Protege moi.

      Хёкджэ трудно сказать, что после того ночного разговора их с Хичолем взаимоотношения вернулись на прежний уровень: между ними, безусловно, стало гораздо меньше тайн, точнее, священник лишь смог повиниться в том, что Хиним знал и без его исповеди. Бывший падший как будто и не терял своих сил — он догадывался даже о тех неутешительных мыслях и страхах, которые терзали и мучали мужчину столько времени, и своими словами Хичоль, конечно, не сумел тут же развеять все сомнения Хёкджэ, но, в чём священник со стыдом признаётся себе поутру — ему становится немного легче.       Ему становится легче: Хёкджэ со смущением признаёт это, когда понимает, что он перестаёт прижиматься к спинке дивана, чтобы ночью дать Хичолю больше места для сна — священник то и дело просыпается посреди ночи, чтобы осознать, что он лежит в крепких и надёжных объятиях Хичоля, чуть ли не утыкаясь носом в его шею. Хёкджэ хочется испытывать чувство вины из-за этого, ему хочется корить себя за такое вольное поведение, но, немного подумав, священник убеждается: на самом-то деле ему совершенно не хочется этого делать, но так велят его заветы и устои, а ими поступиться Хёкджэ не сможет, даже если поддастся своим желаниям.       Они больше не обсуждали то, о чём говорили ночью: Хичоль просто начал открыто заботиться о Хёкджэ, не испытывая никакой неловкости, которая была между ними раньше, а Хёкджэ просто стал позволять ему это, со всей своей искренней благодарностью по причине бессилия для сопротивления. О Чонуне они не говорили, по понятным всем причинам — Хёкджэ побаивался, что Хичоль всё ещё злится на бывшего Хранителя Памяти, и полагал, что тем пока лучше не видеться, а сам Хиним пока не выказывал никакого интереса к остальным переродившимся падшим. Вернее, интерес Хичоля определённо был — Хёкджэ замечал, как часто бывший падший подходит к окну, как будто раздумывая, сесть ли на подоконник, как и раньше, или нет. В этом ритуале Хиним наверняка пытается уловить ту связь, которая раньше у него была с падшими, но тут Хёкджэ пока никак помочь не может.       Священник заставил себя позвонить Донхэ утром, прислушавшись к словам Хинима, и часть груза спала с его души сразу же — молодой учитель начал энергично тараторить в трубку, что он очень хочет поговорить с Хёкджэ, чтобы объяснить своё поведение и извиниться перед мужчиной. Священник мягко пресёк этот поток искренних слов, предложив встретиться через пару дней, которых, как он надеялся, ему хватит для того, чтобы успокоиться самому и выбрать тактику, как вести себя теперь с Донхэ и Кюхёном.       — Не усложняй всё, Хёкджэ, — священник хорошо запомнил те слова, которые сказал ему Хиним перед тем, как они отправились к этой неразлучной парочке домой, как и обещали. — Ты им дорог. Пусть всё идёт так, как и должно.       Хёкджэ продолжает думать об этих словах и в гостях у молодого учителя и пианиста, так как слова Хичоля оказались довольно многозначительными: у лидера среди падших всё лучше получается ладить с Кюхёном, а это значит, что всё и вправду идёт своим чередом — ребята становятся ближе к Хиниму, и это очень радует священника. Правда, со старшими переродившимся падшими Хёкджэ ещё не удалось «познакомить» Хичоля: с Чонуном ситуация уже предельно понятная, ведь этим двоим пересекаться пока нельзя, а что касается Ёнуна и Чонсу, так с ними и вовсе произошло нечто странное.       — Ёнун очень извиняется, но пока он против, чтобы ты навещал интернат, — негромко произносит Донхэ, робко подбираясь ближе к Хёкджэ, пока тот остался в одиночестве, хоть и ненадолго. — Вы с Хичолем часто ходите в больницу, а в интернате дети с ослабшим иммунитетом… В общем, он сказал, что ты поймёшь. Прости, Хёкджэ.       — Тебе не за что извиняться, Донхэ, — Хёкджэ с мягкой улыбкой треплет паренька по волосам, надеясь, что этот жест успокоит молодого учителя. — Я прекрасно понимаю опасения Ёнуна и исполню его просьбу. Не переживай по этому поводу.       — И тебя даже не обижает, что мы говорили о тебе? — парнишка выпаливает вопрос, который явно волновал его уже длительное время. — Я не люблю сплетничать за спинами людей, но Хёкджэ, мы беспокоились за тебя. Ты же никому не рассказывал о том, что у тебя происходит, пока госпожа Им не…       — Да, она сумела вывести меня на чистую воду, — священник невольно улыбается шире, вспоминая свою близкую подругу. — Кстати, у неё всё хорошо? Тебе что-нибудь известно?       — Ну, я так понял, что Ёнун и её умудрился убедить не посещать пока интернат, — Донхэ хихикает, прикрывая рот ладонью и явно радуясь, что наконец-то они могут разговаривать как и раньше. — Ты же знал, что она в положении, правда? Все так переживают за неё, что просят оставаться дома и отдыхать, но, кажется, госпожа Им вовсе не в восторге от этой затеи.       — Охотно верю, — Хёкджэ даже не удивляется услышанному: Юна подобрала отличный коллектив, и без неё интернат вполне сможет функционировать какое-то время, да и она так ждёт этого ребёнка, что лучше женщине не занимать свой мозг рабочими вопросами, а сосредоточиться на благополучном протекании беременности и больше следить за своим здоровьем. — «Но она переживает за тебя», — язвительно напоминает мужчине его совесть. — «А ты так и не навестил её с тех пор. Хороший же ты друг после этого».       — Хёкджэ, ты в порядке? — опасливо вопрошает Донхэ, и священник встряхивается, понимая, что он так и стоял, молча таращась на молодого учителя. Покачав головой, Хёкджэ вздыхает и проводит рукой по своим волосам, чтобы успокоиться, и затем неуверенно отвечает:       — Полагаю, что да. Просто мне ещё нужно немного времени, Донхэ.       — Конечно, как скажешь, — тут же произносит молодой учитель, и не успевает Хёкджэ пояснить свои слова, как невысокий парень поворачивается к нему спиной, чтобы взглянуть на Хичоля и Кюхёна, которые, кажется неплохо проводят время вместе: черноволосый мужчина сидит за пианино и вглядывается в нотную тетрадь на подставке перед его глазами, то и дело уверенно нажимая на клавиши, не обращая внимание на то, что порой он промазывает мимо нужной клавиши или вообще цепляет одним нажатием сразу пару смежных клавиш, отчего извлекаемый звук становится очень грязным и фальшивым. Кюхён же, как гордый орёл, нависает над этим старательным учеником, терпеливо снося все пытки, которыми терзают его пианино, и с негромким ворчанием, но без следа даже малейшего раздражения поправляет руки Хичоля или же коротко шлёпает по ним, когда считает, что Хиним уже просто над ним издевается.       — Кажется, они отлично поладили, — осторожно произносит священник, с умиротворением наблюдая за этой сценой. Его тревоги не исчезают без следа, но видеть, как эти двое нуждаются друг в друге и в этой жизни — это невероятно успокаивает Хёкджэ. И, судя по тому, как заулыбался Донхэ, не его одного.       — Ага, я тоже рад, что они подружились, — радостно произносит молодой учитель, обернувшись через плечо и одобрительно посмотрев на Хёкджэ. — Так здорово, что твой ангел вернулся к тебе.       Хёкджэ не ожидал таких слов, потому неудивительно, что священник даже поперхнулся, начиная лихорадочно хватать ртом воздух. Его одновременно беспокоит то, что Донхэ продолжает часто говорить об ангелах — и то, что молодой учитель сделал какие-то свои собственные выводы о взаимоотношениях Хичоля и Хёкджэ, которые могут оказаться совершенно неверными, или, что даже страшнее, самыми настоящими. Но любые догадки Донхэ необходимо срочно увести в другое русло, убедить молодого учителя, что тому лишь кажется, что ангелы ходят по земле, как и обычные люди. — «Мне давно следовало поговорить с ним об этом», — думает Хёкджэ, стараясь подобрать нужные слова перед своим ответом. — «Ведь он прислушивается ко мне, правда?»       — Донхэ… — священник не знает, как будет правильнее начать переубеждать паренька, потому решает начать с самой сути, стараясь говорить мягко, но уверенно. — Люди — это не ангелы, понимаешь?       — Я знаю, правда, — Донхэ лишь негромко смеётся, покачивая головой и нисколько не обижаясь на Хёкджэ за его слова. — Ты не думай, что я какой-то наивный дурачок. Просто Кюхён такой хороший, и он так добр ко мне, что я не могу звать его иначе. Папа всегда говорил мне, что как ты называешь человека, тем он для тебя и становится. А Кюхён так заботится обо мне и с ним так спокойно… как когда мой ангел был со мной. Я давно не ощущал себя так спокойно и уютно, Хёкджэ. Кажется, ты сейчас чувствуешь то же самое, вот я и подумал…       — Теперь я понимаю, что ты имел в виду, — Хёкджэ с облегчением вздыхает, наконец, понимая, что Донхэ пытался сказать, когда называл Кюхёна своим ангелом. У этого паренька нет никакого понятия богохульства, как можно было бы подумать сначала, если делать выводы опрометчиво и порывисто. Отныне священник уверен — Донхэ имеет в виду только то, что и говорит, безо всякого двойного смысла и приукрас, и Хёкджэ следовало понять это намного раньше.       — Кюхён правда замечательный. Я тоже это вижу, — мягко добавляет священник, улыбаясь молодому учителю и протягивая руку, чтобы погладить паренька по волосам. — Тебе очень повезло с ним.       — Тебе тоже, — с улыбкой произносит Донхэ, не отстраняясь от тёплой руки Хёкджэ, но, спустя несколько секунд молодой учитель понимает по воцарившемуся между ними молчанию, что он сказал что-то не то, потому парнишка сдавленно охает:       — Ох, прости, я не подумал… Священникам же нельзя… Вы как родственные души с ним, да?       И Хёкджэ не сумел найти ответ на вопрос Донхэ, а на его сердце стало ещё тяжелее.

***

      Как бы Хёкджэ не терзали думы касаемо неожиданных вопросов от Донхэ, ему следовало жить дальше и по возможности примирить и подружить Хичоля со всеми его подопечными, чтобы душа переродившегося падшего стала спокойна: даже не имея больше особенного зрения, священник уверен, что Хиним очень волнуется, и каждый день промедления приносит бывшему падшему только больше переживаний. Хёкджэ уверен, что он чувствует душу Хичоля, особенно когда они лежат на одном диване, и Хиним оказывается так близко к священнику, так… рядом, что даже дышать становится удивительно тепло.       С Донхэ мужчине удалось как-то спешно замять разговор, да и Хичоль словно по наитию прекратил их «уроки» с Кюхёном и как-то случайно оказался рядом, увёл беседу в другую сторону и отвлёк внимание растерянного парнишки от Хёкджэ. Священник не знал, стоит ли благодарить Хинима за это прямо, ведь тогда придётся пояснять происходящее, но и Кюхён вовремя напомнил, что они с Донхэ пробовали испечь печенье по новому рецепту, и парнишка тут же встрепенулся, приглашая их гостей на чай. Хёкджэ так и не решился прямо поблагодарить Хичоля за помощь, но, наверное, то, как крепко он сжимал дрожащей рукой пальцы Хинима, пока шёл на кухню, сказало всё бывшему падшему и без слов. Хичоль так и не спрашивает ни о чём, и не пытается спровоцировать Хёкджэ на разговор — бывший падший не припоминает о соборе, в который мужчина скоро должен будет возвращаться, не шутит на тему религии и вообще становится спокойнее и задумчивее, словно время, проведённое в этой жизни, по-своему влияет на него. Хёкджэ уверен — после выписки Хичоля из больницы всё нужно будет вернуть в привычное русло: ему следует вернуться в собор Мёндон и продолжать свой отчуждённый путь, а Хиниму — выйти на свою работу и заняться обычными жизненными вопросами, с которыми сталкиваются люди на этом свете. Но одно дело — понять это, и совсем другое — принять, и действовать так, чтобы эти убеждения священника стали реальными. Потому Хёкджэ решает, что раз уж посещать интернат или даже навещать Юну им пока нежелательно, ведь Хичоль ещё посещает больницу, а священник его сопровождает, то с одним из оставшихся падших Хинима вполне стоит «познакомить».       — Знаешь, раз тебя уже выписывают на днях, то, думаю, уже стоит сходить в книжное кафе Рёука и встретиться с Чонуном, — задумчиво предлагает священник, когда они вдвоём выходят из больницы ещё засветло. — Тогда после выписки останется только встретиться с Ёнуном и Чонсу, и тогда ты уже будешь со всеми ними «знаком».       — Звучит разумно, — соглашается Хичоль, поправляя ворот своего пальто, чтобы не простудиться от холодного ветра. — Особенно учитывая, что по твоим словам он сохранил свою память. Давно следовало с ним побеседовать.       Хёкджэ беспокойно вскидывает голову, встревоженно всматриваясь в выражение лица Хинима, точно пытаясь понять, шутит ли он или действительно настроен серьёзно, до сих пор злясь на Чонуна за то, в чём бывший Хранитель Памяти совершенно не был виноват. Но Хичоль лишь украдкой усмехается, неторопливо начиная повязывать свой шарф на шее Хёкджэ, словно укутывая его получше — и это окончательно успокаивает священника в этом вопросе. Теперь ему ясно, что бывший падший лишь подшучивает, как и всегда он делал в любой ситуации, но от чего Хёкджэ уже успел поотвыкнуть, как бы странно это не звучало даже для него самого.       В любом случае, священник был уверен, что им нужно навестить кафе Рёука именно сегодня, и причины были неизвестны Хёкджэ: возможно, ему уже стало откровенно жаль Хинима с его метаниями, а, может, мужчина и сам уже нуждался в том, чтобы спокойный и невозмутимый Чонун поделился с ним хотя бы частью своего умиротворения. По крайней мере, Хичоль выглядит как человек, способный либо сдержать свои возможные негативные порывы, либо хотя бы прислушаться к просьбам Хёкджэ — и устоять, как и раньше. Это и занимает думы священника, пока они с Хинимом не приближаются к книжному кафе Рёука, расположенному по новому для Хичоля адресу.       — Думаю, всё пройдёт хорошо, — ободряюще произносит Хёкджэ, поднимаясь по ступенькам и оборачиваясь на Хинима, который следует за ним, хоть и выражение лица бывшего падшего излучает плохо скрываемые сомнения. Но священник надеется, что его напускное спокойствие поможет Хичолю держаться в здравом состоянии рассудка, потому, открывая дверь, Хёкджэ даже теряется, когда слышит крики, которые раздаются внутри кафе.       — … такая ты скотина! — вопит кто-то, с голосом, очень похожим на Рёука, отчего мужчина тут же поворачивает голову, чтобы оценить обстановку, которая происходит в книжном кафе. Священник, растерявшись, едва успевает заметить, как в его сторону летит что-то очень крупное, и застывает на месте, вскидывая руку, чтобы защитить своё лицо. Но всё, как и всегда, если дело касается Хичоля, идёт не так, как Хёкджэ мог себе представить.       — Пригнись! — рявкает бывший падший и рывком утягивает священника за плечо вниз, заставляя согнуться, а другой рукой прикрывает его макушку, защищая Хёкджэ от неведомой мужчине опасности. Над их головами что-то с грохотом ударяется о дверной косяк и падает позади Хичоля с оглушительным звоном, отчего бывший падший только крепче сжимает пальцы, прикрывая собой съёжившегося священника. К счастью, больше в них ничего не летит, потому Хичоль быстро выпрямляется и тянет Хёкджэ за собой, взволнованно его оглядывая:       — Ты цел?       — Да… — голос священника звучит неуверенно, но он тут же мотает головой, чтобы встряхнуться, практически не обращая внимания на продолжающийся грохот и вопли в помещении кафе. — Да, спасибо…       Хичоль хмурится, но ответ принимает: мужчина выглядит целым и невредимым, благодаря быстрой реакции бывшего падшего, так что внимание двух гостей переключается на происходящее практически у них под носом. И, как оказалось, делают они это крайне вовремя.       — … ну, я тебе покажу, где черепахи живут! Ой, Хёкджэ, добрый день, — Рёук, невзирая на свою крайнюю занятость тем, что он продолжает швырять все попавшиеся под руку вещи в Чонуна, умудряется отвлечься, чтобы приветливо поздороваться с его гостями, у которых даже не находится слов, чтобы хоть как-то прокомментировать ситуацию.       — Кто это с тобой? — с явным интересом вопрошает владелец книжного кафе, метко запустив в сторону своего парня очередную кружку. — Проходите, пожалуйста, я только с этим придурком закончу.       — О, так ты всё-таки оценил все перспективы? — интересуется Чонун из-за другого конца стола, как будто оставаясь неподвижным, на одном и том же месте, но всё-таки успевая уворачиваться от атаки Рёука и продолжая обходить столы, чтобы невысокий парень ненароком не добрался до него и, видимо, чтобы не произошло ненарочное убийство. Ну, или вполне обдуманное и взвешенное — тут уже зависит от причин происходящего, которые пока ни Хёкджэ, ни Хичолю неизвестны.       — Чего?! — взвизгивает Рёук, чуть было не поперхнувшись от возмущения, и хватает газету со стола, сворачивая её в трубочку, а затем пулей метнувшись к Чонуну, чтобы явно совершить своё возмездие, хорошенько избив его, пусть даже и газетой. — Какие ещё «перспективы»? Ты на что намекаешь, скотина?!       — Его нужно спасать, ты так не думаешь? — Хичоль скептически наблюдает за тем, как не успевший среагировать Чонун охает, когда получает по голове свёрнутой газетой. — Или тут это в порядке вещей?       — Нет, не в порядке вещей, — вздыхает Хёкджэ, согласно закивав и двинувшись вперёд, чтобы практически просочиться между Рёуком и Чонуном и повернуться к владельцу книжного кафе, успокаивающе выставляя руки перед собой. — Успокойтесь, пожалуйста, вы оба. Что здесь произошло?       — Ты хочешь знать, что тут произошло?! — вскипает Рёук, и встаёт на цыпочки, чтобы снова треснуть по лбу Чонуна, когда тот попытался высунуться из-за плеча Хёкджэ, пытаясь оценить обстановку. — Да он… да он мне… да я ему… да я его…       — Осталось только «да я им» и «да я о нём», — встревает Хичоль, подойдя к владельцу книжного кафе со спины, и, когда тот резко поворачивается, бывший падший осторожно забирает у него газету, и коротко хмыкает. — Привет, Чонун.       — Вы знакомы?! — возмущённый парень тяжело дышит, чуть ли не вращая глазами в разные стороны от удивления, плохо скрываемой злости и непонимания ситуации, и то таращась на незнакомого для него Ким Хичоля, то практически испепеляя взглядом даже не удивившегося Чонуна. — Вы вообще кто?!       — Рёук, я тебе всё расскажу, но давай сперва я сделаю тебе чай, и ты успокоишься, — предлагает Хёкджэ, переключая внимание парнишки на себя. — Идём за столик, хорошо?       — Идите, а мы пока тут приберёмся, — Хичоль прячет газету за спиной и, уже поравнявшись с Чонуном, увесисто хлопает его по спине, отчего бедняга чуть было не валится вперёд. Хёкджэ неодобрительно вздыхает, но, судя по мстительному хихиканию Рёука, ему даже начал нравиться этот незнакомый для него мужчина, пусть даже и заочно. Но желание прибить Чонуна у владельца книжного кафе до сих пор не пропало, потому Хёкджэ спешит увести Рёука как можно дальше, осторожно переступая через бардак в виде осколков, различных мелочей и каких-то клочков бумаги. Книги Рёук бы точно не стал бросать в Чонуна, а свои суккуленты парень бы особенно пожалел, даже во имя возмездия, так что разруха вокруг них всё-таки не так велика, как Хёкджэ показалось изначально. — «Но что же тут произошло?..»

***

      — Только тут нет чая, Хёкджэ, — признаётся Рёук, приседая на ближний к кассе диванчик и устало роняя голову на руки, опираясь при этом локтями о стол. — Есть только кофе, уж не обессудь.       — Это не страшно, я думаю, — Хёкджэ успокаивающе хлопает парня по руке, решая, что в этом действительно не будет никакой проблемы, и указывает ему на специализированную кофемашину, установленную на кассе. — Сделать тебе кофе?       — Нет…. Хотя, пожалуй, да, спасибо, — неожиданно соглашается парень, откидываясь на диванчик и оглядывая священника перед собой. — Сможешь сделать американо?       — Американо? — у Хёкджэ были крайне слабые понятия в видах кофейных напитков, но название вызывает у него какие-то знакомые ассоциации, что приободряет мужчину. — «Возможно, слышал в каком-нибудь фильме…» — думает священник, коротко кивая Рёуку в знак согласия и отправляясь на кассу, в надежде на то, что у него получится совладать с кофемашиной. — «Американо — это же с молоком, да? Хотя, это же молоко… с молоком это, наверное, будет уже какой-нибудь британо или англичано… А американо тогда что в себя включает?»       Уже перед кофемашиной Хёкджэ понимает, что переоценил свои возможности: об Америке у него довольно слабые представления, но отступать уже поздно — Хичоль занят с Чонуном, приводя помещение в порядок и явно стараясь держать бывшего Хранителя Памяти подальше от Рёука, Чонуна лучше в зону поражения от эпицентра излучаемой энергии гнева, Ким Рёука, пока не звать, а сам владелец книжного кафе выглядит таким усталым и грустным, что мужчина не решается признаться ему в своих малых познаниях о богатом и прекрасном кофейном мире.       — Ладно, разберусь, я думаю, — бубнит Хёкджэ себе под нос, на всякий случай предварительно помыв руки с приятным жидким мылом, излучающим свежий персиковый аромат, и хорошенько вытерев свои руки бумажным полотенцем, рулон с которыми стоит аккурат рядом с раковиной. Но этот безусловно важный шаг стал единственным, с которым священник справился безупречно, поскольку дальше события стали развиваться слишком стремительно, чтобы Хёкджэ понимал, что именно он делает: сперва он бездумно наливает пару топпингов в кружку, решив, что солёная карамель и сочетание яблока и корицы — это довольно по-американски. На этом его подвиги не заканчиваются: Хёкджэ берёт первый попавшийся крохотный ковшик, в котором уже был утрамбован кофейный порошок странного очень тёмного оттенка, и завис на месте, пытаясь понять, куда его устанавливать и как правильно это сделать. В итоге, увидев рядом с кофемашиной термопот, священник, недолго думая, просто высыпает половину ковшика в чашку и заливает всё содержимое кипятком, в смутной надежде, что всё это растворится, если как следует перемешать. Достав какую-то странную палочку, похожую на пружинку на кончике, Хёкджэ энергично мешает ею в чашке, не понимая, почему всё не просто не перемешивается, но и как будто липнет на эту палочку, утяжеляя её и словно украшая ту комками нерастворившегося кофе. Хёкджэ уже был готов поискать что-то вроде маленькой чайной ложечки, чтобы вытащить такие слипшиеся комки, но его вовремя останавливают от столь изощрённых издевательств над всеми кофейными ценителями этого мира. И, судя по обречённому воплю Рёука со стороны диванчика, тот заметил все махинации, которые хаотично выполнял Хёкджэ, и добром это не кончится.       — Давай-ка ты посидишь, а я сделаю нам кофе и вернусь, — предлагает владелец книжного кафе, усадив не перестающего извиняться священника на диван, а потом оборачивается и внимательно оглядывает Хичоля, командующего уборкой. — Сделаю три чашки. Надеюсь, твой друг тоже пьёт кофе, иначе я за себя не ручаюсь. Так и хочется кого-нибудь прибить.