Сквозь тернии к звёздам

      Вечер прошёл спокойно, а следующим же утром Энакин отправился в больницу на первый сеанс необходимой ему химиотерапии. Эстелла встретила его почти у дверей, словно боялась, что он не придёт, хотя так всё на самом деле и было. Молодая женщина и сама не могла объяснить себе почему из всех пациентов, что у неё побывали, именно этот вызывает такое сильное сочувствие и острое желание помочь. Возможно потому, что у него дети и он воспитывал их один. Но, как бы то ни было, Скайуокер пришёл минута в минуту, Новайс проводила его в палату дневного стационара и выдала стерильную пижаму. После кликнула дроида с капельницей, Энакин был спокоен, ещё вчера он принял твёрдое решение лечиться и во, что бы то ни стало выгнать из своего организма эту заразу, неизвестно, что возомнившую о себе. И не сказал ни единого слова когда ему прощупывали вены возле ключиц, ища самую крупную, а затем вводили туда катетер с длинной тонкой иглой, закрепив его пластырем. А спустя несколько секунд по тонкой прозрачной трубке быстро потекла бледно-красная жидкость, она сильно жглась и щипала, попадая в кровоток, сознание от неё слегка туманилось, и складывалось такое ощущение, что под его кожей пробегаются когтистые монстры. Но всё это было полной ерундой по сравнению с будущим излечением. Это стоило того, чтобы вновь стать здоровым и устроится на работу по-настоящему, перестав врать Асоке ведь она так много делает для него. Впрочем, враньё это Энакин даже сейчас собирался смешать с правдой и те часы, которые были между утренним и вечерним сеансом провёл с толком — подрядился грузчиком на склад запчастей — единственное место, которое оказалось удобным в его ситуации и единственное, куда его согласились взять. Денег платили мало, но за то сразу и можно было объяснить Асоке куда он уходит.       Так продолжалось уже около недели, жизнь по стандартной схеме: Энакин уходил с утра и возвращался около семи вечера, два раза приходил в больницу, а между сеансами грузил коробки. Асока в это время ждала его дома, присматривая за детьми, она взяла отпуск и все дни проводила в заботах о близнецах. Энакин немного успокоился и больше не заговаривал о переезде на другую жилплощадь, да, честно сказать, не особенно уже и хотел этого, поймав себя на мысли, что ему нравится такая жизнь. Нет, не в смысле болеть и тайно лечиться, при этом изнуряя себя тяжким трудом, а в том, что всегда приятно, когда вечером дома тебя встречает не пустота, а хороший, приятный человек с ласковой улыбкой, вслед за которым летел смех детей и вкусные запахи готового ужина. Думать о том, что будет дальше ему не хотелось, просто так приятно в море проблем и жизненных тягот отыскать маленький островок покоя и мира, где можно хоть ненадолго забыться и просто понять, что бывает и другая жизнь, где не нужно бороться за доказательство прав на неё, отвоёвывать у смерти жалкие подачки, ввиде лучшего состояния, чем вчера, а где тебя просто принимают и ждут. И этим тихим островком стала для Энакина маленькая квартирка Асоки, казавшаяся ему сейчас много милее прежних сенаторских аппартаментов, один вид которой напомнил бы ему обо всех потерях и горестях, тут же наоборот, жилище ассоциировалось именно с тем, с чем и должно — с покоем и умиротворением, где запросто можно отвлечься и отдохнуть.       Так думал Энакин, когда лежал на химиотерапии, когда грузил тяжёлые ящики с деталями, когда вымотанный и опустошенный шёл по убогим улицам Нижнего уровня, а вот как проходил этот же самый день у Асоки?       До недавнего времени вполне мирно, Тано просыпалась с утра, иногда от плача детей, иногда раньше них, едва рассвет начнёт рассеивать ночную мглу, тогда ей удавалось застать Скайуокера и позавтракать с ним вместе, а то обычно мужчина старался уходить тихо, чтобы не разбудить тогруту, и этим хоть как-то облегчая ей жизнь. После его ухода она обыкновенно кормила детей и либо шла с ними гулять во двор, либо играла с ними дома, пока те не захотят спать, после купала их и укладывала. Ей активно помогали всё те же верные дроиды, однако и они никак не могли решить главную проблему, омрачившую всю радость Асоки от общения с детьми — Люк и Лея упорно не желали есть ни смеси, ни молоко, если раньше их ещё худо-бедно удавалось накормить, то в последние дни они с огромным трудом проглатывали несколько капель и намертво закрывали рты. Сильно похудели, стали тише кричать, но ни за что не соглашались пойти на компромисс и съесть чуть больше. На третий день Тано сдалась, и когда в неё ударила мощная струя молока из бутылочки, на которую плюхнулся Люк и поняла, что если немедленно что-то с этим не сделать, то здоровье детей может сильно ухудшится. Если они вообще не сольются с Силой. Этого Асока себе никогда бы не простила и потому, едва вытеревшись полотенцем, поинтересовалась у 3РО:       — Что мне делать, я уже просто измучилась. Они совершенно не хотят есть! Может быть ты, что-то знаешь? А то у меня уже просто руки опускаются!       Тогрута готова была заплакать. Золотистый робот молчал недолго, и через секунду его глаза блеснули, словно озарённые какой-то идеей, а на самом деле активированной программой:       — Мастер Эни, когда не знал, как быть, вызывал врача.       Асока подпрыгнула и крепко обняла дроида:       — Спасибо, 3РО! Ты гений! Как я сама об этом не догадалась!       Другой рукой она уже набирала номер больницы, который нашла у Энакина и едва там ответили, попросила соединить с детским отделением. Педиатр мигом понял проблему и поспешил на вызов, на котором Асока немедленно настояла и меньше, чем через полчаса уже встречала немолодую женщину в белом костюме. Она прошла в квартиру и первым делом помыв руки, отправилась к детям и внимательно осмотрела каждого из них, оставшись весьма довольна их состоянием:       — Сразу видно, — сказала она с удовлетворением, щупая животик Леи, — Любите вы своих детей, такие они у вас ухоженные, холёные, вот только, — добавила женщина уже серьёзным тоном, — Очень плохо, что они отказываются есть, от этого они не получают важных микроэлементов и потому могут плохо развиваться физически и умственно, а то и вовсе может наступить истощение организма. Ведь именно в этом возрасте всё закладывается.       — Вот именно поэтому я и вызвала вас, — сказала Асока, сидевшая рядом, давая Люку пустышку, — Я уже просто измучилась в попытках накормить их повкуснее. Всё без толку!       Тано вновь почувствовала, что близка к слезам. Дети просто измучили её своими капризами, а врач тем временем спросила:       — Скажите, а как давно вы перестали кормить их грудью? Судя по всему вы рано прекратили это, им явно не хватает естественных элементов в питании.       Момент истины застал врасплох, впервые с Асокой заговорили на данную тему и наверное поэтому, будучи не готовой, она и выпалила правду:       — Их вообще не кормили грудью. Никогда. А я им не мать, ни в каком смысле, их мать умерла, как только они родились.       — Вот же бедняги какие, — произнесла врач растроганно, — Понимаю теперь почему они так себя ведут. И я боюсь, что теперь будет трудно что-то сделать, либо пытайтесь и дальше с трудом кормить их смесями... либо... найдите им кормилицу, что будет кормить их своим молоком.       Асока задумалась, но очень ненадолго, подобные решения, касаемые чьей-то жизни всегда приходили к ней быстро:       — Скажите, а если я буду их кормить, это не принесёт им вреда? Я слышала, что возможно такое, с помощью некоторых препаратов. Если получится... ведь я не рожала...       На последней фразе голос тогруты дрогнул, а слеза всё же сорвалась с ресниц и потекла по щеке. От одной мысли о том, что дети умрут ей делалось плохо. Каким же ударом это станет для Энакина. И для неё, ведь Асока так искренне привязалась за эти дни к Люку и Лее. Врач подошла к ней и положила руку на плечо:       — Не переживайте, пожалуйста, ничего не потеряно. Я думаю, при помощи определенной гормонотерапии у вас можно попробовать вызвать лактацию. Сейчас я напишу вам направление к гинекологу, сходите завтра в девять тридцать утра, он выпишет вам гормоны и подберёт схему приема.       Врач была очень тронута такой тревогой этой молодой женщины о фактически чужих ей детях и пообещала лично поговорить с гормонотерапевтом и устроить льготную оплату дорогостоящих лекарств. Асока выразила ей огромную благодарность и с чувством скорого облегчения назавтра, оставив малышей на 3РО, поехала в больницу, где в кабинете на втором этаже провела около получаса. У неё взяли сразу несколько анализов крови, подробно расспросили про общее состояние в данный момент и о том, чем она болела в прошлом, и когда Тано чистосердечно рассказала, что ничем серьёзным никогда не болела, а сейчас чувствует себя вполне хорошо, врач приступил к осмотру, для начала велев ей полностью раздеться и лечь на смотровой диван. Потом принялся долго и как-то даже педантично прощупывать её грудь и живот, особенно нижнюю часть. Он сильно удивился, узнав о том, что тогрута девственница и постарался проявить осторожность, вводя вовнутрь неё медицинские инструменты, необходимые, чтобы узнать размеры репродуктивных органов. Асока стиснула зубы и почти до крови закусила губу, такого унижения она ещё не испытывала, ведь до сих пор никто, ни одна живая душа не смела касаться её в том месте, о котором даже открыто говорить не принято. А тут...       Трогать его, вставлять туда пальцы и какие-то щипцы, безжалостно растягивая, не боясь порвать. Лишь мысль о том, что это всё Тано терпит ради жизни детей поддерживала её и не давала прервать сию пытку. Ведь ко всему прочему врач был ещё и мужчиной.       Асока зажмурилась, чтобы перестать представлять себе его мысли, которые просто не могут не возникнуть, трогая молодую привлекательную и главное обнаженную девушку, да ещё и в таком месте. Но вот наконец всё завершилось и разрешив ей встать, чтобы одеться, врач объяснил девушке, что схема будет состоять из приема таблеток и курса инъекций.       Таблетки он выдал Асоке прямо сейчас, написав как их пить и сделал сразу три укола, один — в вену на руке, второй — в бедро, а третий — в живот. Это было особенно больно. Только тогда он её отпустил, велев прийти завтра в такое же время. Тано попрощалась и вышла из кабинета, обратно пришлось идти так же как и сюда — через коридор онкологического отделения. Она с тоской подумала о том, как ей ежедневно придётся ходить по нему, ведь как правило здесь содержались смертельно больные пациенты, имеющие в лучшем случае лишь призрачную надежду на исцеление, но часто даже такого подарка им не предоставлялось. И хотя отделение было вполне благоустроенным, Асока тем не менее не могла отделаться от гнетущего ощущения безнадёжности и скорой, неизбежной смерти, витавшего здесь, казалось, что сами стены впитали этот дух, отравивший весь воздух.       В первый раз, когда она шла вперёд, это ощущалось не так сильно, но теперь в полной мере завладело её сознанием, наверное это произошло потому, что двери палат теперь были открыты для обязательного проветривания, а из них в коридор вырвался запах скудной больничной трапезы, лекарств и чего-то ещё, неизвестного и от того страшного.       Тогрута шла, низко пригнув голову, чтобы даже случайно не посмотреть в палаты, и не увидеть своими глазами чужой боли, но пришлось, не нарочно, просто потому, что она столкнулась с дроидом-санитаром, выносившим капельницу из одной палаты, Асока подняла на него лицо и увидела, что туда же заходят другие дроиды, подходя к узкой кровати, застелянной белым бельём, на которой странно отвернув голову в сторону и вытянув вдоль тела казавшиеся неестественно длинными руки, лежал совсем ещё молодой парень, лицо его было совершенно синим, а глаза, распахнутые словно в ужасе, уставились прямо на Асоку, будто желая спросить: «И чего ты боишься? Ничего страшного тут нет». А дроид тем временем вещал, диктуя своему товарищу, что записать в протокол:       — Томас Лайнер. Лимфобластный лейкоз. Время смерти: десять часов, семь минут.       Значит, пациент уже... Даже не видя себя со стороны, Асока ощутила, что она побледнела и чтобы не лишиться чувств и попросту не сойти с ума, бросилась прочь вперёд по коридору, переведя дыхание лишь у последней двери у выхода. Она тоже была приоткрыта и поскольку Тано уже посмотрела туда, смысла отводить взгляд не было и девушка в следующий миг рассмотрела точно такую же кровать с аналогичным бельём, даже молодой человек, лежавший на ней, отвернувшись от двери, казался похожим на того, умершего только, что. То же телосложение, рост, волосы, когда-то русые и волнистые, должно быть, очень красивые, теперь как-то поблекли и потеряли блеск. Стоп. Волосы!       Почему именно на них взгляд Асоки остановился дольше, чем на всём остальном? Почему на них, а например не на капельнице, что стояла с левой стороны от кровати, трубка от которой тянулась к ключице лежавшего. Но не успела эта мысль укорениться, как парень обернулся к дверям, видно желая посмотреть много ли осталось в бутылке бледно-красной жидкости, ведь лежать ему явно уже надоело, хотелось встать и размяться. И вот он повернулся и увидев его лицо, Асока почувствовала как идеально чистый пол коридора медленно поплыл у неё из-под ног, а в горле что-то запершило и встало там тяжёлым комком. Так много слов возникло там, что они, появившись одновременно, решили выскочить все разом, не уступая очереди, а в итоге просто образовали затор, и не одно из них так и не вылезло на поверхность.       Как сомнамбула, она вошла в палату, да так и замерла, не в силах произнести ни слова, слишком много их было, чтобы выбрать хотя бы одно, хотя бы самое короткое и емкое, что вместило бы в себя смысл оставшиеся ста. В итоге девушка так и продолжала стоять возле стены, напротив кровати, буравя пациента шокированным взглядам, примерно таким же, какой был у того покойника, а из горла вылетали лишь хриплые, невнятные стоны.       Энакин, конечно же увидел её и похоже был смущён не меньше тогруты, тоже не зная как реагировать и что говорить, ведь случилось то, чего он так не хотел и больше всего боялся — Асока увидела его здесь и в голову, как назло, не лезло ничего путного, чтобы оправдаться, поэтому Скайуокер лишь неосознанно перевернул свободной рукой стойку капельницы, чтобы Тано не смогла прочесть название лекарства и после несвязно забормотал:       — Шпилька... ты тоже тут... как здорово... а я вот... лечусь тут... поддерживающая терапия... врач назначил... чтобы не уставать...       И следом мужчина как-то натянуто и неуместно рассмеялся, но тут дверь внезапно открылась, полностью скрыв собой Асоку от глаз Энакина и того, кто вошёл, а ей, в свою очередь, не позволил взглянуть на того, кто внёс свой вклад в эту и без того неловкую ситуацию. Тано оставалось только догадываться, кто это был, правда очень недолго, ведь неизвестный, а точнее, судя по голосу, неизвестная, вскоре заговорила:       — Что ж, Скайуокер, пока мне вас нечем порадовать, по данным последнего анализа, количество лейкоцитов у вас в крови снизилось очень несущественно, лейкемия не отступает, но повторюсь, мы только начали лечение и всё ещё может измениться.       Энакин собирался было спросить почему так, и что делать дальше, Эстелла, а это была, конечно же, она, ответила ему, что если и через неделю ничего не поменяется, они изменят пропорции химиопрепаратов, врач и пациент так увлеклись разговором, что, конечно же, не услышали раздавшегося за дверью негромкого:       — Ах!       Это Асока, услышав слова медработника, будто бы отмерла и очнувшись едва смогла устоять на ногах. Лейкемия. Рак крови. Химиотерапия. Смена препаратов. Заметались перед глазами эти слова и меняясь буквами, преобразовывались в другие, непонятые и страшные, пока наконец не слились в одно — Смерть. Потом оно распалось на буквы, и они полетели в неё, втыкаясь в тело, подобно стрелам. Тано словно наяву ощутила боль от них, и она привела её в чувства, заставив выйти из-за двери и бросившись к кровати Энакина, свалиться рядом с ним и схватив за руку, прямо-таки выкрикнуть, горячо и страстно:       — Энакин, я знаю! Я слышала! Но ты не волнуйся. Мы будем бороться, мы справимся, мы преодолеем! Вместе!       Эмоции били ключом, а слова, устав стоять без движения, вылетали потоком, перекрывая друг друга, Скайуокер слышал их, но как-то отстранёно, почти не вникая в суть, да и не хотел он этого, слишком уж поглотили его собственные эмоции. Негативные и почти злые. Их вызвало то, что его тайну раскрыли, раскрыла та, от которой он больше всего её и скрывал. Теперь начнётся — жалость, сострадание, слезы. Всё то, что Энакин так не выносил. И ещё этот взгляд, жалостливый, слёзный, такой, какой сейчас у Асоки. Как тошно и противно от него, а больше всего от себя, своей беспомощности и понимая того, что он может и даже должен вызывать у людей именно такие эмоции. От этого стало ещё противнее, захотелось исправить это, сделать что-то такое, что заставит мысли тогруты круто изменить её отношение к нему и навсегда отобьют у неё желание его жалеть. И он выбрал — первое, что подкинуло сознание — злость и агрессию. И резко сев на кровати, почти скинув руки Асоки со своей, он посмотрел на неё и не особо рассуждая о последствиях, попросту высказал то, что он думал в данный момент:       — Ну и чего ты уставилась? Узнала, что хотела? Довольна теперь, что видишь меня таким, да? И что же, пожалеть хочешь? По головке погладить? Порадоваться, что ты сильная и здоровая, а я больное ничтожество! Только вот ничего не выйдет! Поняла? Посмотрела? А теперь уходи!       — Энакин, — севшим голосом простонала тогрута, — Зачем же ты так?       — А иного ты не заслужила! — ничуть не смутился Скайуокер, продолжая лететь на волне злости, — Пришла тут пожалеть меня! Да не надо мне этого! И по-моему я сказал ясно — убирайся отсюда! Пошла вон! Из палаты! Из больницы! Из моей жизни! Уходи и чтоб я больше тебя тут не видел!       Последние слова прозвучали особенно громко и жестоко. Тогрута встала и на негнущихся ногах вышла в коридор. Не было даже слез, боль выпила все эмоции, не оставив после себя ничего, только вот эту холодную пустоту, не было даже ответной злости, да и может ли она быть, когда происходит такое.       Не помня как, девушка добралась до дома и придя туда, увидела, что дети спят, хорошо, ведь сил возиться с ними она сейчас не имела и потому попросту свалилась на кровать и отвернувшись к стене расплакалась, горько и безнадежно, крепко обняв подушку и уткнувшись в неё лицом, чтобы не разбудить малышей. Ей было сейчас так тяжело и так одиноко, просто до боли хотелось, чтобы её вот точно так же, как она подушку, обнял кто-нибудь родной и тёплый, кто скажет ей, что всё будет хорошо. Но никого не было, тогрута осталась одна, нет, вместе с горем. Слезы отняли остатки сил, и Тано заснула, проспав до вечера, а часов в восемь в дверь позвонили, 3РО открыл и по голосу и шагам вошедшего Асока поняла, что это Энакин. Всё её существо внутренне сжалось, злости она не испытывала, но не знала как ей теперь с ним говорить. Сможет ли она. Захочет ли он. И вот скрипнула дверь комнаты, Скайуокер вошёл туда и, избегая смотреть на девушку, приблизился к пустым сумкам, где прежде лежали его вещи.       — Что ты делаешь? — невольно вырвалось у Тано, когда она увидела, что Энакин вздумал их собирать.       — Асока, не волнуйся, я сейчас уйду, попрошусь остаться в отделении. Я просто не имею права больше жить у тебя после всего, что наговорил. И уж тем более заставлять тебя сидеть с моими детьми, — голос Энакина звучал виновато, он избегал смотреть на тогруту. Это оказалось просто выше её сил, девушка поднялась и схватила его за руки:       — Не уходи, пожалуйста, я тебя прошу, хотя бы потому, что уже поздно, я правда не злюсь на тебя, я понимаю как тебе трудно жить с таким диагнозом, вот ты и злишься на себя за это, а думаешь, что на меня, успокойся и давай поедим, дети заснули, нам никто не помешает, — Асока говорила и не отпускала его руки, Скайуокер и не думал вырываться, напротив, даже обрадовался, почувствовав, что больше не один и тут же сел рядом с Тано на край кровати, где у стены лежали близнецы, уютно сопя маленькими носиками.       — Прости меня, Шпилька, ты просто святая, а я... правильно сегодня сказал, просто больной человек, не желающий признать, что он болен, — произнёс Энакин, теперь уже сам взяв Асоку за руку.       Та повернулась к нему и спросила:       — Насколько всё серьёзно? Что говорят врачи?       — Они велят мне лечь в стационар и лечиться полноценно, но из-за детей я просто ходил туда дважды в день, а в перерывах работал, чтобы не сидеть у тебя на шее, я просто не смогу простить этого себе, — ответил Энакин, понизив голос, чтобы не будить Люка и Лею.       — О чем ты говоришь, мне совершенно нетрудно помочь вам, так, что даже не сомневайся и прямо завтра ложись в стационар, а я посмотрю за малышами. Мы будем навещать тебя, каждый день и всё-всё рассказывать. Я буду читать тебе вслух любимые книги и вместе мы будем смеяться над глупыми героями, — Асока старательно убеждала его, — А после порадуемся, что ты выздоровел и снова можешь жить полной жизнью. Поверь, у этого есть разная цена и эта не самая высокая.       Энакин ничего не говорил, просто слушал, а потом, не выдержав, обнял тогруту и положив голову ей на плечо, шепнул:       — Спасибо тебе, Шпилька, ты лучше всех. И уж точно лучше меня.       Вот так они и просидели почти всю ночь, разговаривая обо всем на свете, глядя на спящих детей, а наутро Энакина положили в стационар, он был спокоен и уверен в себе. Но надолго ли его хватит?