Protege moi.

      Вопреки ожиданиям Хёкджэ, за обедом никакого серьёзного разговора не последовало: Хичоль не то забыл о том, что хотел спросить, не то слишком увлёкся своими новыми вкусовыми ощущениями — бывший падший даже за столом продолжает вести себя, как ребёнок, который впервые пробует что-то новое и непознанное.       — А ты был прав, — практически неразборчиво бубнит мужчина со ртом, полным каши, и то и дело запивая такую обильную порцию травяным чаем, который Хёкджэ пил ежедневно и что так знаком бывшему падшему, благодаря чему священнику удаётся разобрать, что этот неугомонный человек пытается сказать. — Не так уж и плохо я готовлю. Теперь и жить будет спокойнее, зная, что я не отравлю тебя.       — «А ты разве останешься?» — тот самый вопрос, который так беспокоит Хёкджэ, в итоге никто не озвучивает: священник небезосновательно беспокоится, что, поинтересуйся он об этом, то Хичоль может вывести разговор на ту тему, которой мужчина так страшится, а что касается самого бывшего падшего, то его, кажется, не смущает абсолютно ничего: немного запоздавший, но всё-таки успевший попасть в эту жизнь человек энергично жуёт, сидя напротив священника, пьёт ароматный чай из кружки с логотипом Hyundai, и, в целом, ведёт себя довольно беззаботно, будучи необременённым различными вопросами, что Хёкджэ одновременно и радует, и крайне беспокоит.       Хичоль не спрашивает священника ни о своём имени, а, если быть точным, почему оно было известно Хёкджэ ещё до перерождения падшего, ни о том, что они будут делать дальше и как жить после всего происходящего — мужчину словно ничего из этого не волнует, так как тот продолжает радостно и энергично изучать мир вокруг себя и исследовать все вещи, которыми до этого он пользовался в доме Хёкджэ, и ничем при этом не озадачиваясь. Ким Хичоля совершенно не удивляет, почему в пустой квартире священника, неожиданно для них обоих, появились вещи, которые определённо принадлежат бывшему падшему: половина пустых полок и вешалок в шкафах оказались заполнены одеждой и прочими необходимыми предметами, в ванной сами собой появились средства ухода, а на кухне, как Хёкджэ заметил практически сразу, стало намного больше продуктов на полках холодильника, да и посуды тоже заметно прибавилось.       Священник долго не мог понять, почему Хичоль не отправляется в свою квартиру: бывший падший не был там ни разу, и, судя по всему, как-то не обладает стремлением хотя бы взглянуть на неё. Только его собственный автомобиль привлёк внимание мужчины, но здесь Хёкджэ был непреклонен: никакого личного транспорта, пока Хичоль не выпишется с больничного и не отправится на работу. — «Он остаётся здесь, чтобы я присмотрел за ним», — наивно убеждает себя Хёкджэ, стараясь не зацикливаться на этом вопросе, хоть и начиная думать об этом снова и снова, вечер за вечером. — «Ему просто страшно, что история может повториться… мне стоит позаботиться о нём, ведь за Хинимом нужен глаз да глаз…»       Правда, судя по поведению Хичоля, в присмотре нуждается скорее сам священник: Хичоль определённо решил испробовать на кухне Хёкджэ все свои кулинарные идеи и эксперименты, устраивая им обоим три полноценных приёма пищи вместе с лёгкими перекусами в виде свежих овощей или фруктов. Священник, конечно, намеревался возразить против такого ажиотажа на кухне, ибо за готовкой бывший падший мельтешил туда-сюда, как бесёнок, отчего у Хёкджэ, наблюдающего за ним, временами даже голова кружилась, настолько он пытался уследить за Ким Хичолем, чтобы оставаться в курсе событий. Но под лезвие ножей мужчина свои пальцы не подставлял, на тёрке их не натирал, да и кипящей воды и горячей посуды и плиты в принципе не касался — Хичоль как будто всегда имел отличные способности к кулинарии, только в качестве падшего у него не было шанса это выяснить. По крайней мере, в том, что мужчина не готовил Чхве Шивону, Хёкджэ практически уверен, хоть это знание приносит ему лишь немного радости — и огромное чувство неловкости и стыда.       Самым сложным испытанием для Хёкджэ, пожалуй, оказалось то, что дополнительного спального места в квартире не появилось, а сам Хичоль, несмотря на появление у него собственного кошелька и, следовательно, средств, не особо торопится поднимать эту тему и как-то решать возникший вопрос. Сам же священник не предлагает приобрести хоть какую-то простецкую кровать по одной простой причине. — «Возможно, ему надоест ютиться со мной на одном диване, и он наконец-то отправится устраивать свою собственную жизнь», — наивно полагает Хёкджэ, стараясь не задумываться о том, что продолжать делить свой диван на пару с этим мужчиной — это невероятно успокаивает: бывший падший наконец-то может спать, по-настоящему, отдыхать и набираться сил, и Хёкджэ в первые такие совместные ночи становилось очень легко и уютно, когда он наблюдал за тем, как Хичоль спит, чему-то улыбаясь во сне, ровно и глубоко дыша, и то и дело потираясь щекой о подушку, точно пытаясь устроиться немного поуютнее. — «Это так радостно — видеть, как после стольких лет страданий и переживаний он наконец-то может спать и видеть сны», — теперь Хёкджэ может размышлять без опаски, не страшась того, что Хичоль неожиданно прочитает его мысли. — «Он давно заслужил хороший отдых, а мой диван наверняка такой неудобный для него…»       Но ночь идёт за ночью, и с каждым разом бывший падший становится смелее в вопросе разделения пространства для сна: если первое время тот как будто чувствовал себя комфортно и на самом краю, то теперь мужчина придвигается всё ближе к священнику во сне, и Хёкджэ, к своему стыду, замечает возникшую опасность только когда ему приходится вжиматься в диванную спинку. Более того, Ким Хичоль, осмелев, начинает закидывать на священника то руку, то ногу во время своего сна, и Хёкджэ становится ещё сложнее справиться со своими паническими мыслями.       В целом, если не считать ночи, во время которых священник уже практически не спит, наблюдая за дремлющим мужчиной на своём диване, чтобы вовремя поймать руку или ногу Хичоля, которые опять попытаются нарушить его личное пространство, то сожительствовать с бывшим падшим не так уж и плохо: тот отлично готовит, а различным бытовым мелочам он сам учился у Хёкджэ ещё когда был падшим, так что проблем мужчина практически не создаёт, кроме одной, самой горькой и важной, от которой священник не сумеет отмахнуться так просто: Хичолю нужно жить своей жизнью.

***

      — Хёкджэ, ты уж слишком стараешься меня обезопасить, — бурчит Хичоль, когда они выходят из больницы после очередного осмотра бывшего падшего. — Я ведь могу и сам дойти. Тебе, наверное, пора возвращаться в собор…       — Не раньше, чем тебя выпишут, — твёрдо отвечает священник, кутаясь в своё пальто и морща нос, как будто ему слишком неприятен холодный ветер, который мужчина ощущает лишь лицом и голыми, без перчаток, руками. — Иначе ты тут же прыгнешь в машину. Я же вижу, как ты уже хочешь её опробовать.       Несмотря на все опасения священника, осмотры проходят хорошо: по словам врачей, Хичоль удивительно живуч и после такой длительной комы, вынужденной меры из-за плохого заживления сосуда в лёгком, их пациент очень быстро идёт на поправку, намного быстрее, чем прогнозировали доктора. Также Хёкджэ крайне беспокоила спина бывшего падшего, но, судя по комментариям врачей, ничего подозрительного они там не увидели. Священник, конечно, не успокоился, пока украдкой сам не подглядел за Хичолем, когда тот переодевался, чтобы убедиться, что на спине мужчины больше нет ни отростков, ни шрамов, и об этом решении Хёкджэ сожалеет по сей день, до сих пор не зная, как сознаться в этом Хичолю, чтобы перестать испытывать чувство вины.       Вообще, священнику нужно во многом повиниться перед бывшим падшим, но всё слов как-то не находится для этого, да и любой домашний вечер кажется слишком уютным, чтобы портить Хичолю настроение. — «Я всё ему расскажу», — убеждает мужчина сам себя практически ежедневно. — «Как ему станет лучше — обязательно расскажу. Если он не захочет меня видеть… как я его сейчас оставлю?»       Вдобавок, Хичоля очень часто вызывали в полицейский участок для дачи показаний, пока Хёкджэ не догадался забрать своё заявление о покушении. Им обоим пришлось многое выслушать от сотрудников полиции: и о страхе, который часто испытывают пострадавшие, и о возможных угрозах от преступников, об откупе и даже об излишнем милосердии священников, но Хёкджэ и Хичоль были непреклонны. Полноценно забрать заявление из участка, чтобы дело закрыли, они смогли только два дня назад, хоть решение приняли почти сразу: Хичоль был уверен, что эти «преступники» больше не заявятся, разве что в собор, настолько они перепугались, а о заказчике бывший падший отказался говорить наотрез, как бы Хёкджэ его не упрашивал, так что в этом священнику пришлось уступить, так как мужчине не хотелось ставить доверие Хичолю под сомнение. По крайней мере, одну проблему они решили — бывшего падшего больше не тревожит полиция, так что осталось только восстановиться после ранения, и за этим процессом священник намерен как следует присмотреть.       — А ты бы не хотел?! Это же Крета! — возмущается Хичоль, но, украдкой глянув на оторопевшего и явно задумавшегося Хёкджэ, тут же вздыхает. — Да кому я рассказываю… Ты же Солярис от Сонаты не отличишь…       — Ну почему же не отличу? — Хёкджэ даже немного обижает то, что бывший падший считает его совершенно непросвященным в мирских вопросах, потому мужчине очень хочется надуться на бывшего падшего. — Соната — это пьеса музыкальная, а Солярис — фильм, кажется. Но при чём тут машины…       Его прерывает плохо скрытый смешок со стороны собеседника: Хичоль усмехается так привычно, так по Хинимовски, что священник тут же перестаёт обижаться: мужчина с этими приподнятыми уголками губ и едва заметным хищным оскалом так напоминает Хёкджэ того самого «прихожанина», который пришёл к нему на службу и исповедь, после чего и началась вся эта история знакомства Хёкджэ с падшими.       — Конечно, Хёкджэ, — на удивление мягко и снисходительно произносит мужчина, поворачиваясь к священнику и поправляя на его шее тёплый шарф, который Хичоль подарил Хёкджэ не так давно. — Соната — это музыкальная пьеса, а Солярис — это фильм. Ты абсолютно прав. А теперь пошли домой, а то ты совсем замёрзнешь.       Священник мнётся, переступая с ноги на ногу, так как понимает, что он определённо сказал что-то не то. Но Хичоль не поправляет его, не пытается высмеять, и вообще, ведёт себя довольно деликатно и бережно, и понимание этого окончательно успокаивает Хёкджэ, потому он становится настолько расслабленным, что не сразу замечает, как его рука сама собой оказывается в руке Хичоля, и они неторопливо движутся по вечерней улице, практически не обращая ни на что другое своего внимания.       — В какой-то мере даже немного жаль, что Сонмин специализируется только на детском отделении, — задумчиво произносит Хичоль, неспешно шагая по улице, раз уж они решили, что доберутся домой пешком, чтобы хорошенько размять ноги. — Генри выписался, так что увидеть этих двоих уже не так просто.       — Но Генри учится в классе Донхэ, так что мы легко можем навестить его в школе, — мягко возражает священник, прекрасно понимая причины беспокойства Хичоля и его желание повидать всех своих подопечных, чтобы лично убедиться, что с ними всё хорошо. — Да и Кюхён наверняка зайдёт за Донхэ, так что у вас будет повод познакомиться. А Сонмина мы ещё увидим. Всё-таки это не последний твой осмотр после такого ранения.       — А ведь точно, — бывший падший тут же останавливается и разворачивается к священнику, с азартом и плохо скрытым интересом оглядывая его, явно намереваясь предложить что-то, что ему очень хочется. — Может, тогда сейчас и навестим Донхэ?       Хёкджэ колеблется, не зная, что предпринять: ему понятно, почему Хичоль так рвётся увидеть своих ребят как можно скорее, и от больницы до школы можно вполне пройти пешком, и про интернат и книжное кафе бывший падший пока не вспоминает, видимо, благополучно решив, что других падших они навестят позже, и практически все факты и обстоятельства говорят о том, что момент и вправду наиболее удачный. Но при всём этом священник не торопится дать своё согласие: ему всё ещё неловко показываться Донхэ и Кюхёну после своей последней истерики. — «С другой стороны, так они узнают, что теперь я в полном порядке», — предполагает Хёкджэ, потому и кивает вместо ответа, позволяя повеселевшему Хичолю увести себя по другому маршруту, в сторону школы, в которой работает очень милый учитель Ли Донхэ.       Молодой преподаватель оказывается на своём рабочем месте: Хёкджэ крепко держит Хичоля за руку, чтобы тот не вздумал подбежать к учителю раньше времени, и наблюдает из коридора, как парень приветливо прощается со своими учениками, помогая им надеть их рюкзаки поверх курток. Судя по немного разочарованному виду Хичоля, ни Кюхёна, ни Генри поблизости не наблюдается, но священника это не особо расстраивает — можно ведь и пообщаться с парнишкой и через него выяснить всё, что им необходимо. Понятно, что Хичоль рассчитывал на большее, но Хёкджэ решает не унывать, ведь после того, как священник уже счёл падшего умершим, любые невзгоды и трудности кажутся сущими пустяками.       — Хёкджэ? — когда дети гурьбой отправляются по домам, оживлённо болтая и смеясь, как любые мальчишки и девчонки их возраста, Донхэ наконец поднимает голову и замечает своих гостей, улыбаясь ещё шире и шагая к ним навстречу. — Рад тебя видеть снова! А кто это с тобой?       — Здравствуй, Донхэ, — Хёкджэ хочет двинуться навстречу своему другу, но что-то его останавливает: священник так и не замечает, что пальцы он так и не разжимает, не выпуская руку Хичоля из своей хватки. Но бывший падший вовремя приходит к нему на помощь — наклоняясь к священнику, мужчина со снисходительным смешком шепчет ему, пока Донхэ не слышит:       — Можешь меня отпустить, Хёкджэ. Я больше не исчезну, не бойся.       — «Что?!» — Хёкджэ чуть было не подпрыгивает от испуга, тут же разжимая пальцы и делая шаг в сторону, таращась на бывшего падшего. — «Неужели он опять читает мои мысли? Разве он теперь не обычный человек?» Но, судя по тому, как сам Хичоль испугался реакции священника, ведь мужчина тоже отпрянул от Хёкджэ, изрядно нервничая и рассматривая священника в ответ, становится ясно, что бывший падший просто угадал сомнения Хёкджэ, ну и вдобавок просто неудачно пошутил.       — Хёкджэ, всё хорошо? — Донхэ оказывается слишком близко со своими вопросами, в самой гуще событий, к чему священнику ещё довольно трудно привыкнуть, потому Хёкджэ требуется несколько секунд, чтобы перестать реагировать на всё, как встревоженная перепёлка, и постараться успокоиться. Переводя взгляд с тактично кашляющего в кулак Хичоля на притихшего Донхэ, Хёкджэ торопливо кивает, в неловкости засовывая руки в карманы своего пальто. С тех пор, как Хичоль очнулся, священник перестал носить с собой свои чётки, и сейчас он впервые об этом пожалел: Хёкджэ бы не помешало сейчас начать незаметно перебирать бусину за бусиной, ведь это занятие такое привычное и оно отлично помогает сосредоточиться и привести мысли в порядок. Но сейчас его чётки, кажется, где-то дома, в вещах Хичоля, так как Хёкджэ совершенно забыл о молитвенном правиле, пока переживал из-за состояния Хичоля, и об этом лучше всего не вспоминать, по крайней мере, пока они не вернутся домой.       — А… да, я просто задумался, — священник рад, что его слова не являются ложью, ведь, как все присутствующие знают, лжёт он попросту отвратительно, точно как и Донхэ, который, судя по его взгляду, выражающему сомнения, не уверен в искренности слов Хёкджэ. Чтобы избежать дальнейших расспросов, мужчина торопится переключить внимание Донхэ на Хичоля, чтобы отвлечь его:       — Донхэ, познакомься, это Хичоль, мой… друг.       — «Почему я запнулся на этом слове?!» — Хёкджэ сам начинает нервничать, пожалуй, даже больше, чем его собеседники, которые, как будто не замечая его заминки, довольно жизнерадостно обмениваются рукопожатиями и начинают какую-то бессмысленную болтовню о маленьких детях, с которыми занимается Донхэ. Практически не обращая внимания на Хёкджэ, эти двое направляются в кабинет молодого учителя, причём Хичоль явно имеет успех: Донхэ уже вовсю хихикает над какой-то шуткой бывшего падшего, а сам мужчина ярко жестикулирует, видимо, добавляя рассказанной ситуации каких-то своих спецэффектов. Наблюдая за этой парочкой, Хёкджэ даже не замечает, что позади него дверь, отделяющая коридор от лестничного пролёта, тихо хлопает.       — Это ещё кто там с Донхэ? — раздаётся басистый голос совсем рядом со священником, отчего тот чуть не взвизгивает, резко оборачиваясь и прижимая ладонь к области сердца, так как мужчине кажется, что оно вот-вот выпрыгнет. Перед ним стоит Кюхён, всё с таким же классическим стилем в выборе одежды — расстёгнутое пальто, из-под которого виднеется светлый костюм и тёмно-синяя рубашка, заправленная за пояс, практически не изменившийся стиль падшего, официальный и довольно эффектный, о чём пианист явно осведомлён.       Кюхён определённо заинтересован в собеседнике Донхэ: парень скрестил руки на груди и настороженно всматривается в спину Хичоля, который пропустил молодого учителя первого в кабинет и зашёл следом за ним. Хёкджэ даже не почувствовал никакой обиды из-за того, что про него забыли — он, напротив, рад, что не приходится как-то изъясняться за своё прошлое поведение перед Донхэ. Но как поведёт себя Кюхён — это уже совсем другой вопрос.       — Здравствуй, Кюхён, — осторожно здоровается Хёкджэ, вежливо наклонив голову в знак приветствия и стараясь скрыть свой испуг из-за неожиданного для него появления Кюхёна. — Это Хичоль, мой друг. Мы проходили мимо и решили навестить Донхэ.       — Твой друг? — переспрашивает пианист, с удивлением причмокивая губами и насмешливо покосившись на Хёкджэ. — Друг в смысле как Донхэ и Ёнун или один из твоих прихожан?       — О, вы уже знакомы с Ёнуном? И как он тебе? — священник тут же хватается за эту ниточку, связывающую сразу трёх падших вместе. Хёкджэ так обрадовался, что Кюхён сам поднял эту тему, что даже практически не обратил внимания, как он проигнорировал вопрос пианиста, что, наверное, даже и к лучшему. — «Да и что бы я ответил?» — успел подумать священник, решив, что раз ему теперь легче называть Хичоля близким другом, то и никакой проблемы нет в этом вопросе. — «Главное, чтобы он не вернулся к этой теме и разговорился…»       — Немного знакомы, — признаётся парень, пожимая плечами в ответ на вопросы священника. — Обсуждать людей за их спинами не очень хорошо. Неужели вас этому не учат в ваших духовных семинариях?       — Твоя правда. Это было довольно бестактно с моей стороны, — тут же признаёт Хёкджэ, надеясь, что его грубые вопросы не оттолкнут Кюхёна от него, или хотя бы от Хичоля. Священник уже хочет попросить прощения, но молодой парень таращится на Хёкджэ, как на юродивого, а после насмешливо фыркает, покачивая головой.       — Нет, ну ты точно святая простота, как Донхэ и говорил, — в этом снисходительном тоне Кюхёна священнику начинают слышаться нотки того самого Кю-а, к которому он успел привязаться — нагловатого, упрямого, любящего держать всё под контролем, ровно как и Хиним, недоверчивого, но при этом очень искреннего и любознательного, как маленький ребёнок, но Хёкджэ приходится пока позабыть про эту мысль, чтобы успевать слушать, что говорит этот пианист с красивыми миндалевидными глазами. — Я уже даже думаю, что перестану удивляться его рассказам о тебе. Донхэ ты как-то нашёл, когда ему нужна была помощь, боксёра перевоспитал и определил в интернат… А что с этим Хичолем тогда приключилось? Из мафиози его переделал в какого-нибудь офисного работника волонтёрского центра?       — Я… что… ох … Кажется, Донхэ очень многое обо мне знает, — Хёкджэ едва успевает удивляться услышанному, и от обилия информации священник на всякий случай опирается ладонью о стену, если вдруг его ноги подкосятся. — Ну почему сразу волонтёрский центр… Хичоль работает в автосалоне…       — Но ты не отрицаешь, что откуда-то его вытащил, — усмехается Кюхён, почёсывая шею и кивая в сторону кабинета молодого учителя. — Мне стоит волноваться за Донхэ? Он там не устроит диверсию с заложниками? Как-то не хочется рисковать, знаешь ли.       — А-а-а… нет, тут совершенно другой случай, не волнуйся, — Хёкджэ уверен, что Кюхён просто очень цинично шутит, но священник понимает, что после знакомства с бывшим боксёром волнение пианиста явно не беспочвенное, потому торопится заверить его, что никакой опасности нет, и в то же время старается снова вывернуть разговор на Ёнуна. — Хичоль не связан ни с чем незаконным. Да и Ёнун с боями покончил…       — Да уж, Чонсу за него крепко взялся, — парень неожиданно смело хихикает, обнажая свои белые зубы в широкой улыбке. — Вот уж не думал, что ему достанется такой чопорный парень. Но они счастливы, кажется.       — То есть, ни для кого не секрет, что они вместе? — уточняет Хёкджэ, испытывая огромное облегчение от того, что Кюхён даже знает об отношениях Ёнуна и Чонсу. — «Падшие всё теснее общаются, и это замечательно…» — рассуждает священник, робко улыбаясь в ответ. — «Значит, моя поддержка им скоро будет не нужна…»       — Конечно же, не секрет, — фыркает Кюхён, одёргивая ворот своего пальто. — Нет, ну первое время они вели себя как коллеги, не больше. Но это было слишком очевидно. Ёнун смотрит на него, как влюблённый щенок, так что воспитание Чонсу определённо пошло ему на пользу. Уже почти не выглядит как головорез.       — Чтож, я очень рад, что у него всё хорошо сложилось, — мягко произносит Хёкджэ, решая, что испытывать терпение Кюхёна не стоит: несмотря на то, что они разговорились, парень то и дело беспокойно косится в сторону кабинета, и лучше всего им сейчас направиться туда, чтобы пианист лично убедился, что Хичоль не причинит вреда Донхэ. — Тогда идём в кабинет, а то нас потеряют.       — А, Хёкджэ, погоди, — парень останавливает священника и, когда тот оборачивается к пианисту, вопросительно и в какой-то мере даже с одобрением посмотрев на него, чтобы тот продолжал, Кюхён интересуется, почёсывая при этом свой затылок в жесте явной неловкости:       — Ты же не скажешь никому, что я тут говорил? Как-то не хочется потом нарваться на кулаки этого здоровяка.       — Не скажу, — Хёкджэ понимающе кивает, дружелюбно улыбаясь нервничающему парню. — Мне достаточно, что у него всё хорошо. И, думаю, он тебе понравится. Ёнун очень добрый, особенно к детям, как и Донхэ.       — Я знаю об этом, Хёкджэ, — неожиданно очень серьёзно произносит пианист, нагнав священника и поравнявшись с ним. — Я же видел его рядом с детьми. Ты явно спасаешь хороших людей, таких как Ёнун и Донхэ. Но со своей доброжелательностью ты можешь оказаться обманутым. Будь осторожен, ладно?       — Ты о чём? — Хёкджэ не понимает, к чему клонит Кюхён, и это его очень беспокоит. — «Неужели это знак о том, что мне не следовало так мягко относиться к тем преступникам, что стреляли в Хинима?» — испуганно думает священник, чувствуя, что на его лице выступил холодный пот. — «Или Хиним до сих пор в опасности? Или речь о патриархе Чхве?..»       — Так, если у тебя панические атаки — это частое явление, то об этом следует предупреждать заранее, — Кюхён не отпрянул от священника, но продолжает с сомнением коситься на него. — Донхэ говорил, что когда ты ему помогал, то ты чуть ли не источал спокойствие и рассудительность. Ёнун тоже о тебе хорошо отзывается. А я тебя второй раз в жизни вижу, и оба раза ты пугаешься любого слова.       — Да… просто много мыслей в голове, прости, — Хёкджэ хлопает себя по щекам и трясёт головой, точно это поможет изгнать дурные мысли. — Я в порядке. Так что ты хотел мне сказать?

Несколько секунд Кюхён недоверчиво смотрит на него, точно пытаясь решить, врёт священник или нет, но всё-таки явно нехотя произносит:       — Ладно, выглядишь ты получше всё-таки. Я о том, что тебя даже защитить некому, потому ты и можешь влипнуть в какие-нибудь неприятности.       — Знаешь, священнослужителю довольно трудно куда-то «влипнуть», — Хёкджэ выдавливает из себя улыбку, стараясь не думать о том, что во всю ситуацию с падшими он именно «влип», иначе не сказать. Но Кюхён тут же перебивает его, усмехаясь:       — Ага, и это мне говорит священник, который изо всех сил старался загладить ошибку тех священников, что обманывали Донхэ, который не навязывал религию никому из тех, кого я знаю лично, и в доме которого было, кажется, покушение на прихожанина? Я ничего не упустил?       — Что… — Хёкджэ ахает, испуганно переводя взгляд на кабинет и обратно на Кюхёна, чувствуя, как у него начинают дрожать ноги. — Откуда ты…       — Кажется, госпожа Им ненарочно обмолвилась об этом Донхэ, когда он обрывал телефоны, чтобы узнать, что с тобой происходит, — пианист пожимает плечами, нисколько не смущаясь своей осведомленности. — Ёнуну они ничего не сказали, насколько мне известно. Если представить, что бы тот мог сгоряча предпринять… в общем, могло бы случиться, что угодно.       — Понимаю… — Хёкджэ прикладывает руку ко лбу, надеясь, что это поможет хоть немного охладить его лицо. — Мне стоит перед всеми вами извиниться. Я заставил вас поволноваться…       — Да уж, выглядел ты отвратительно, — хмыкает Кюхён, явно не зная жалости в своих высказываниях. — Сейчас вроде смотришься получше. Тот прихожанин выжил, я так понимаю? И не он ли сейчас тусуется в кабинете с моим Донхэ?       — Да, это он, — сдаётся Хёкджэ, понимая, что отпираться совершенно бесполезно и глупо, раз умница-Кюхён так быстро сопоставил факты. — Но всё так непросто… Он очень долго был в медикаментозной коме из-за ранения…       — Я очень рад, что твой друг жив и ты больше не срываешься на истерики, но я, пожалуй, повторю свой вопрос, — теперь пианист говорит немного строже, явно желая как следует встряхнуть священника за плечи. — Он точно не связан с незаконными вещами? И Донхэ не пострадает от такого знакомства?       — Не связан, — тут же выпаливает Хёкджэ, не отводя взгляда, чтобы Кюхён не подумал, что он что-то скрывает. — И я бы не стал подвергать Донхэ опасности, Кюхён. Он дорог мне как близкий друг. На самом деле, это покушение… оно было на меня. Хичоль спас мне жизнь, но пострадал сам… Я же сказал, что вся эта ситуация была очень непростой.       — Поэтому ты ничего не сказал ни Донхэ, ни своим друзьям из интерната. Понимаю, — задумчиво произносит Кюхён, покачивая головой. — Паршивая история, конечно. А что в полиции? Нашли преступника?       — Он… Они сдались с повинной, — Хёкджэ отчаянно убеждает самого себя в том, что он не лжёт, ведь Кюхён с его скептицизмом совершенно не поверит в то, что один из преступников пришёл в собор на покаяние. С другой стороны, священник не солгал, хоть и сказал не совсем то, что в представлении Кюхёна являлось бы правдой. Но времени на достойную импровизацию у него не было, и, наверное, пианист это тоже понял, если судить по его выражению лица.       — Не удивлюсь, если ты их нашёл сам и прочитал такую отповедь, что они трусцой поскакали в участок, — неожиданно фыркает Кюхён, посмеиваясь и поводя плечами. — Ладно, ты меня успокоил. Но Донхэ и остальным сам будешь это объяснять. Если что — я ничего не знаю.       — Храни тебя Господь, Кюхён, — священник с облегчением вздыхает, ощущая, что все расспросы и возможность поделиться хотя бы частью происходящего с этим парнем оказались действительно важными и нужными для него, и поджимает губы в виноватой улыбке. — Я очень благодарен тебе за понимание. На самом деле, почти так и вышло, и… Мне очень жаль, что я заставил Донхэ и других волноваться. Обычно моя жизнь довольно уединённая и тихая…       — Ты думаешь, что после всего, что я слышал о тебе, я в это поверю? — пианист украдкой подмигивает Хёкджэ и мягким толчком ладони подпихивает его в спину в сторону кабинета. — Ладно, пошли познакомимся с твоим Хичолем. И Хёкджэ совершенно не успевает ему возразить, послушно засеменив к кабинету Ли Донхэ. — «… с МОИМ Хичолем?!..»