Protege moi.

      Первые дни после пробуждения Хичоля для Хёкджэ были крайне тяжёлыми, и это, на удивление, понимали все: это понимал Сонмин, невесть каким образом уговоривший своего начальника, главного врача детского отделения Ким Кибома, поручиться за Хёкджэ перед врачами отделения реанимации, чтобы священник мог находиться в палате круглосуточно; это понимали врачи и медицинский персонал, как будто не обращая внимания, что в палате, в которой восстанавливается пациент после ранения, операции и медицинской комы, из которой тот вышел сам, практически каким-то чудом, тихо-тихо сидит его единственный и постоянный посетитель; ну и это понимал сам Хичоль, куда же без него.       Бывший падший, к его удивлению, сохранил совершенно всю свою память: начиная с момента, до которого Йесон стёр ему воспоминания о прошлых жизнях, и до всего того, что происходило в потустороннем мире, откуда, как Хичоль полагал, так просто не возвращаются. Хичоль помнит всё: время, которое он провёл с другими падшими, помнит ту ошибку, которую он совершил, из-за чего его ребята стали прокляты патриархом Чхве, помнит всё, что связано с Хёкджэ — и помнит свою неожиданную встречу с Богом. Черноволосый мужчина не сомневается в том, что, отойдя от шока, Хёкджэ начнёт задавать ему вопросы, довольно непростые и связанные с верой, Богом и спасением Хичоля, которое оказалось самым настоящим чудом. Но сейчас священнику практически невозможно сосредоточиться хоть на чём-то, и в этом бывший падший его вполне понимает.       В самый первый день, как Хичоль открыл глаза, Хёкджэ совершенно обессилел: осознав, что падший действительно переродился, но сохранил свою память и пришёл в сознание, священник как будто утратил способность к речи — Хёкджэ только плакал, осев на пол перед койкой падшего, и сжимал его руку дрожащими пальцами, целуя ладонь пациента мокрыми от слёз губами.       — Хёкджэ… — Хичоль понимающе пытался позвать священника, очень осторожно и мягко, пытался привлечь внимание к своим словам, хоть и видел, что это бесполезно. — Ну, будет тебе… Всё же хорошо… Зачем снова плакать, Хёкджэ?       Но мужчине пришлось отойти от койки Хичоля, так как до вечера пациента постоянно посещали врачи и медицинский персонал, чтобы провести различные тесты и анализы и убедиться, что Ким Хичоль идёт на поправку и его жизнь вне опасности. Только поздним вечером Хичоля оставили отдыхать до утра и набираться сил, и тот наконец смог снова посмотреть на священника, что молча сидел в кресле, практически не мигая и таращась на бывшего падшего, как на приведение. Его покрасневший от слёз и усталости взгляд навёл Хичоля на одну мысль, которую он тут же решился озвучить, как будто догадываясь, что сейчас священник сделает абсолютно всё, о чём бы черноволосый пациент его не попросил здесь и сейчас.       — Ты ведь наверняка почти не спал, — задумчиво произнёс Хичоль, приподнимая руку и осторожным жестом подзывая Хёкджэ ближе. — Иди ко мне. Отдохнём до утра.       Испуганно вздрагивая, священник робко кивнул и, нерешительно подходя к койке, на которой пациент тут же принялся ёрзать, сдвигаясь к одному краю, Хёкджэ, помедлив, всё-таки забрался на предложенное ему место и съёжился на самом краю, с жадностью и как будто даже каким-то безумием рассматривая Хичоля, словно видел его впервые.       Хичоль уже несколько часов как хотел спросить, почему священник пришёл к нему без сутаны, с которой тот практически не расставался, почему тот оставил рядом с ним свои чётки, к которым мужчина не позволял прикасаться при любых обстоятельствах, и как так вышло, что Хёкджэ привёл один из его подопечных, рыженький парень с мелодичным голосом, Мин, хоть в этой жизни его зовут наверняка иначе. Бывший падший правда хотел всё это спросить у священника, расспросить обо всех переродившихся падших, пользуясь тем, что они остались наедине, но, глядя в эти напуганные глаза, Хичоль понял, что со всеми вопросами стоит обождать: Хёкджэ выглядит таким потерянным, словно… — «Словно он уже потерял надежду, что я проснусь», — догадался черноволосый мужчина. Для того, чтобы это понять, не нужно быть академиком или иметь семи пядей во лбу — Хёкджэ испытывал такие душевные мучения, которых Хичоль в жизни никому бы не пожелал, и мысль об этом крайне беспокойна и болезненна в сердце мужчины.       — Мне жаль, что я не смог вернуться раньше, — тихо произнёс бывший падший, протягивая руку и медленно поглаживая священника по его спутанным волосам, чтобы успокоить того хоть немного. — Но теперь у тебя всё будет хорошо, Хёкджэ, как я и обещал тебе.       — Всё уже хорошо, — прошептал Хёкджэ, неприкрыто ластясь к пальцам мужчины, закрыв свои глаза. — Ты жив, и это такое счастье… Спасибо тебе… Спасибо, что ты вернулся.

***

      — Сонмин присматривал за Генри, а он попросту вломился в твою палату. Так я с ними и познакомился, — рассказывает Хёкджэ спустя несколько дней, сидя около койки и кормя Хичоля обедом с ложечки, как бы тот не возникал, что он большой и самостоятельный. — Генри славный ребёнок, ты ему сразу понравился. Он часто сидел здесь, с тобой.       — Знаешь, вот последним твоим словам я совсем не удивлён, — насмешливо бубнит Хичоль, смирившись с желанием священника откормить его до веса небольшого поросёнка, и продолжает жевать пресноватый рис с овощами. — Ещё бы я ему не понравился — я же лежал и молчал. Не раздавал ему подзатыльники, не читал нравоучений… было бы странно, если бы при таком раскладе он отнёсся ко мне иначе. Но ты прав. То, что ребята так быстро находят друг друга… это удивительно.       — Ешь и не отвлекайся, — Хёкджэ тихо смеётся, легко шлёпнув пациента по руке салфеткой. — Это правда удивительно. Генри учится в классе Донхэ, так что наверняка скоро он познакомится и с Кюхёном. Тот от Донхэ почти не отходит, в свободное от работы время, конечно.       — А Кюхён, я надеюсь, не разучился скалить зубы и хамить? — усмехается мужчина, послушно решая сменить тему, чтобы не расстраивать священника. — Всё-таки он был моим любимчиком. Я не прощу Донхэ, если окажется, что малыш стал совсем ручным щеночком.       — Не разучился, не волнуйся, — Хёкджэ с улыбкой покачивает головой, отставляя пустую тарелку на тумбочку и протягивая Хичолю кружку с чаем, к счастью для мужчины, прекрасно понимая, что бывший падший всего лишь шутит об обидах на Ли Донхэ. — Он меня даже напугал немного. Такой же недоверчивый, как раньше. И Донхэ опекает также ласково и искренне. Они любят друг друга, и это замечательно.       — Чтож, приятно слышать, — признаёт Хичоль, держа обеими руками кружку и делая из неё несколько жадных глотков. — А как насчёт ещё двух заноз в моей заднице, как ты их назвал, Чонсу и Чонун, кажется?       — Чонсу не особо доверяет мне, — Хёкджэ пожимает плечами, придвигая кресло ещё ближе к Хичолю, чтобы сидеть совсем рядом. — Но этого следовало ожидать. Он довольно… строгий. Но он хорошо влияет на Ёнуна, да и интернату срочно требовался заместитель, так как Юна…       — Поверить не могу, что она действительно беременна, — пациент отдаёт Хёкджэ кружку и вытирает рот краем ладони, чтобы не капать чаем на больничную одежду. — Всё-таки мы пытались помочь ей и её мужу, но, как мы думали, безрезультатно. Интересно, это всё-таки наше влияние помогло или как?       — Чонун говорит, что этого не должно было случиться, но мы как-то смогли все вместе помочь Юне с этим вопросом, — нерешительно произносит священник, отставляя кружку к тарелке, на тумбочку рядом с койкой. — Я плохо помню, что он говорил, но, кажется, мы изменили её будущее, когда спасли мальчика в автобусе…       — Того парнишку? А он тут причём? — удивлённо вопрошает Хичоль, но практически тут же выбрасывает эту мысль из головы, так как понимает, что у них сейчас есть вещи и поважнее. — Ну, и хорошо, в принципе. Удивительно, что Йесон сумел сохранить свою память. Нужно будет сказать ему «спасибо» за то, что приглядел за тобой. Хотя выглядел ты неважно, чего уж скрывать.       — Так… ты действительно видел меня? — священник как будто стихает, неловко сцепляя пальцы рук вместе и взволнованно покусывая свою нижнюю губу. — А когда? Здесь, в больнице, или всё время? Или… в какой-то конкретный момент?       — Бог мне показал тебя только в соборе, когда к тебе пришёл этот недоубийца, — Хичоль, отвыкший от того, что раньше он очень тонко чувствовал малейшие изменения в мыслях Хёкджэ, сейчас в упор не замечает, что мужчина говорит всё тише и тише, украдкой уводя взгляд в сторону и понемногу опуская голову. — Надеюсь, ты правда простишь этих дурачков, как и обещал мне. Они обязательно исправятся, если ты им поможешь.       — Так ты видел Господа… — с благоговением выдыхает священник, нервно сглатывая и цепенея на месте, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть воспоминания Хичоля о потустороннем мире. — И… какой Он?       — Да как тебе сказать, — бывшему падшему определенно трудно находиться в этом мире в качестве живого человека, без дополнительных сил и сверхъестественных возможностей — может, потому он до сих пор не начал бить тревогу от опасных расспросов Хёкджэ. — Я и сам не знаю. Как он сказал, он принял облик Йесона, чтобы я мог ему довериться. Уж не знаю, с чего он решил, что ему я доверяю больше, чем тебе…       — Ну, тут всё просто, — совсем тихо отвечает мужчина, поднимаясь на ноги и обходя койку Хичоля, чтобы дойти до окна и выглянуть наружу. — Бог ведь не ошибается. Наверное, если бы ты увидел там меня, то решил бы, что я умер, когда те двое, что стреляли в тебя, закончили своё дело…       — А ведь ты прав, как и всегда, — задумчиво произносит пациент, наблюдая за священником и ёрзая на койке. — Я испугался, когда увидел Йесона. Чтож, если бы я увидел там тебя, то разговора бы точно не получилось. Ты всегда понимал волю Бога лучше, чем я, Хёкджэ.       — Не всегда… — сдавленно шепчет Хёкджэ, опуская голову и оборачиваясь к Хичолю, обхватывая себя руками за плечи и едва заметно вздрагивая. — Как ты думаешь…. Он злится на меня?       — Кто? Бог? — мужчина изумлённо икает, недоверчиво покосившись на священника, точно пытаясь убедиться, что у того всё в порядке с состоянием рассудка. — Ты не заболел случаем? С чего бы ему злиться на тебя?       — Видимо, ты слышал не всё, — грустно улыбается Хёкджэ, так и не решаясь поднять голову, чтобы посмотреть Хичолю в глаза во время его слишком болезненной честности. — Я… я усомнился, Хиним. Я тут такого наговорил, пока ты лежал без движения… Никакая исповедь мне теперь не поможет. Я… я посмел считать, что Господь ничего не делает для тебя, но Он вернул тебя и… Хиним, я готов вырвать себе язык за те слова, что я говорил. Мне так стыдно…       На последних словах Хёкджэ снова начинает плакать, в этот раз практически безмолвно, но, как и всегда, со всей искренностью и самым правдивым осуждением собственной греховности, виня себя за ошибку, которую мужчина допустил. Понимая это, Хичоль лишь покачивает головой, не зная, как ему поступить. — «Если я расскажу ему, что Бог бездействовал, чтобы проверить его веру, поставив перед выбором — это попросту убьёт Хёкджэ», — вполне логично полагает мужчина, сразу же отбрасывая вариант быть со священником полностью искренним. — «Раз он вернул меня, то он прекрасно знает о том, что я всегда буду делать всё, что сочту правильным, чтобы уберечь Хёкджэ. Так что об этом обмане я не буду сожалеть. Лишь бы только Хёкджэ это помогло…»       — Хёкджэ, иди сюда, — Хичоль выбирает очень мягкий тон, подзывая священника к себе. — Кажется, нам надо с тобой многое обсудить. Иди ко мне.       Священник, к удивлению бывшего падшего, даже не колеблется над просьбой Хичоля: мужчина безропотно подходит к койке и медленно садится на самый край, вытирая тыльной стороной ладони свои щёки от слёз. Снисходительно фыркая, Хичоль тут же решительно протягивает руки к священнику, чтобы приобнять его за тонкую талию, которая со времени их последней встречи как будто стала ещё уже, и притягивает Хёкджэ ближе к себе, вынуждая мужчину уткнуться носом в его висок. Так оказалось очень удобно поглаживать мужчину по спине своими руками, чтобы успокоить и поддержать. — «Я всегда буду помнить, как важна для него вера…» — с нежностью думает Хичоль, помедлив несколько секунд перед тем, как начать говорить. — «Он так щедро делился ею со всем миром … Теперь пришла моя очередь помочь ему обрести покой в его страдающей душе».       — Хёкджэ, Бог не злится, — уверенно произносит Хичоль, ощущая, как мужчина, неловко уцепившись за край его больничной одежды, сильно сминает ткань пальцами, чтобы, очевидно, не расплакаться ещё громче. — Я не знаю, что ты говорил и что испытывал — он мне этого не показал. Но я видел, как ты продолжал оставаться верным себе и своим устоям, как ты боролся за чистоту своей души, как изо всех сил старался простить этих дураков. Я видел и вижу, что тебе действительно пришлось нелегко, и мне из-за этого очень стыдно, ведь я не хотел, чтобы всё было именно так…       — Зачем ты отослал меня, Хиним? — с горечью вопрошает Хёкджэ, утыкаясь лбом в висок Хичоля и тихо всхлипывая. — Ведь если бы убили меня, всё было бы так, как надо. Всем бы стало легче, как и мне…       — Не говори глупостей, — Хичоль, к своему удивлению, даже не может как следует разозлиться на Хёкджэ. Пожалуй, после того, как бывший падший в полной мере ощутил, как тяжело священник справлялся с собственными испытаниями, Хичоль понимает, что теперь он себе не простит, если попытается осудить Хёкджэ хоть за что-то. — «И что бы он не говорил тебе, не смей осуждать его, слышишь?» — мужчина убеждён, что Бог осведомлён о его личном отношении к вере и за подобные слова не сделает Хёкджэ ничего плохого. — «Он прошёл твоё испытание. Я не позволю ему прожить остаток жизни, терзаясь всеми глупостями, которые он говорил. Он сожалеет, и раз ты простил всех нас… даже меня… то его ты обязан простить».       Но вслух Хичоль говорит совсем другое, так как уже решил для себя, что делиться с Хёкджэ правдой он будет очень избирательно, как и раньше. Да, для священника это в очередной раз будет нечестно, но ведь бывший падший был таким всегда — он готов солгать ради того, чтобы те, кого он оберегает, были счастливы. Падшие даже после его лжи получили перерождение, значит, у него получится и здесь.       — Ну кому бы стало легче, скажи мне? — мягко вопрошает пациент, приподнимая руку и осторожно поглаживая Хёкджэ по волосам. — Ребятам? После всего того, что ты для них сделал? И они, и их близкие ещё нуждаются в твоей поддержке, в твоём мудром совете и участии, чего я дать им точно не смогу. А их любимые, с которыми ты подружился? А как же Юна? Ты уверен, что оставить её сейчас было бы разумным решением с твоей стороны?       При упоминании подруги детства Хёкджэ священник тут же дёргается, испуганно таращась на Хичоля и поджимая свои губы. От вида столь зашуганного священнослужителя бывшему падшему хочется дать себе по лбу. — «Вот про Юну я зачем сказал? Он ж и так еле держится…»       — Да… пожалуй, ты прав, — нехотя признаёт мужчина, опуская руку и накрывая ей прохладные пальцы Хичоля. — Вот уж Юне я совершенно не хочу сейчас добавлять проблем… Волновать её в эту пору так опасно… Они с Джуном так ждут этого ребёнка, Хиним…       — И у них родится чудесный малыш, я уверен, — тут же произносит пациент, не испытывая никакой неловкости от того, что Хёкджэ продолжает называть его прошлым именем, хоть это и порождает гору новых вопросов. — И эти чудики без тебя не исправятся. Кто бы их приводил к свету? Как ни крути, Хёкджэ, а не мог я дать тебе погибнуть. Да и как бы я жил дальше после твоей смерти, ты об этом подумал?       Судя по задумчивому виду священника, тот совсем не задумывался о таком варианте развития событий. Хичоль довольно усмехается, радуясь тому, что он нашёл точку в логике Хёкджэ, на которую можно давить без риска для психики и здоровья священника, при этом вправив ему мозги на место.       — Ты такой эгоист, Хёкджэ, — мужчина совсем легко подшучивает над священником, прекрасно зная, что тот не обидится на его слова, а, наоборот, прислушается и, может быть, одним чувством вины сумеет разрушить в себе другое, связанное с одиночеством, отчаянием и утраченной верой. — С каких это пор ты стал желать для себя прекращения испытаний? Ты, тот, кто всегда готов страдать ради других, сейчас говоришь мне о том, что лучше бы ты прекратил эти мучения, а отдувались за это другие?       Из Хичоля, безусловно, худший психолог на свете, которого ни в коем случае нельзя подпускать к людям в отчаянии и горе, но, как ни странно, этот способ, выбивать клин клином, оказывается вполне рабочим: Хёкджэ до сих пор выглядит неуверенным, но плакать он перестаёт, вдобавок по священнику видно, что тот обретает новую цель в своей жизни — поддерживать близких ему людей и дальше, чтобы заслужить тем самым прощение Господа, ну и по велению собственного сердца, конечно же. — «Слова, брошенные в горечи — это такой пустяк, Хёкджэ», — Хичоль бы очень хотел сказать это священнику прямо сейчас, но он воздерживается от подобных слов, так как понимает, что своей лёгкой насмешкой бывшему падшему удаётся хоть немного восстановить то хрупкое состояние душевного равновесия, которое так необходимо Хёкджэ. А остальное можно будет починить и позже.

***

      Отец Ли больше не видит ни свою, ни какую-либо из душ, что его даже немного расстраивает. — «Было бы так здорово — взглянуть на душу Хинима… узнать, а какая она», — порой мечтательно думает Хёкджэ, но тут же одёргивает себя, стараясь не зацикливаться на этом желании. — «Если всё сложилось именно так, то, возможно, мне и не дано её увидеть…»       Также Хёкджэ только сейчас начал обращать внимание на то, что те дары, которые оставили ему падшие, исчезли. Мужчина не может понять, связано ли это с тем, что все ребята переродились и обрели себя в настоящей жизни, или же наличие даров и сверхъестественного зрения у священника поддерживал сам Хиним, который, судя по всему, потерял все свои способности, что, как считает Хёкджэ, даже к лучшему: ни к чему живому человеку уметь обращаться в огромную чёрную собаку, видеть различных существ, что желают покуситься на чистые души, ну и ходить сквозь стены и вынимать души из тел, разумеется.       Хотя потерянной способности бывшего падшего — обращаться в чёрного пса, Хёкджэ немного не хватает: священник старается не зацикливаться на этой мысли, но вспоминать о том, как Хиним, в облике собаки, бродил с ним по дому, а также спал с ним на диване, грея священника таким образом, даже приятно. После подобных воспоминаний мужчина то и дело задумывается о том, что, возможно, ему стоит завести собаку похожей породы, но вслух своё желание не озвучивает — будущее переродившегося падшего, Ким Хичоля, который хорошо шёл на поправку и довольно быстро реабилитировался, для него непонятно и в первую очередь Хёкджэ волнует именно это.       — Кстати, — лукаво интересуется Хичоль в день своей выписки из больницы, когда переступает порог дома Хёкджэ, следом за довольно поникшим священником. — Я же так и не спросил тебя кое-о-чём.       — О чём же? — вопрошает священник, оборачиваясь к бывшему падшему и стараясь не выдавать своей вновь назревающей грусти. Нет, тот факт, что Хичоль жив и здоров, для Хёкджэ — самое радостное, что только может быть на свете, но также священник понимает, что у бывшего падшего должна начаться своя жизнь: пока Хичоль восстанавливался в больнице, им удалось выяснить из документов мужчины, что у того есть своя, большая квартира, а также водительские права и машина, соответствующая автосалону, в котором тот работает. Хёкджэ понимает, что теперь этот черноволосый мужчина, который, кроме своих способностей, совершенно не поменялся в плане характера, должен отправиться к себе и начать новую жизнь, которая так ждала его, чтобы, наконец, свершиться.       — Не на пороге же это обсуждать. Пригласишь на чай? — мужчина снимает своё пальто, которое священник привёз ему в больницу в день выписки, и разувается, оставаясь в тёмных носках и едва заметно шевеля пальцами, как будто проверяя свои ощущения. — Впервые снимаю у тебя обувь и вообще хоть как-то чувствую пол под собой.       — Да… конечно, — Хёкджэ задумчиво улыбается, так как не улыбнуться, наблюдая за Хичолем, который сейчас, как ребёнок, жадно изучает привычные вещи вокруг себя, ну просто невозможно. — Конечно, идём выпьем чая.       На кухне же священнику не дают даже спокойно поставить чайник: Хичоль, закатав рукава свитера, который мужчина привёз ему вместе с брюками, раз вся одежда падшего уже давно настолько пропиталась кровью, что её было проще выкинуть, чем отстирывать, деловито носится от плиты до шкафчиков и обратно, радуется воде, льющейся из-под крана, в которой Хичоль моет руки, шуршит печеньем и вафлями, про которые священник уже и думать забыл в последнее время, и то и дело украдкой трогает чайник за бок, отдёргивая руку, чтобы не обжечься. Для бывшего падшего все эти тактильные ощущения холода и тепла, чего-то действительно мягкого или, наоборот, острого, сейчас так непривычны и как будто новы, что Хёкджэ действительно начинает побаиваться того, как Хичоль воспримет ножи и не захочет ли он проверить их на остроту.       — Мда, негусто, — резюмирует мужчина, сунув нос в практически пустой холодильник, который Хёкджэ не пополнял продуктами с момента той самой трагедии, которая буквально отправила Хичоля на тот свет. — Ты чем тут вообще питался, а, Хёкджэ?       — Ты голодный? — священник вздрагивает от неожиданности и, стараясь вести себя, как обычно, поднимается с места, чтобы достать из нижних шкафчиков одинокую коробку с овсяными хлопьями. — Прости, я совершенно об этом не подумал. Давай я тогда кашу сварю, что ли…       — Воу-воу, обожди, Хёкджэ, — Хичоль резко разворачивает Хёкджэ к себе и, забирая упаковку из рук оторопевшего священника, ставит её на стол, теряя к каше интерес и возвращаясь всем своим вниманием к мужчине перед собой. — Ты же понимаешь, что всё вернулось в норму, правда? Ничего не изменилось. Я точно такой же, как и был. Ну, разве что живой — единственное моё изменение.       — Всё изменилось, Хиним, — тихо возражает священник и нехотя кладёт руки на пальцы Хичоля, чтобы отстранить его от себя, невзирая на яростное сопротивление его собственного сердца. — Теперь ты можешь наконец-то начать свою собственную жизнь. У тебя есть работа, дом, машина…       — Так ты мне мозги пудришь из-за того, что у меня появилось хоть что-то? — Хичоль совершенно не понимает, к чему клонит Хёкджэ, что только усугубляет ситуацию — он лишь смеётся, полагая, что священник запутался и не знает, что говорит. — Мне начать чахнуть над всем этим, как жадному великану из детских сказок? Почему тебя это так беспокоит?       — Потому что ты вернулся в эту жизнь, чтобы прожить её полноценно, — упрямо возражает священник, не поднимая головы и собираясь с силами, чтобы продолжить этот довольно тяжёлый разговор. — Тебе впору заводить собственную семью, найти своего человека, с которым ты проведёшь эту жизнь…       — Так вот, в чём дело… — задумчиво произносит Хичоль, пока Хёкджэ торопливо отходит в сторону, опасаясь реакции бывшего падшего. — И ты, видимо, решил, что я должен оставить тебя и отправиться на поиски своего человека. А что, если…       — Что? — опасливо переспрашивает священник, обернувшись на мужчину и нервно сглатывая. — Что ты пытаешься сказать?       — А если я уже нашёл своего человека? — хрипло спрашивает бывший падший, резко притягивая Хёкджэ к себе за талию и пристально осматривая стушевавшегося священника. — Подумай сам, Хёкджэ. Я же нравлюсь тебе, верно?       — Что?! — Хёкджэ испуганно принимается вырываться из хватки Хичоля, чуть было не рухнув на пол, как подкошенный. — Все твои ребята мне симпатичны, но при чём тут это…       — А ты покраснел, — мужчина, довольный, как кот, едва ли не облизывается, наблюдая за реакцией Хёкджэ, который, к своему стыду, действительно начинает ощущать, как его щёки практически пылают от смущения, особенно пока Хичоль продолжает говорить. — И ты прекрасно понимаешь, что я о другой симпатии, Хёкджэ. Всё же настолько очевидно, правда? То, что ты делал для меня, даже зная, что я был бы против, если бы знал о твоих планах… Это явно означает большее, чем просто симпатия. Осталось лишь, чтобы ты сам себе в этом признался.       — В чём я должен признаваться? — бормочет священник, стараясь не поднимать голову, чтобы не смотреть на Хичоля в упор. — Мне кажется, ты не в себе… Тебе стоит пообщаться с Чонуном, Хиним…       — Да ты даже отказываешься называть меня Хичолем. — насмешливо подмечает бывший падший, мягко ухватывая Хёкджэ за подбородок своими длинными пальцами и заставляя священника всё-таки посмотреть в тёмные глаза Хичоля. — Несмотря на то, что так давно знаешь о моём имени для этой жизни. И как ты это объяснишь?..       — Что?.. — Хёкджэ уверен, что ему нужно продолжать сопротивляться неожиданно возникшему помыслу, не самому чистому, как полагает мужчина, но ноги невольно подкашиваются, а дыхание становится частым и прерывистым, так как священника невероятно смущает такая греховная близость бывшего падшего рядом с ним: другая рука Хичоля касается талии Хёкджэ, но как-то невесомо, практически неощутимо, а вот дыхание черноволосого мужчины, что наклоняется очень близко к священнику, Хёкджэ ощущает на своих губах, и от этого мысли путаются, и оставаться в здравом состоянии рассудка крайне сложно. — Я на самом деле…       — Чего ты там бормочешь? — громко вопрошает Хичоль, оказавшись не так близко, как полагал священник: бывший падший не покинул свой пост около плиты, всерьёз заинтересовавшись предложением Хёкджэ перекусить свежесваренной кашей и вполне ответственно занимаясь её приготовлением. — Я сказал: «Что ты там стоишь?» Хоть бы присел. Каша скоро будет готова.       — А… — Хёкджэ заминается, оттягивая ворот своего свитера и неловко закашливаясь, чтобы замять свою оплошность. — «Неужели мне это только привиделось?» — опасливо предполагает священник, нервно наблюдая за бывшим падшим и понимая, что прошлый разговор был только в его собственном воображении — уж Хёкджэ бы наверняка заметил какие-нибудь изменения в голосе или в поведении Хичоля, если бы тот попытался замять ситуацию. — Да… Да, хорошо. Спасибо тебе, Хи…ним.