Сквозь тернии к звёздам

      Асока говорила долго, прошёл где-то час, прежде, чем и слова и слезы иссякли. Сержио внимательно слушал девушку и понял всё, что она сейчас чувствовала и от души сопереживал ей.       — Я очень переживаю из-за того, что мы с ним поссорились и просто не знаю теперь как быть, чтобы помириться! — сказала Асока с отчаянием.       Мысль об этом не покидала её весь день.       — Слушай, а я, кажется, знаю, что тебе нужно сделать! — внезапно сказал Сержио, осенённый догадкой — Ты ведь, наверняка, знаешь, что он любит есть?       Асока неспеша кивнула, примерно понимая, к чему ведёт Морисон, а он продолжал:       — Так вот, приготовь завтра его любимое блюдо и принеси ему, он обрадуется и сразу простит тебя.       — Ты думаешь? Просто мы так сильно поссорились, что вряд ли вообще когда-нибудь он мне это забудет, — протянула Тано с сомнением, сложив руки перед собой.       — Уверен в этом! — твёрдо произнёс Сержио, глядя на неё, — Когда-нибудь в больнице лежала? Нет? Вот, а я — да! Знала бы ты как их там кормят. А тут, своё, из дома, да ещё и любимое! Тут не только ссору, имя свое забудешь!       Асока всерьёз задумалась над словами тогрута и в конце-концов сочла его доводы здравыми. После Сержио довёз её до дома и пообещал навестить снова, до этого позвонив. О семейном обещании он так ей и не сказал, решив прежде помочь ей. И, надо сказать, отчасти он уже это сделал, ведь наконец-то выговорившись, выплеснув на кого-то свою боль, которую копила в себе неделями, Асока почувствовала себя легче и даже как-то веселей. Она покормила детей и впервые за долгое время заснула спокойно, уверенная в том, что будет завтра.       А завтра Асока встала пораньше и наполнив водой кастрюлю, принялась чистить и резать овощи, потом, когда вода закипела, бросила туда порезанные морепродукты и подождав полчаса, кинула в кастрюлу овощи и за пару минут до готовности, плеснула томатный соус. Насколько она помнила, именно этот суп и был любимым блюдом Скайуокера. Асока никогда раньше его не готовила, но хорошо помнила, как это делала прислуга Падме, однако, немного переживала хорошо ли получится. Но как только она открыла крышку кастрюли, как все сомнения улетучились, за то разыгрался аппетит от восхитительного запаха, поплывшего по кухне.       — Мммм, до чего же вкусно! — сказала Тано с восторгом, облизывая ложку, — Энакин будет очень рад!       И подумав так, тогрута совсем повеселела и, напевая, налила суп в небольшую жароупорную пластмассовую плошку с закрывающейся крышкой. После, переодев и покормив малышей, Асока вышла из дома и прямо сразу, перед работой, до начала которой оставалось полтора часа, отправилась в больницу. Так нетерпелось ей обрадовать Энакина.       О том, что он может ещё спать, она почему-то не подумала, но Скайуокер уже проснулся. Мужчина лежал на кровати и смотрел на бутылку от капельницы, следя за уровнем жидкости в ней. Асока не могла не отметить, что сегодня он выглядел ещё более бледным и осунувшимся, а под глазами его ярко выделялись темно-синие круги. Сами глаза потускнели, а зрачки были сильно сужены. Всё существо Асоки сжалось в комок от боли и сострадания. Она подошла к кровати и сев на стул, взяла его за руку:       — Привет, ну как ты? — просила Тано, на свой страх и риск и тотчас же внутренне напряглась, ожидая возмущения и упреков за вчерашнее.       И каково же было её удивление, когда Энакин повернулся к ней и попробовал улыбнуться, хотя было видно, с каким трудом ему это удаётся.       — Привет, Шпилька, я так рад, что ты здесь, — голос его звучал как ни в чем не бывало, похоже, ему было так плохо, что он, то ли не хотел вспоминать вчерашнее, то ли и вовсе забыл о нем.       В любом случае, это было на руку, ведь это значило, что разборок не будет, и Асока невольно испытала облегчение.       — Да, я пришла, сейчас, вот, кормить тебя буду, — сказала она с улыбкой, — Сварила твой любимый суп из морепродуктов с томатной пастой!       — Правда? Я давно уже о нем мечтал! — казалось, Энакин был искренне рад любимому блюду.       — Сейчас ещё и попробуешь, он получился вкусный, — приговаривала Асока, помогая Энакину сесть, подняв подушку вертикально, чего он сам не мог сделать из-за слабости.       — Ну вот, сейчас покормлю, — продолжала Асока приговаривать и открыв контейнер с ещё горячим супом, зачерпнула немного в ложку, и подув на неё, дала Энакину.       Тот с удовольствием принял первую порцию и проглотил её, потом пришла очередь второй. Скайуокер чувствовал приятную теплоту в желудке и явно находил, что Асока отлично справилась с приготовлением этого блюда. Однако, когда контейнер опустел ровно наполовину, теплота в желудке внезапно сжалась в комок и превратившись в тяжесть, оттолкнулась от стенки и резко прыгнула к горлу. Понимая, что будет дальше, Энакин сжал кулаки и глубоко вдохнул, пытаясь отправить комок туда, откуда он появился, но тот всё равно упрямо лез вверх с противными рывками. И вот он совершил финальный, выскочив прямо в рот и оттуда прямо на красную блузу Асоки, растекаясь по ней отвратительными пятнами.       Тано вскрикнула и не зная куда деться от такого стыдливого конфуза, выскочила в коридор и остановившись у окна, внезапно вновь почувствовала на глазах слезы. Ей было обидно и горько. Она так старалась, чтобы порадовать Энакина, встала на рассвете, чтобы сварить этот суп. А он... Слезы полились ещё сильнее. Тут сзади чья-то лёгкая рука дотронулась до спины девушки, Тано скосила взгляд в сторону и увидела Эстеллу. Та смотрела на неё с сочувствием и пониманием. Казалось, она знала о том, что случилось, если, конечно, Энакин сам не сказал ей, ведь женщина как раз вышла из его палаты.       — Асока, прошу вас, не растраивайтесь, — начала она тихим голосом, — Поверьте мне, дело тут вовсе не в том, что ваш суп вышел плохим, просто подобное часто случается у таких больных как Энакин, на данном этапе лечения.       Асока слушала её и постепенно слезы высыхали, а лицо смягчалось:       — То есть, это ещё один побочный эффект от лекарства?       — Верно, и дальше будет лишь хуже, ведь с завтрашнего дня начинается новая стадия лечения, — стадия аплазии, — продолжала рассказывать Новайс, — То есть какое-то время его кроветворная система будет, как бы, отсутствовать, а организм адаптироваться в этих условиях. Это очень непросто и даже болезненно. Ему потребуется большое мужество и большая поддержка.       — Бедняга, как же он, наверно, переживает, а виду совсем не подаёт, — Асока снова была на грани слез.       — Пойдёмте, я помогу вам умыться и дам чистую одежду, а после придите в палату, как ни в чем не бывало, — посоветовала Эстелла и повела Асоку в свой кабинет, где та смогла застирать блузку, ту самую, что купил для неё Сержио, и накинуть протянутую взамен Эстеллой светло-зеленую, от медицинского костюма.       Она была, конечно, не такой дорогой и эксклюзивной, но за то чистой и сухой. Асока уже окончательно успокоилась и в палату вошла с улыбкой. Энакин продолжал сидеть на кровати и заметив вошедшую тогруту, густо покраснел и отвёл взгляд.       — Прости меня, Шпилька, я сам не понимаю как так получилось. А суп у тебя просто замечательный, честно, — сказал он, робко дотрагиваясь до её руки.       — Да ладно, забыли, я вообще не обиделась, — успокоила его Тано и решила заговорить о чем-то другом, чтобы уйти от неприятной темы.       — Слушай, а тебе идёт, — сказал Энакин, указывая пальцем на одежду тогруты, — Ты прямо как врач. Не думала сменить профессию?       — А кто меня знает, время ещё есть, — усмехнулась Асока и лукаво подмигнув, поинтересовалась, — Так, а с каких это пор тебя интересуют девушки в медицинских халатах? Или я о тебе чего-то не знаю?       Энакин ненадолго замялся с ответом. Говорить про обед с Эстеллой он почему-то не хотел, но не сказать ничего совсем было тоже нельзя.       — Просто тебе идёт быть такой заботливой и внимательной, особенно когда я веду себя как скотина, — произнёс Энакин, вновь опуская глаза.       — Слушай, а чем ты вообще здесь занимаешься? — решила она наконец сменить тему — Вот только не говори, что просто лежишь. Всё равно не поверю.       — Увы, это так, — вздохнул Энакин, разводя руками, — Лежу и чтобы совсем не умереть со скуки, ремонтирую местных дроидов. Они тут все, как на подбор: санитары, буфетчики, медбратья. Чего только не наслушался от них, пока чинил. Один, вот, от сбоя в программе, целый час читал мне Поэму о клизмах. Ужас. И я это слушал!       — Да уж, надо его с нашим 3РО познакомить, — хихикнула Асока, — Они станут лучшими друзьями.       — Это да, ты ещё Балладу о катетерах не слышала, — рассмеялся и Энакин.       Хорошее настроение постепенно вернулось к обоим и они ещё долго сидели, смеясь всему на свете, сами того не ведая, готовясь к тому, что завтра им станет уже не до смеха. Асока убедилась в этом, придя следующим утром и очень удивившись тому, что её не пустили в палату Энакина. Эстелла поймала её у входа и велела прежде надеть стерильный медицинский костюм, а на лицо — одноразовую маску. Позже она пояснила, в чем дело:       — Это объяснено тем, что во время аплазии организм пациента становится крайне уязвимым, восприимчивым к любой, даже самой незначительной инфекции. Внутри него будет происходить ожесточенная борьба за право выжить и победить болезнь. Поэтому в палате введён режим высокой стерильности и внутрь можно войти лишь в таком виде, в каком вы сейчас. И ни в коем случае не снимайте маску! — напутствовала девушку Эстелла и наконец разрешила той войти.       Энакин был на месте, вот только палата несколько изменилась со вчерашнего дня: кровать была застелена одноразовым стерильным бельём, которое, судя по висевшему на стене графику, менялось раз в полдня. Так же, как и зелёная пижама из того же материала. На её фоне лицо Энакина выглядело ещё более бледным, даже отдавало в синеву. Рядом с кроватью не было капельницы, но всё равно было заметно, что состояние его оставляло желать лучшего. Глаза лихорадочно блестели, белки их выглядели красными от расширившихся сосудов, а губы совсем побелели и потрескались. Такие бывает при высокой температуре. При взгляде на него сейчас, Асока вдруг живо представила себе его прежнего, такого, каким он был ещё в Ордене. Бравый, активный, всегда с улыбкой и неиссякаемым запасом шуток и колкостей. Вот он идёт, вернее, почти несётся к кораблю, а чёрный плащ развевается над броней, и русые, всегда отросшие волосы неслись следом, рея на ветру, словно пытались догнать своего хозяина и не могли. А огромные, голубые, как небо, глаза смеялись в лицо опасности. И потому невероятно трудно было сейчас сопоставить того прежнего Скайуокера вот с этим, нынешним. Болезненно худым, с синими венами, проступавшими сквозь тонкую сухую кожу, с наголо обритой головой и этим иссиня бледным лицом. Препараты химиотерапии вымывали из его организма кальций и другие микроэлементы, следствием этого стала слабость и подрагивание в руках. Руках, которые прежде держали световой меч и ловко орудовали им. А теперь, должно быть, не смогут и удержать его, чтобы просто не уронить. Сердце Асоки сжалось от осознания того, что как бы это не противоречило её мыслям и само по себе не казалось невозможным, это был один и тот же человек. И так горько стало ей от этой мысли. Мысли о том, что того, прежнего, смелого и сильного джедая, больше нет, а есть только этот, больной и беспомощный человек, который и есть тот самый, кто был, лишь волей злой судьбы потерявший всё, что имел. Ком, стоявший в горле, поднялся выше и растаяв где-то посередине, растёкся горячей влагой на уровне глаз и ещё через секунду, забыв обо всем и желая лишь одного — покрепче прижать к себе этого человека, ставшего ей от всех произошедших с ним перемен не менее дорогим. Асока опустилась на стерильное покрывало и сделала то, что диктовало ей сердце. Надеясь этим защитить его от всех этих бед и проблем, показать ему, что он не один и есть тот, кому он по-прежнему нужен. Нужен даже такой, вообще любой. Только, чтобы живой. Только, чтобы рядом. Тано обняла его и теперь просто прижимала к себе его острижнную голову. Сражённая таким острым и внезапным осознанием этого чувства, как оказалось, давно уже поселившегося в её душе, просто молчавшего, чтобы не доставить лишних проблем и заговорившего только сейчас, когда оказалось нужно обоим как воздух. Ему, чтобы зацепиться за эту жизнь и найти в нем поддержку и питающую душу энергию. Ей, чтобы легче переносить свалившиеся испытания и получить награду за них. И едва открыв эти чувства в себе, она поддалась им легко и безо всякого страха. На первый план выходила щемящая нежность и острое сочувствие, которое и заставило её совершить следующий, поистине безумный в этой ситуации шаг. Взглянув ещё раз в это дорогое лицо, искаженное мукой болезни, Асока, не сумев совладать с закружившим её водоворотом чувств, сорвала с лица бумажную маску и легко, нежно коснулась своими губами губ Энакина, бледных, истрескавшихся и лихорадочно горячих. И даже не сразу смогла опомниться, чтобы понять, что ей ответили.       «Я люблю тебя», — шептало её сердце.       «Это взаимно», — ответило ей другое.       «Напрасно вы это сделали», — шепнула над ними коварная и вездесущая дочь Великой Силы. Самая нелюбимая и самая могущественная. И ей снова понадобилась жертва.