Protege moi.

      — Ты молчишь с тех пор, как поговорил с Джессикой, — осторожно произносит Хичоль, присев на диван, на котором уже устроился священник. — Давай поговорим. Так нельзя, Хёкджэ.       Мужчина лишь негромко вздыхает, вполоборота поворачиваясь от окна к бывшему лидеру среди падших, что беспокойно рассматривает его, не скрывая своего волнения. Разговора у них действительно так и не выходило: притихший священник ничего не говорил весь вечер, стараясь быть как можно больше незаметным в собственном доме. Лгать Хичолю не хочется, да и Хёкджэ понимает, что у него это попросту не получится — бывший падший слишком хорошо его знает, особенно после того, как тому стало известно об обмане, через который пришлось пройти священнику. Но Хичоль продолжает смотреть так испытывающе, и в то же время так мягко, что мужчина перестаёт сопротивляться, невзирая на все терзающие его сомнения. — «Я больше не хочу обманывать его…»       — Может, так даже к лучшему, — тихо бормочет Хёкджэ, неуверенно и в какой-то мере даже нервно пожимая плечами. — Ведь всё приходит в норму, ты так не думаешь? Вы все обрели друг друга в этой жизни, и снова будете общаться также, как и раньше.       — Знаешь, ты вроде говоришь разумные вещи, как и всегда, — бурчит Хичоль, нахмурившись и сосредоточенно потирая переносицу. — Вот только тон твоего голоса меня продолжает беспокоить. Ты расскажешь мне, что тебя так тревожит?       — Я… — священник полагает, что ему хватит сил повиниться перед Хинимом во всех своих тайнах и лжи, в которой он уже запутался, но почему-то в этом мужчине приходится убеждать в первую очередь самого себя, так как слова встают поперёк горла. — Просто я рад, что у тебя всё складывается, как и должно быть. Скоро ты поправишься и обустроишься в своём доме…       — Ты о моей квартире? — насмешливо фыркает Хичоль, поправляя свои чёрные волосы, спадающие на его лицо. — Я бы не назвал её своим домом. Всё, что вроде как стало принадлежать мне, просто появилось из ниоткуда. Мне от этого даже немного неуютно. У меня практически ничего не было, и понимать, что теперь у меня есть свой угол, вроде как хорошая работа, коллеги и какая-то история — это так странно.       — Ты поэтому не уходишь в свой дом? — робко спрашивает мужчина, не успев обдумать то, как будут звучать его слова в понимании Хинима. — Тебе не нравится это ощущение… непривычного?       — Почему не ухожу? — переспрашивает бывший падший неожиданно погрубевшим и как будто осевшим голосом. — А ты хочешь, чтобы я ушёл? Я тебя стесняю, Хёкджэ?       — «Скажи ему правду», — уверенно командует совесть в глубине разума священника, правда, почему-то, голосом Йесона, ставшего в этой жизни Ким Чонуном, но в данный момент Хёкджэ о таких деталях не задумывается. — «Расскажи ему всё. Хиним уже знает о том, что ты делал за его спиной. Вам нужно поговорить об этом, пока не…»       — Хёкджэ, ответь мне, — хриплый голос Хичоля даже немного пугает задумавшегося мужчину, отчего тот вздрагивает, в неловкости закусывая нижнюю губу и с опаской наблюдая за тем, как бывший падший хмурится, чуть ли не стискивая зубы. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Ты серьёзно сейчас?       — Я лишь… хочу, чтобы ты жил положенной тебе жизнью, — сглатывает Хёкджэ, не выдерживая пронзительного взгляда черноволосого мужчины рядом с собой, и с усилием зажмуривается, надеясь на то, что Хиним поймёт его, как и всегда — и вовремя вернётся в здравое состояние рассудка. — Я не должен мешаться тебе. У ребят всё хорошо, значит, мой долг в вашей системе выполнен и больше я не наврежу вам, если отойду в сторону.       Священник не получает никакого ответа, потому, немного помедлив, он опасливо приоткрывает глаза, рассчитывая на то, что Хичоль задумался над его словами, но действительность оказывается гораздо страшнее, чем мужчина мог предположить: Хиним едва ли не скалит свои зубы от тех слов, что высказал Хёкджэ, бывший падший со всей силы впивается ногтями в обивку дивана, лишь чудом не разрывая плотный материал, и лишь изредка моргает, как будто его рефлексы разом притупились, когда их вытеснило нечто другое, более важное для Хичоля сейчас.       — Что за чушь ты несёшь? Какая ещё система? Какой «твой» долг?! — рычит лидер среди падших, пока его взгляд лихорадочно мечется, как будто слова священника вызвали у него какие-то знакомые ассоциации. — А ну-ка погоди минутку… Система, говоришь?       Волны гнева, исходящие от Хичоля, исчезают, но облегчения священник не получает — такой Хиним, настороженный, молчаливый и спешно обдумывающий услышанное, пугает Хёкджэ ещё больше. Мужчина дышит как можно тише, стараясь не шевелиться — неожиданно проснувшийся инстинкт, как у добычи перед хищником. Но задерживать дыхание надолго у священника не получается: его сердце бешено колотится, потому Хёкджэ отчаянно нуждается в кислороде, оттого он не выдерживает и шумно втягивает воздух через приоткрытый рот, и одновременно с этим звуком Хичоль резко поворачивает голову, в упор уставившись на мужчину рядом с собой. — «Что-то будет…» — напуганная мысль настойчиво колотится в разуме Хёкджэ, но весь ужас ситуации, которую он только что создал, мужчина понимает чуть позже.       — Я его прибью, — чрезмерно спокойным голосом произносит Хиним и порывисто поднимается на ноги, направляясь в коридор. — «Кого?!» — не сразу понимает священник, но рефлекторно подскакивает с места, на негнущихся ногах кидаясь следом за бывшим падшим и пытаясь ухватить его за рукав пиджака. Хёкджэ уверен: на кого бы сейчас Хичоль не злился, в этом виноват именно священник, и допустить, чтобы пострадал кто-то другой, он не может.       — Что ты задумал? — испуганно вопрошает священник, крепче сжимая пальцы на плотной ткани, как будто если он отпустит Хичоля, то бывший падший тут же исчезнет осуществлять свой задуманный план, который неведом Хёкджэ. — О ком ты говоришь?       — О Йесоне, о ком же ещё, — фыркает Хиним, недовольно изворачиваясь из хватки Хёкджэ, но хотя бы остановившись на месте. — Или как ты его там называл? Чонун? Вбил тебе всякую ерунду в голову, и ты снова навязал себе роль мученика. Я тебе этого не позволю.       — Что?! Нет! — Хёкджэ испуганно ахает, ухватившись за руку Хичоля уже обеими руками, чтобы тот не стряхнул его, как надоедливую пиявку: священника удивляет, что черноволосый лидер среди падших не откидывает его подобно пушинке, даже в порыве злости сдерживая свою силу. — Он не сделал ничего плохого! Чонун помог мне снова обрести надежду, когда я уже был в отчаянии…       — А мне плевать, — рычит Хиним, тяжело дыша и недовольно нахмурившись. — Он не имел никакого права рассказывать тебе о системе. Его вина в том, что ты теперь прогоняешь меня. Ты правда думал, что в новой жизни я смогу делать вид, что ты мне чужой? Не для этого я вернулся.       — Не… для этого? — тихо переспрашивает Хёкджэ, в изумлении таращась на бывшего падшего. — В каком смысле?..       — Я не должен был возвращаться, — сердито отвечает Хичоль, немного помедлив перед этим. — Ты ведь сам знаешь: каяться я не умею и не собираюсь, да и бродить вечность в небытие меня вполне устраивало, и за ребятами бы присмотрел. Меня даже не волновало, что я застывал от холода — к этому привыкаешь спустя множество лет.       Хёкджэ отказывается верить в то, что Хиниму изначально не было места в этой жизни. — «Он наверняка просто запутался или слишком плохо о себе думал», — уверен священник, потому он и не отпускает руку Хичоля, надеясь, что Хиним найдёт в себе силы не горячиться и забыть о своей злости на Чонуна, который не совершал ничего плохого, а, наоборот, беспокоился за лидера среди падших и желал ему освобождения от терзающих душу пыток.       — Но теперь ты здесь, в этой жизни, — умоляюще шепчет священник, надеясь, что ему хватит выдержки, чтобы понять то, что объясняет ему Хиним, и по возможности переубедить его. — Господь милостив, и Он простил тебя и вернул сюда…       — Меня вернул не Бог, — резко перебивает его Хичоль, резко глянув на застывшего от ужаса мужчину, и немного смягчает тон, тихо вздыхая. — Хорошо, вернул он. Но это не входило в его планы. Я сумел вернуться только потому, что ты позвал меня.       — Ты ошибаешься, Хиним… — робко возражает Хёкджэ, поджимая губы. — Я… я звал тебя множество дней. Со временем я потерял надежду, и Чонун сумел приободрить меня перед тем, как в собор пришёл один из бандитов…       — Да как ты не понимаешь? — фыркает черноволосый лидер среди падших, резким движением высвободив свою руку и схватив священника за плечи, несильно встряхнув его. — Мне было разрешено вернуться только потому, что ты звал меня. Я же видел всё, что было в соборе. Я был там, и ты это прекрасно знаешь. Ты чувствовал меня и говорил со мной. Это всё было реально, Хёкджэ.       Священник замолкает, часто дыша и испуганно глядя на Хичоля, не зная, что сказать ему в ответ. Он не видит своей заслуги в возвращении Хинима, ведь если вспомнить, сколько ужасных слов он наговорил Господу, отчаявшись и сходя с ума от ожидания, в котором явно нуждался этот уверенный в себе мужчина…       — И если после всего, что ты для меня сделал, я должен забыть о тебе, как о случайном прохожем на улице, то этого не будет, — отчётливо проговаривает Хичоль, чуть сильнее сжимая пальцы — и тут же отпуская священника, сразу же отступив на шаг назад. — И Чонун тоже должен это понимать. Он не имел никакого права решать за меня, что будет правильно.       Мужчина чувствует, что ещё немного — и он снова расплачется, поскольку вся скопившаяся боль, не излеченная с тех пор, как Хичоль открыл глаза, съедающая его ежедневно и еженощно, так как священник струсил, не решившись рассказать переродившемуся падшему всю правду о его знаниях и решениях — вся чернота срывает замок за замком, постепенно пуская свои острые когти дальше, глубже в сердце, а вера, главное оружие и защита Хёкджэ, стала с недавних пор такой слабой и пропитанной уничтожающим чувством вины…       — Не уходи, — булькающим звуком выдавливает из себя Хёкджэ, решая, что Хичолю лучше всего спустить свой обоснованный гнев на него. — Останься, прошу тебя.       Хичоль замирает на месте, и священник уже было обрадовался, что угроза миновала, но бывший падший поворачивается к нему, и во взгляде уверенного в себе мужчины Хёкджэ видит смешанные эмоции из плохо скрываемой печали, гнева и разочарования. Вдобавок Хиним медленно покачивает головой, и всё становится понятно без слов: переродившийся падший не исполнит его просьбу, пусть даже та прозвучала как отчаянная мольба.       — Нет, Хёкджэ, — произносит Хичоль, даже не убирая свою густую чёлку с глаз, отчего тёмные пряди отчасти прикрывают его лицо, пряча самые глубинные эмоции от видимости священника. — Ты просишь меня остаться только потому, что хочешь уберечь этого паршивца. Этого слишком мало.       Хёкджэ не может пошевелиться, его тело словно одеревенело, пока бывший падший, немного помедлив, всё-таки кивает ему на прощание и, подхватив своё пальто, уходит из квартиры, хлопнув дверью за своей спиной. — «Я же… я должен остановить его…» — лихорадочно думает Хёкджэ, но холодные слова Хинима точно ударили в самую глубину его терзаний, разрушая последние засовы, которые мужчина поспешно поставил, чтобы ни на что не отвлекаться, пока Хичоль поправляется. — «Неужели он прав?» — спрашивает Хёкджэ сам себя, с трудом хватаясь рукой за стену, чтобы не упасть на пол. — «Я попросил его остаться только из-за Чонуна?»       Некстати священник вспоминает то, что он говорил Хичолю в самом начале их назревающего недопонимания. — «Я лишь хочу, чтобы ты жил своей жизнью», — так эгоистично брякнул Хёкджэ, не задумываясь о последствиях, и сейчас это действительно страшно понимать — за время своих ожиданий, ужаса и одиночества, съедающего его изнутри, священник совершенно разучился быть умиротворенным и сдержанным, каким он всегда старался быть. Сейчас Хёкджэ лишь мечется, как слепой котёнок, и говорит лишь то, что думает, совершенно позабыв все те трудности, через которые ему и Хиниму пришлось пройти вместе.       — «А ведь Хиним прямо спросил меня, хочу ли я, чтобы он ушёл…» — корит себя мужчина, начиная тихо всхлипывать. — «А я… я не сказал ему, что не хочу. Но это нужно ему, иначе…»       Что будет в случае «иначе», Хёкджэ не знает и даже боится предполагать, и оттого незнание страшит священника: его вера сейчас слишком слаба, чтобы мужчина доверил Хинима и себя воле Господа, без сомнений, как и раньше. И, возможно, все проблемы сейчас именно из-за этого: Хёкджэ совершенно бесполезен для Хичоля и его ребят, он не может подобрать подходящих слов, чтобы успокоить Хинима, как и раньше. Да, бывший падший вернулся в эту жизнь, и это, по мнению Хёкджэ, величайшая милость Господа, но ценой за неё стали изменения в поведении и мышлении самого священника — он постепенно начинает терять всё, что имел и чем гордился.       — Пусть так, Господи, — хриплым, как будто чужим голосом произносит Хёкджэ, оседая на колени и касаясь ими холодного пола. — Любую волю Твою приму. Но убереги душу его от порывистых решений, не дай ему снова оказаться в темноте, умоляю Тебя…       В комнату священник не возвращается: ему кажется, что если он осмелится снова встать перед распятием, то пол перед ним разверзнется и он рухнет в самое пекло, туда, где Господь не услышит его эгоистичные вопли о помощи. Хёкджэ уверен: лучше оставаться на месте, ведь тут, в коридоре, ему самое место. Он уже давно не приступал к молитвенному правилу, поскольку думал только о Хиниме и, откровенно говоря, трусил — мужчине до сих пор очень стыдно за все слова, сказанные им в порыве отчаяния. И с Хичолем следовало поговорить по душам уже очень давно, а когда это удастся сделать теперь, и вообще, удастся ли — Хёкджэ не может даже предположить, и это путает его и без того хаотичные мысли.

***

      Священник не знает, сколько времени прошло с тех пор, как Хичоль ушёл — его ноги начали гудеть от неудобной позы на коленях ещё пару часов назад, но вставать Хёкджэ так и не решается. Мужчина продолжает ждать в коридоре, сам не зная, чего именно: после его слов Хиним наверняка счёл себя преданным и не захочет возвращаться. — «А если он покалечит Чонуна…» — устало предполагает священник, покачивая головой. — «Всё-таки мне следовало побежать за ним. Где мне его сейчас искать? Он ведь ещё не совсем оправился после больницы…»       Его размышления прерывает звук отпираемой двери: Хёкджэ испуганно вскидывает голову и, практически не мигая, наблюдает за тем, как Хичоль тихо проскальзывает в дом, видимо, полагая, что священник уже спит. Со стороны лестничной клетки в коридор попадает немного света, и Хиним не спешит щелкать выключателем и закрывать за собой дверь.       — «Вернулся!» — с облегчением и радостью понимает Хёкджэ, и некстати вспоминает, что он до сих пор сидит на полу. Чтобы выглядеть относительно прилично, священник с тихим кряхтением поднимается на ноги, опираясь рукой о стену, так как ему тяжеловато устоять, не повалившись обратно на пол: он почти не чувствует свои затекшие ноги, и никакого чувства равновесия у него сейчас нет, но мужчину это мало волнует — Хиним вернулся, и это важнее всего.       На звуки подозрительных шорохов в коридоре Хичоль реагирует тут же, точно шлепнув пальцами по выключателю, отчего Хёкджэ невольно жмурится, когда лампа в коридоре загорается над их головами — он уже привык к полумраку. Мужчина, проморгавшись, растерянно смотрит на Хинима, не зная, отвести ли ему взгляд или даже не отойти ли с пути Хичоля, чтобы не мешать ему пройти в комнату: после того, как бывший падший ушёл, Хёкджэ пришёл к выводу, что как себя вести с таким Хичолем, он до сих пор не знает.       — Ты что, так тут и сидел? — спрашивает Хиним, закрывая дверь за собой и, неодобрительно покачивая головой, снимает с себя пальто, вешая его в шкаф для верхней одежды. — Не спится?       — Нет, — честно отвечает Хёкджэ, навалившись боком на стену, чтобы не упасть, и сцепляет пальцы рук вместе, словно в некой мольбе, которую он по-прежнему не решается произнести вслух. — Я ждал тебя.       — Если из-за Чонуна, то жив он, куда денется, — бурчит Хичоль, недовольно зыркая в сторону мужчины. Услышанное, безусловно, радует священника, но эту тему он решает не развивать — бывший падший уже показал, каким образом Хёкджэ может сильно обидеть его, и мужчина не готов повторять свою же ошибку. Правда, Хиним тут же осекается, когда получше всматривается в лицо священника, которое явно выдаёт, как много слёз тот пролил последние пару часов, пока в страхе молил Господа не допустить, чтобы Хичоль погорячился и совершил что-то опрометчивое, что может погубить его душу.       Хиним молчит, нерешительно делая несколько шагов вперёд. Хёкджэ понимает, что тому тоже страшно заводить разговор — священник фактически выгнал его своими словами, и мужчина должен извиниться за то, что произошло. Но как это сделать, когда все мысли наваливаются так разом, а попросить прощения хочется за многое? — «Захочет ли он слушать меня сейчас?» — священник мечется в нерешительности, не зная, как ему повести себя в данную минуту. — «Или я сделаю своими объяснениями только хуже?»       — Я всё-таки погорячился, — наконец, произносит Хичоль, оказываясь совсем рядом с мужчиной, и это окончательно развязывает руки Хёкджэ. Хрипло всхлипнув, священник пытается двинуться вперёд и чуть было не валится на пол, так как ноги всё ещё гудят от долгой позы на коленях. Но вместо пола он оказывается в сильных руках Хинима, который тут же дёрнулся вперёд, хватая Хёкджэ за талию и придерживая его. Из взгляда Хичоля исчезает любое недовольство — он неприкрыто обеспокоен, что неудивительно, учитывая состояние священника, который убеждает себя, что нужно действовать прямо сейчас. — «Если я промолчу и сейчас, ни о каком доверии нельзя будет говорить…»       — Прости меня, Хиним, — шепчет Хёкджэ, крепко обнимая Хичоля за плечи и начиная крупно дрожать. Он не может контролировать своё тело — священник после всех дней кошмарного ожидания не восстановился не только морально, но и физически, потому ему едва хватает сил только держаться за Хинима и утыкаться носом в его шею, туда, где она соединяется с плечом, и этого оказывается достаточным для того, чтобы мужчина не сошёл с ума от нахлынувших эмоций. Хёкджэ долгое время старался убедить себя, что ему хватит сил пройти через собственные испытания, но, как оказалось, помощь ему не просто нужна — она необходима, особенно от этого переродившегося падшего, которому мужчина мог доверять даже свою душу, которая как будто с первого дня заинтересовалась столь упрямым «прихожанином» и тянулась к нему снова и снова, чувствуя себя в безопасности.       — Хёкджэ… — уставший голос Хичоля наконец-то становится таким же мягким, как и раньше, и прохладная рука бережно касается затылка священника, успокаивающе поглаживая его по голове. — Ну, будет тебе. Совсем ты без меня расклеился. Ну как я тебя оставлю?       — Ты же... не уйдёшь? — тихо спрашивает священник сквозь всхлипы, лишь теснее прижимаясь к торсу бывшего падшего, и решаясь на самый важный в данной ситуации для него вопрос. — Я не это имел в виду, Хиним… Совсем не это.       — Да я уж понял, — коротко фыркает черноволосый мужчина, продолжая медленно гладить Хёкджэ по волосам и наконец произнося то, в чём так нуждается сейчас священник. — Только если ты скажешь, что хочешь этого. Идём, тебе надо отдохнуть.       Хёкджэ был бы и рад возразить, так как им о многом нужно поговорить, но в вопросе заботы о нём Хичоль всегда был и остаётся непреклонным: бывший падший усадил священника на диван, практически силком влил в него кружку горячего чая с добавленным туда коньяком, а после закутал мужчину в одеяло на манер кокона и приоткрыл окно, чтобы впустить свежий воздух в квартиру. Откуда в их квартире коньяк — Хёкджэ даже задумываться не желает, так как на это есть как минимум две причины: Хичоль наверняка купил алкоголь сам только когда обрёл себя в этой жизни, а местонахождение на кухне бутылочки кагора бывший падший не то ещё не вычислил, не то попросту не подозревал о том, что это тоже считается алкоголем. Второй же причиной становится то, что данное решение Хинима оказалось довольно полезным: священнику страшновато даже задумываться о том, какова была концентрация коньяка в кружке чая, но горячий напиток непривычно легко скользнул в горле, как будто разжигая в груди мужчины небольшой пожар, и это, на удивление помогает священнику — дрожь в его теле постепенно прекращается, дыхание становится глубоким, да и будучи завёрнутым в одеяло Хёкджэ становится теплее и спокойнее. — «Кажется, успокаивать детей, заворачивая их в теплые вещи, это что-то из детской психологии…» — рассуждает священник, потирая свой покрасневший нос. — «Правда, сомневаюсь, что в детскую психологию входит коньяк…»       — Ну наконец-то щёки покраснели, — посмеивается Хичоль, сидя рядом и неотрывно наблюдая за Хёкджэ. — А то уже на приведение походил. Да и поговорить теперь можно, раз у тебя развязан язык.       — Развязан… язык? — священник непонимающе покачивает головой, не догадываясь, что Хиним подразумевает под этими словами. — Но… язык не может быть завязан…       — Так, кажется, стоило налить тебе поменьше, — бывший падший неприкрыто веселится, протягивая руку и потрепав мужчину по волосам. — Ладно, зато тебе лучше. Уж сильно тебя зацепила эта история с Джессикой и Генри.       — Они тут не при чём… — вяло возражает священник, но, заметив, как многозначительно на него смотрит Хичоль, Хёкджэ решает, что сейчас — самое время говорить начистоту. — Ну, они были одной из причин. На самом деле, меня также очень беспокоит Донхэ. Он выглядел таким потерянным, когда понял, что со мной происходило, пока ты был в больнице, и мне так стыдно, что теперь Донхэ сочтёт, что я обманщик…       — Не сочтёт, — вздыхает Хиним, продолжая медленно перебирать пряди волос Хёкджэ, как будто бывший падший не желает убирать руку, чтобы прикасаться к священнику снова и снова — ну и чтобы успокоить его, что очевидно. — Да, он был растерян, но он не злится. Все имеют право на свои тайны. Скорее, он тебе сочувствует, ведь в то время тебе явно нелегко приходилось.       — Хиним, я понимаю, что ты наблюдал за ним несколько лет и изучил Донхэ до мелочей в его образе мышления, но тут ты не можешь знать наверняка, — священник продолжает несмело возражать, не отодвигаясь от руки Хичоля, и чувствуя, что ещё немного — и его начнёт клонить в сон. — Не думаю, что он теперь захочет со мной разговаривать…       — Хёкджэ, ты просто не рассказал ему, что творилось в твоей жизни, — бывший падший мягко, но настойчиво поправляет его, покачивая головой. — Донхэ был немного расстроен, но всё-таки он сумел понять тебя. И он хочет снова поговорить с тобой, так что позвони ему завтра.       — Я думал, что Чонун потерял свою способность читать мысли других, — мужчина растерянно икает от удивления, пытаясь встряхнуться, чтобы не уснуть от разморившего его тепла. — Разве нет?       — Понятия не имею, — Хиним зевает в кулак, отвечая тут же, совсем не задумываясь над своими словами. — На самом деле — вряд ли, но мысль интересная, нужно будет её проверить. А с Донхэ информация точная, он мне сам сказал об этом час назад.       — Что?! — сонливость священника как рукой сняло, и он чуть было не валится с дивана — так Хёкджэ удивлён тому, что бывший падший произносит столь обыденно, как само собой разумеющееся. — Что значит «сам сказал»? И ты сообщаешь об этом мне только сейчас? Вы виделись в кафе Рёука?!       — Ну, знаешь, когда я вернулся, ты не особо был расположен к диалогу, — Хичоль многозначительно хмыкает, не испытывая ни малейшего чувства вины. — Не дошёл я до кафе, честно говоря. Я понял, что действительно рискую прибить этого придурка, потому не придумал ничего лучше, чем завернуть к Донхэ и Кюхёну. Они в какой-то мере даже рады оказались: Донхэ очень переживал за тебя.       — Мне нужно извиниться перед ним… — вздыхает священник, поджимая губы. — Кажется, я многих заставил поволноваться…       — Если ты про ту свою паническую атаку, то да, ты их до чёртиков напугал, — ворчит бывший падший, нахмурившись и укоризненно покачав головой. — Кстати, об этом мне следовало всё-таки узнать от тебя, а не от них. Но зато Донхэ теперь знает немного больше о реальном положении вещей, так что он очень хочет поговорить с тобой завтра. Ты дорог ему, да и Кюхёну ты понравился.       — Паническую…атаку… — Хёкджэ тихо повторяет за Хичолем, пытаясь собрать мысли воедино. — Они рассказали тебе про тот случай… Ну, мне, наверное, нечего добавить. Это были довольно тяжёлые дни для меня.       — И мне жаль, что я не сумел вернуться раньше, чтобы защитить тебя от этого, — Хиним становится более откровенным, снова начиная прикасаться к волосам мужчины рядом с собой и медленно их перебирать, как будто желая таким образом успокоить священника, не позволяя тому вновь почувствовать себя таким потерянным и одиноким.       — Зная Донхэ, он любит немного преувеличивать, но Кюхён был предельно ясен. Тебе было очень плохо. Мне жаль, Хёкджэ.       — Ты ни в чём не виноват, — Хёкджэ начинает беспокоиться, что Хичоль сочтёт себя виноватым в происходящем, что в корне неверно, ведь бывший падший не сделал ничего плохого, в отличие от священника. — К своим горестям я сам приложил свою руку, в какой-то мере. Всё-таки я действовал за твоей спиной, а потом, когда ты лежал в коме, я и вовсе перестал доверять Господу, потому что ты… не просыпался… Мне так стыдно, Хиним…       — Хёкджэ, какой же ты чувствительный, — вздыхает Хичоль, придвигаясь ещё ближе и мягко обнимая мужчину поверх одеяла, чтобы не дать Хёкджэ снова расплакаться. — Знаешь, думаю, что Бог поймёт тебя, просто не может не понять. Он же вернул меня, когда ты попросил. Тебе осталось лишь самому себя простить.       — А как же ты? — священник кладет голову на плечо Хинима и прикрывает глаза, стараясь успокоиться в этих сильных руках. — Ты во многом винил себя, и мне было так страшно, что это помешает твоей душе…       — Спастись, — бывший падший заканчивает за него, положив свою голову подбородком на макушку Хёкджэ. — И ты действительно спас меня, несмотря на то, что я был против. Ты спасал меня каждый раз, когда помогал ребятам. И ты молился за меня, невзирая на то, что мы могли бы серьезно поссориться, если бы я узнал об этом. Я не искал ни спасения, ни покоя. Но ты сумел сделать воистину невозможное, Хёкджэ. Так неужели ты полагал, что после всего, что ты сделал для меня — я просто уйду и оставлю тебя одного с твоими терзаниями? Я настолько неблагодарный, по-твоему?       — Я не ждал благодарности… — робко шепчет священник, чувствуя, что от ровного и спокойного голоса Хинима его начинает клонить в сон. — Я просто хотел…       — Помочь мне, — голос Хичоля становится тише, но он остаётся таким же успокаивающим, как и в те моменты, когда этот мужчина, ещё будучи в облике падшего, старался таким образом усыпить Хёкджэ, чтобы тот отдохнул и набрался сил. — И тебе это удалось. Спасибо тебе, Хёкджэ. Теперь моя очередь помочь тебе. Я же обещал, что твоя душа будет в безопасности со мной…