Сквозь тернии к звёздам

      Окончание месяца совпало с концом второго курса химиотерапии для Энакина. Несколько дней оставалось до последней капельницы, когда он решился спросить Эстеллу о том, что его тревожило — Асока не приходила к нему уже почти неделю, ровно с того дня, как он сделал ей это нелепое в своей скомканности предложение руки и сердца. Но ведь она же согласилась и была счастлива не меньше, чем он. Так, по крайней мере, казалось Скайуокеру. И потом, ребёнок, они оба так радовались ему, ведь с его рождением для них обоих начнётся совсем другая жизнь. Он сплотить их всех и сделает наконец настоящей семьёй. Да, это так, но почему же она тогда пропала? И промучившись ещё день, Энакин решился спросить своего врача:       — Эстелла, скажи мне, разве я чем-то обидел её в последнюю встречу?       При этом вопросе брови Новайс взлетели вверх, а глаза стали печальными. Как же она не любила приносить плохие вести, так и не привыкла к этому, хотя иной раз ей и приходилось сообщать родным пациента о его смерти. Да и сейчас предстояло примерно это же.       — Как? Ты разве не знаешь? Асока несколько дней назад потеряла ребёнка, которого планировала сделать твоим донором и до сих пор лежит у нас в гинекологии, — сказала Эстелла, избегая смотреть на Энакина.       — Донора? — спросил он с нескрываемым удивлением, — Она мне этого не говорила!       — Да, я думала ты знаешь, что клетки из пуповины младенца, генетически схожего с пациентом, способны излечить лейкемию. Мы обсуждали это с ней в твоём присутствии, — Эстелла была так расстроена, что начала говорить профессиональными терминами, не заботясь о том, понимает ли её Скайуокер.       Но тому и дело не было до того, что говорит его врач, самое главное для себя он уже услышал и резко встав с кровати, прямо в пижаме, стремительно двинулся к выходу.       — Я должен немедленно её увидеть! — почти прокричал Энакин, — Немедленно веди меня к ней! Ой, ладно, сам дойду! — махнул он рукой и сам пошёл к выходу, благо ничего этому не препятствовало, катетер ему только, что вынули, а слабость сегодня, вроде, не беспокоила.       Идти было не далеко, всего один коридор и ещё почти столько же, до стойки администратора, где сидел невысокий дроид, похожий на человека, с головой, похожей на большую кастрюлю.       — Что вы хотите? — произнёс он, блестя зелёными огоньками глаз, и мигая красным, похожим на рот, — Запись на консультацию? Направление на аборт? Лечение венерических заболеваний...       Он бы и дальше продолжил перечислять услуги, предлагаемые населению отделением гинекологии, если бы его не хватили за железную арматуру, которую вероятно следует видеть и понимать, как плечи и не затрясли так, что голова задёргалась, а рот начал заикаться:       — Что... Вам.... Угодно? ....Ведение... Беременности?... Аборт? — продолжал дроид, как заведённый и вскоре Энакину это надоело и микросхемы бедняги едва не задымились, от обрушившегося на него крика:       — Где Асока Тано?!!!! В какой палате она лежит?!!!!       — Палата номер семь. Асока Тано. Диагноз: самопроизвольный аборт на раннем сроке — как могло показаться, с испугом пробормотал дроид.       Но, поскольку, роботы не испытывают эмоций, это действительно лишь показалось.       Энакин тут же отставил дроида в покое и устремился в названную палату, туда, где была она. Его любимая. Снова страдавшая из-за него. Эстелла опасливо шла на расстоянии, готовая в любой момент оказать помощь, если таковая потребуется. Но когда Скайуокер вошёл в палату, осталась снаружи, на всякий случай не отходя от дверей. А Энакин был уже там, возле одной-единственной кровати рядом со стеной, где, под капельницей с двумя бутылками, одна с красной жидкостью, другая с желто-прозрачной, лежала Асока. Его бедная, несчастная Асока, невольно принявшая на себя груз его проблем и видно он оказался для неё непосильным. Она спала под действием успокоительного, но даже в этом состоянии выглядела уставшей. Лицо было почти серым, без кровинки, под глазами виднелись синеватые тени кругов, белая сорочка только подчеркивала мертвенную серость кожи. Она потеряла много крови во время выкидыша и до сих пор была очень слаба. Энакин сел на стул рядом и взяв в ладони её свободную от капельницы руку, удивившись её прохладной безжизненности, начал поглаживать её, согревая и передавая душевное тепло.       — Асока, — произнёс Энакин почти не слышно — Родная моя, любимая. Прости, это я виноват во всем. Я понял, ты ради меня пошла на такие жертвы. Я просто боюсь представить себе, что ты переносила все эти месяцы рядом со мной. Это же просто ужасная пытка — вырваться из привычного мира, оказаться от свободной и насыщенной жизни, и всё для того, чтобы помогать несчастному больному инвалиду. Из-за своей болезни я стал просто ужасен, я сам порой ненавижу себя за то, как веду себя с другими. И с тобой. Вспомни, сколько раз я тебя обижал, кричал на тебя, даже унижал порой. Другая на месте тебя давно бы уже сбежала и сдала меня на гособеспечение. Что же сделала ты? Просто взяла и посвятила свою жизнь, молодую и здоровую, моей, больной и угасающей. Принесла в жертву душу и даже тело. Ты даже сказала, что любишь меня так же, как я тебя, чтобы мне было спокойнее. Я могу представить себе какого тебе было, когда ты занималась со мной сексом, не имея чувств, движимая только одним — зачать общего ребёнка и этим спасти мне жизнь. Это огромная жертва, Асока, я всегда буду помнить о ней, но вряд ли смогу когда-нибудь дать тебе то, что ты заслужила на самом деле. Но ты знай, я всё равно люблю тебя и это навечно.       Сказав это, Энакин на секунду поднёс ладонь девушки к своим губам и положив её ей на грудь, покинул палату, так же тихо, как и вошёл туда. Его мысли были мрачнее самых густых туч планеты Камино. Тяжёлая плита чувства вины придавила ему сердце, мешая даже нормально вздохнуть, чтобы не чувствовать этой душевной боли. Боли от осознания того, что невольно загубил жизнь той, которая и так сделала для него столько, сколько не сделал никто из знакомых ему. И думая об этом, Энакин прошёл мимо ещё одной боли, которой даже не заметил. За то Эстелла его прекрасно увидела и сумев наконец отойти от двери, пошла следом. Она слышала каждое его слово и видела всё, что было в палате, хотя каждая из этих милых сцен рвала ей душу на сотни кусков.       «Он любит её», — думала молодая женщина, сдерживая слезы, — «Любит искренне и всей душой. Несмотря не на какие обстоятельства. Как жаль, что для меня в этой жизни такой любви не приготовлено ни капли. Вот и сейчас моё чувство безответно и нет никакого шанса на изменение судьбы. Ни одного...»       Даже идя по коридору, Эстелла всё продолжала думать об этом. Лишь только подошедший к ней гинеколог, кстати, лечащий врач Асоки, отвлёк её от них.       — Мисс Новайс, можно мне с вами поговорить? — спросил мужчина, увидев, что Эстелла замедлила ход.       — Да, конечно, — мигом остановилась тви`лечка, — О чем вы хотели поговорить, мистер Беннет?       — Это касается моей пациентки и вашего пациента, — пояснил гинеколог, потянув себя за правый ус, — Она потеряла их общего ребёнка и думаю мне придётся прибегнуть к искусственному оплодотворению. Для этого будет необходимо взять у Скайуокера и Тано биоматериал. Скажите, возможно ли это? И для начала расскажите, как проходит лечение Скайуокера?       Эстелла остановилась и сложила руки на груди. Этот вопрос был для неё больной темой, но скрывать было глупо, и она решилась:       — Понимаете, ситуация не так проста. Прошло уже два круга химиотерапии, но результаты его анализов по-прежнему остались почти такими же, как были. Консервативное лечение не помогает.       Дальше Энакин уже не слушал, а прибавив шагу, пошёл в свою палату. Он не видел смысла подслушивать и конец разговора врачей, ему вполне хватало и того, что он услышал, чтобы принять решение о безоговорочной и окончательной капитуляции. Предел уже наступил. Точка невозврата пройдена. Слишком много уже горя принесла эта борьба, оказавшаяся, как выяснилось, ещё и абсолютно безуспешной.       — Я сдаюсь! — громко и отчётливо произнёс Скайуокер, глядя в потолок, — Я решил и я это сделаю. Никто больше не будет страдать из-за меня. Никто и тем более Асока!       Решение зрело и складывалось на глазах, оставалось только исполнить. А для этого следовало дождаться очередной аплазии, которая начиналась завтра.