника снова отвлекает внимание падшего на то, что происходит в реальном мире. Метнувшись к облаку, Хиним испуганно смотрит на Хёкджэ, который сейчас борется с добром и злом в своей душе, и, по всей видимости, начинает уступать той стороне, которая не принесёт ему никакого реального облегчения, а вместо этого уведёт ещё глубже во мрак. По телу падшего проходит дрожь, его начинает лихорадить, и бросает то в жар, такое позабытое чувство, то в холод, и Хиним понимает, что ему не просто нужно быть рядом с Хёкджэ — он должен быть рядом. — Прошу тебя, — хрипло произносит падший, нервно переступая с ноги на ногу. — Хотя бы ненадолго. Пусть он не увидит меня, если нельзя, но пусти, как духа. Я ему нужен сейчас. Несколько секунд мужчина не отвечает Хиниму, внимательно рассматривая его, а после медленно кивает головой, поворачиваясь к облаку и проводя по нему рукой, после чего падший начинает ощущать запах горевших свечей, смирения и возвышенности — характерный аромат собора Мёндон, который Хиним очень хорошо помнит. С сомнением падший ещё раз бросает взгляд на собеседника, а затем, когда тот утвердительно покачивает головой, Хиним без раздумий кидается в освободившийся проход.***
Падший, оказавшись в соборе, в комнате для проведения исповеди, тут же встряхивается, как будто он вынырнул из воды, но разобраться в том, видит ли его Хёкджэ, времени нет — на Хинима разом обрушивается вся тяжесть страданий священника, которые тот пережил: его злость, потерянность, откровенное непонимание ситуации, съедающее чувство вины, весь объём которого падший пока понять не в состоянии, так как утратил свою силу, а также всю тяжесть той тоски, которую Хёкджэ не может подавить в себе, до сих пор. Падший принюхивается и прислушивается, неподвижно, чтобы его не разорвало от всех этих переполняющих эмоций, пока его взгляд не натыкается на священника, такого потерянного и как будто ставшего меньше ростом. — Как же ты выносишь всё это в одиночестве, Хёкджэ… — шёпотом, как будто боясь, что его услышат, произносит Хиним, и нерешительно придвигается ближе к священнику, не отводя от него взгляда. Хёкджэ не видит его, падший в этом уверен, но связь, образовавшаяся между ними, никуда не девается — священник по-прежнему чувствует его, поскольку тут же замирает на месте, опустошая собственные мысли от всего постороннего. Это не укрывается от падшего: его намётанный на детали взгляд ищейки сразу понимает, что Хёкджэ пытается понять, рядом ли Хиним и пришёл ли он на отчаянный зов священника. — Да, Хёкджэ, я здесь, я с тобой, — падший продолжает тихо говорить, подходя ещё ближе и, чуть помедлив, он опускается на пол, перед священником, и крепко обнимает сидящего мужчину за ноги, хотя прекрасно знает, что Хёкджэ его практически не почувствует. — Твой зов может вернуть меня даже с того света. Хиним негромко смеётся, поднимая голову и с опаской наблюдая за тем, как Хёкджэ таращится в пустоту, продолжая терзать себя муками выбора. Такой простой, казалось бы, вопрос для того отца Ли, которым падший его помнит — и невероятно тяжёлый для этого уставшего мужчины, который чувствует себя таким одиноким, брошенным всеми… Вдобавок вся эта злость из-за смерти Хинима, направленная на этих двоих глупых людишек, которая может перерасти во что-то поистине ужасное. Падший ощущает, как Хёкджэ борется в этой схватке между собственными убеждениями и решениями, и невольно начинает уступать, шаг за шагом, потому что… — «Потому что он так предан той связи, что была и остаётся между нами…» — Нет-нет, Хёкджэ, не сдавайся, — умоляюще шепчет Хиним, в панике переставая давать себе отчёт в том, что он делает: падший целует колени Хёкджэ, прижимается к его ногам и продолжает в свою очередь взывать к мужчине, чтобы тот хотя бы на мгновение ощутил падшего и понял, что он не одинок. — Хёкджэ, пожалуйста, прости их. Они дураки, я знаю, но я прошу тебя… не надо. Несколько секунд, за время которых Хёкджэ ничего не отвечает своему «прихожанину», для падшего сравнимы с тем сроком, который Хиним коротал во время кары — последствия проклятия всех падших. Хиниму становится очень страшно за душу Хёкджэ, изрядно потемневшую за все последние дни, но ещё поблёскивающую благодаря остаткам света, доброты и надежды, которые остались в сердце священника. — Я умоляю тебя… — тихим шёпотом просит падший, преданно глядя на священника и продолжая надеяться на то, что в сердце Хёкджэ ещё осталось немного того невероятно сильного духа, который сопровождал мужчину во время всех трудностей и невзгод. — Не бери грех на душу… Ты же… ты же сам себе потом не простишь… Пожалуйста, родной, я умоляю тебя… — «Это ты, Хиним», — понимает священник, и Хиним тут же поднимается на ноги, обрадованно закивав. Падший не забывает, что Хёкджэ не видит и не слышит его — Хиним, не желая отходить от священника даже на секунду, полагает, что священник продолжает чувствовать связь между ними, до тех пор, пока падший прикасается к нему, потому Хиним, придвинувшись ещё ближе, накрывает дрожащие руки Хёкджэ своими и старается как можно ощутимее сжать их, отчаянно желая, чтобы священник почувствовал его холодное прикосновение. — «Я здесь, Хёкджэ», — падший очень хочет сказать это мужчине, но не может. — «Что мне делать, Хиним?» — Хёкджэ продолжает задавать вопросы, на которые падший не может ответить прямо. — «Дай мне ответ, направь меня, потому что я не знаю, как обрести в себе смирение и простить их за то, что случилось с тобой…» — Прости их, Хёкджэ, — Хиним наклоняется к уху священника и жарко шепчет, со всей уверенностью, что мужчина сумеет принять правильное решение. — Приведи их к свету, я умоляю тебя…. Ради меня. Сделай это ради меня. Падший продолжает гладить Хёкджэ по рукам, осторожно обходит его со спины и мягко обнимает за плечи, надеясь, что все его силы, которые так бесполезны Хиниму в загробном мире, перейдут к священнику, поддержат его и помогут восстановиться физически, духовно, и в состоянии рассудка. Хёкджэ продолжает задавать один и тот же вопрос — что ему делать, как поступить, а Хиним не может подсказать ему более точно, потому продолжает обнимать мужчину, не задумываясь о том, что эти объятия отчасти унимают и какую-то часть его собственных тревог и беспокойств. — «Вот так стоять и просто обнимать его… это так успокаивает. И почему я не понял этого раньше?» — Я слышу тебя… — еле слышно шепчет Хёкджэ, наконец, побеждая мрак в своём сердце и отпуская всю ненависть к «преступникам», чтобы принять правильное решение. — Я прощу их, хоть это и непросто… Я слышу…. — Ты умница, — с облегчением выдыхает падший и, не выдержав, крепче обнимает священника, прижимаясь щекой к его щеке, и полагает, что теперь его время в этом мире закончено. — Я так горжусь тобой. Продолжай держаться света, Хёкджэ… — Теперь ты спокоен? — интересуется мужчина, который выглядит как Йесон, когда падший возвращается обратно, в незнакомую пустоту. Хиним вздыхает, наблюдая за тем, как Хёкджэ, приободрённый и преисполненный надежды и веры, поясняет тому самому высокому молодому человеку, что ему и его партнеру следует сделать, чтобы вымолить прощение и отпущение их грехов: — Он действительно их простил. Его душа в безопасности, и их, если я правильно тебя понял, тоже. — Он их простил, — загадочный спутник медленно покачивает головой, больше не глядя на поверхность облака, а повернувшись к падшему и внимательно рассматривая его. — А что насчёт тебя? — А я… — Хиним поджимает губы, наблюдая за тем, как искренне парень благодарит священника за его помощь и мягкий совет, нервно всхлипывая и дрожа, пока Хёкджэ продолжает с ним негромко разговаривать. — Знаешь… я тоже. Что сделано, то сделано. Только не дай им сбиться с пути. — Это хорошая просьба, — задумчиво комментирует мужчина, не отводя взгляда от падшего, который снова ощущает себя неуютно, под этим испытывающим взглядом. — Но ведь ты хочешь попросить что-то ещё, я прав? — Раз уж я умер, — тут же выпаливает Хиним, понимая, что если промедлит ещё хоть секунду, то потеряет остатки своей смелости, чтобы попросить Бога о том, что волнует падшего сейчас больше всего. — То позволь и дальше оберегать Хёкджэ. В любом состоянии, в каком разрешишь, как твой слуга. Любые условия, которые ты поставишь. Но позволь мне защищать его душу. Это единственное, что я так желаю. — Ну, раз так… — мужчина, который выглядит как Йесон, загадочно улыбается, приближаясь к падшему, а после мягко, но настойчиво толкает Хинима в грудь, опрокидывая его на спину. Но вместо падения на пол падший слышит хруст костей где-то в области спины, а он сам, так и не упав, как будто замирает в пространстве, не понимая, что происходит. Но знакомый до боли шелест и позабытая тяжесть в области спины заставляет Хинима обернуться и обомлеть от увиденного: его крылья, крупные, сильные и могучие, снова оказываются на своём месте, заново прирастая к отросткам, которые оставались на спине падшего, после расплаты за проклятие, которому оказались подвластны все падшие души. — Что… — Хиним не договаривает, зажмурившись от ослепительного сияния. Его крылья, угольно-чёрные, его потерянная гордость, стали белоснежными, сияющими, как выпавший снег. Падший удивлённо поворачивает голову к своему собеседнику, чтобы потребовать объяснений, но вместо этого он резко проваливается сквозь пустоту, камнем падая вниз. Последнее, что он помнит перед тем, как Хинима окутывает мрак — это мягкий голос его собеседника: — Раз так, то просыпайся, Хичоль.***
— Хёкджэ! Хёкджэ! — священник слышит сквозь свой крик, как Сонмин, невесть почему оказавшийся на этаже, подбегает к нему со спины и, что-то бормоча, пытается поднять его на ноги. Мужчина не желает вслушиваться ни в какие утешения, так как произошло самое страшное, что только могло случиться: он не успел. — … твой сотовый! — медицинский работник, придерживая ослабевшего священника за плечи, разворачивает его к себе и сильно встряхивает, заставляя Хёкджэ хоть немного прислушиваться к его словам. — Я звонил тебе! Он был отключён! Да послушай ты меня, в конце концов! — О чём ты? — устало хрипит священник, держась рукой за свою область сердца, поскольку ему кажется, что оно либо вот-вот выпрыгнет из груди, либо перестанет биться окончательно, так как изойдётся в бешеном темпе. — Телефон? Зачем тебе телефон? — Ты слышишь меня?! — рыженький парень продолжает то и дело трясти Хёкджэ, пока его взгляд не становится более осмысленным. — Твой друг! Он вышел из комы! — Что…. — от услышанного у мужчины снова подкашиваются ноги, и он чуть не валится на пол, но Сонмин, чуть ли не крякая от усталости, с трудом дотаскивает священника до коридора, до ряда стульев, и силой усаживает Хёкджэ, после приседая перед ним и заглядывая в его глаза, чтобы священник не отводил свой взгляд. — Тут такая суматоха была, — медицинский работник продолжает говорить медленно и чётко, чтобы понимать, что Хёкджэ успевает за ходом его мысли. — Он сам вышел из комы несколько часов назад. Хорошо, что в этот момент медсестра была в палате. Его тут же перевезли в реанимацию, так как он чуть не позабыл, как дышать. — Я… как он? — продолжает хрипеть Хёкджэ, чувствуя, что он уже не может сдержать поток слёз от этой новости. — Он... правда жив? Он в реанимации? Он в порядке? — Сейчас он стабилен, но под наблюдением, — мягко произносит парень, крепко сжимая дрожащую руку священника. — Давай ты сейчас отдышишься, и я отведу тебя к нему. — «Он жив. Он правда жив…» — лихорадочно думает Хёкджэ, оглядывая медицинского работника перед собой снова и снова. — «Слава Господу, он жив… Нужно ещё ждать? Нет, я больше не вынесу этой неизвестности…» — Н-нет… — Хёкджэ мотает головой, поднимаясь на ноги и едва не падая, но глядя так уверенно, что Сонмин не смеет ему отказать в этой просьбе. — Идём сейчас, пожалуйста. Я… я в порядке. Когда Хёкджэ наконец впускают в палату реанимационного отделения, поддерживаемого взволнованным Сонмином, мужчина едва не оседает на пол снова, когда видит, как бывший падший, действительно живой и здоровый, с интересом смотрит на него. — «Живой… он действительно живой…» — Я… буду за дверью, — Сонмин перекладывает руку священника на кресло, чтобы мужчина мог сесть туда, если ноги снова откажутся его держать, и тихо выходит из палаты, понимая, что он тут лишний. Хёкджэ мелко кивает головой, не оборачиваясь вслед рыженькому парню. — «Он поймёт… наверняка поймёт….» Хиним, как священник привык его называть, сейчас больше походит на падшего, чем в последние несколько дней: взгляд этого человека вполне осознанный, он лежит на койке, но уже может поднять голову и, хоть пациент и подключён к различным приборам, снова, он больше не кажется человеком, застрявшим между жизнью и смертью, из-за чего Хёкджэ сам не замечает, как плачет навзрыд, не контролируя себя. Хиним, или, если быть точным, Ким Хичоль, не мешает священнику лить слёзы, и ничего ему не говорит, продолжая с интересом наблюдать за ним. Это убивает в мужчине остатки надежды, немного омрачая радость этой встречи. — «Он не помнит… он ничего не помнит… но хотя бы он жив… Благодарю Тебя за этот дар, Господи…» — Ты можешь мне это объяснить? — казалось бы, незнакомый — и одновременно до боли родной человек приподнимает свою руку и с улыбкой демонстрирует священнику его чётки, которые Хёкджэ оставил в предыдущей палате, рядом с Хинимом. — «Наверное, Сонмин перенёс…» — думает Хёкджэ, зажимая рот рукой и покачивая головой. — «А действительно, как я это объясню?..» — Ну-ну, — пациент коротко смеётся, по-прежнему никак не подсказывая священнику, как себя вести рядом с переродившимся падшим, и закашливается, морщась от боли. — Как-то непривычно чувствовать что-то, кроме холода. — Что?.. — булькающим голосом переспрашивает священник, вцепившись пальцами другой руки в спинку кресла, чтобы не упасть. — Так ты… — Ну как я тебя оставлю, — с нежностью произносит Хичоль своим хриплым голосом, и протягивает руку к Хёкджэ, который тут же разревелся ещё громче, от долгожданного ответа и облегчения в его тоскующей по падшему душе. — Иди уже сюда, плакса…
