Сквозь тернии к звёздам

      Асоку выписали через день после визита Энакина, у которого уже два дня шла аплазия. Она знала, что он приходил к ней, но решила ничего об этом не говорить, а просто прийти навестить, словно ничего не случилось. Помня печальный опыт прошлого, Асока надела на себя стерильный халат, сменную обувь и непроницаемую маску на нижнюю часть лица. Эстелла тоже не стала обострять ситуацию, лишь только посоветовала тогруте быть осторожнее и не слишком сильно поддаваться чувствам. При этих словах глаза тви`лечки стали отчего-то грустными. Тано этого не увидела, равно как и не стала искать подвох в этом в общем-то вполне дружественном пожелании. Ей было не до того. За то увидев Энакина, девушка сразу как-то успокоилась и мысленно собралась. Ему сейчас не нужны разборки, он и так скорее всего переживает. Однако Скайуокер выглядел вполне спокойным, он лежал на спине, сложив на груди руки и словно о чем-то размышлял. Лицо у него при этом было невозмутимое, какое бывает у человека, уже принявшего какое-то решение и только ждал момента, чтобы осуществить его. Впрочем, Асока не думала и об этом тоже, она лишь присела рядом и чуть тронула его за руку. Энакин в ответ взял её ладонь в свою и не отпуская, чуть сжал. После присел на кровати, оперевшись спиной на подушку и посмотрел на тогруту долгим внимательным взглядом, словно искал в ней какие-то изменения и не найдя их, кажется, вздохнул с облегчением.       — Как ты себя чувствуешь? Я знаю, тебе, наверное, не очень хорошо, как это обычно бывает после курса химии, — заговорила Асока первой, видя, что Энакин не спешит этого сделать.       После потери долгожданного ребёнка она вдруг начала чувствовать, что Скайуокер стал внезапно для неё каким-то особенно дорогим и близким, какая-то неясная и щемящая душу нежность затапливала девушке сердце, когда Тано на него смотрела. Видно теперь, оставшись без ребёнка, тогрута сердцем стремилась к кому-то родному и тёплому, чтобы как в прежние времена, прижаться к нему душой и хоть немного уменьшить пустоту от потери. Энакин верно истолковал её порыв и чуть притянув Тано к себе, слегка приобнял, чтобы она полуприжалась спиной к внутренней стороне его плеча, после чего соединил руки на её животе, образуя защитное кольцо.       — Асока, — заговорил он наконец, — Я всё знаю. Прости, это из-за меня ты вынуждена страдать. Терпеть близость, которая тебе давно претит, рожать ребёнка, которого явно не хочешь. Это ужасно тяжело, я знаю, никто ещё и никогда не сделал для меня столько же. Я искренне восхищён тобой и очень хочу только одно — прекратить твои мучения.       — Энакин, это было просто ужасно, — Асока невольно поддалась воспоминаниям, — Я уже успела привыкнуть, что он есть. Живет внутри меня. А теперь я знаю, что там ничего нет, там пусто. Понимаешь, пусто! Я ничтожное и бесполезное существо, не способное помочь близким!       Тогрута готова была расплакаться, прижав руки к своему животу.       — Шпилька, ну перестань, ты сделала уже достаточно, — увещевал её Энакин, не разнимая рук, — Даже мама не сделала бы для меня больше, успокойся, прошу тебя, скоро всё будет хорошо, тебе не придётся больше надрываться и гробить свою жизнь, я позабочусь об этом.       — Но ребёнок... Как же теперь быть... Ведь он должен был быть твоим донором, — Асока была просто в отчаянии.       — Найдется другой выход, я знаю, медицина шагнула далеко и теперь рак — это не приговор, — Энакин говорил, не зная сам, кого он больше стремиться в этом убедить, себя или Асоку, измученную до предела его проблемами.       И он уже знает как решит их, и займётся этим немедленно. Прямо сейчас. Но пока следовало успокоить Тано, чтобы она ничего не поняла, ведь нужно дать хорошо отдохнуть душе прежде, чем она получит новый удар. Но, к счастью, последний.       Однако, сделать это получилось только спустя несколько дней, в которые к нему никого не пускали, даже Асоку, ведь происходил самый важный, кризисный этап аплазии, в который с организмом могло произойти какое-угодно явление, ведь иммунитет, в отсутствие поддержки блокированной кроветворной системы мог шатнуться в любую из сторон. Эстелла в эти дни находилась при нем почти неотлучно, и лишь сегодня она ненадолго ушла, этим мужчина и решил воспользоваться. И как только Новайс вышла, сказав, что идёт в буфет, попить кофе, Энакин неспеша встал с кровати и подойдя к окну, неожиданно распахнул его на полную. Порыв свежего ветра ворвался в палату, подняв покрывало на кровати и слегка потрепав полы пижамы Скайуокера. Лето уже заканчивалось и день сегодня выдался пасмурный и дождливый, температура воздуха не поднялась выше плюс десяти градусов. Прохожие были одеты в плащи и накидки, один только Энакин, в тонкой пижаме, придвинув стул к окну, сидел возле открытой рамы и старался придвинуться ближе. Кожа его слегка посинела и покрылась пупырышками мурашек, но Скайуокер даже не думал уходить или хотя бы закрыть окно, напротив, он словно хотел впустить в себя как можно больше холода, чтобы его хватило для победы над его усталым организмом. Измученным бесконечной борьбой. Бесконечной и бессмысленной, итогом которой должно стать скорое окончание пути, в виде жарко пылающего крематория. И привести его к нему должен был новый друг, с коим Энакин сейчас и ждал встречи. Звали его Простуда, которая ослабив его организм до предела, поставит трагическую точку во всем нелепом существовании этой пустой и бессмысленной личности по имени Энакин Скайуокер.       «Интересно, что же ты запаздываешь, дорогая», — подумал Энакин о простуде, — «Сколько же времени мне ждать, чтобы ты наконец пришла? Я уже ног почти не чувствую!»       И словно отвечая его несказанным словам, дверь в палату открылась и вслед за этим прозвучал громкий и полный тревоги крик:       — Ты, что делаешь? Ты вообще в своём уме?       Это была, конечно же, не Простуда, и уж тем более, не Смерть, о приходе которой он молил Силу не меньше. Нет, это пришла та, кто положила свою жизнь на то, чтобы раньше времени не подпускать к пациентам эту самую дочь Великой Силы.       — Ты, что же, совсем ничего не соображаешь, Энакин? — продолжала шумно возмущаться его поступку Эстелла, — Тебе же ни в коем случае нельзя болеть и простужаться!       Новайс кричала и одновременно действовала: закрывала окно и едва ли не тащила Энакина обратно к кровати, почти силой уложив его на неё, накрыла тремя покрывалась и принялась интенсивно растирать его, быстро двигая руками.       — Идиот! Какой же ты идиот, — не сдержалась Эстелла — Надо же было такое учудить!       Почему-то Новайс не удивилась, она сразу поняла зачем Энакин сделал это. Часто бывало так, когда пациент уставал от длительного лечения, не приносящего результата и на каком-то моменте в его сознании происходил сбой, и он начинал неосознанно стремиться убить себя, чтобы закончить свои мучения. Она знала об этом и всё равно не могла реагировать адекватно, как подобает врачу. Эмоции одержали победу над разумом и женщина просто сорвалась.       — Зачем? Для чего? Всё равно ведь умру, за что же бороться? — сказал он, когда Эстелла продолжила расспрашивать.       — Например, ради детей, или ты уже и о них позабыл? — задала твилечка провокационный вопрос.       — Точно! Как же я мог забыть! — воскликнул Энакин и хотел было хлопнуть рукой по лбу, но не смог, руки его по-прежнему держала Эстелла и потому он только попросил, — Дай мне коммуникатор.       Однако, вместо этого, Новайс позвала дроида и тот, вытащив заранее наполненный шприц, ловко воткнул его в предплечье пациента, прекращая начало истерики. Транквилизатор оказался сильным, и Энакин отключился ещё до того, как шприц опустел. Меры Эстеллы, хотя и возымели определённое действие, полностью нейтрализовать последствия учинённого Скайуокером всё-таки не смогли и он получил то, что хотел, по крайней мере, отчасти. Его опять свалила простуда. Температура, жар, заложенный нос и нестерпимо болевшее горло — вот, что он получил вместо желанной смерти. Её в очередной раз отвёл от него храбрый боец в светло-зеленом костюме и с двумя такими же длинными отростками, идущими в обе стороны от головы. Эстелла вновь сидела с ним рядом и старалась всеми силами облегчить его страдания. Ведь организм был очень ослаблен и почти не мог бороться с болезнью. Ударные дозы противовирусных препаратов и иммуностимуляторов, а в редкие минуты хорошего самочувствия — не менее высокие дозы задушевных бесед и прочищения мозга.       Асока почти не появлялась, максимум, заглянула пару раз до конца аплазии, не потому, что не хотела, просто не могла оставить надолго детей, подхвативших какую-то инфекцию. Люк и Лея валялись в кроватках с высокой температурой и словно подпевая один другому, хлюпали носами и почти не замолкали от плача. Грудью Асока их уже не кормила, ведь видно на нервной почве, молоко у неё пропало, даже гормоны не помогали его восстановить. Впрочем, они не особо огорчились этому и с так ожидаемым прежде аппетитом уплетали смеси и жидкие каши. Хотя в данный момент, оба почти ничего не ели, отворачивая носы от бутылок. Асока просто измучилась, давая им лекарства, а перед сном обтирая спиртом, чтобы сбить жар. Так прошло около двух недель, совпавших с окончанием аплазии и Тано решила навестить Скайуокера, пользуясь тем, что детям стало лучше. Она не знала, что ровно за полчаса у Энакина и Эстеллы состоялся очень тяжёлый разговор. Утром, первого дня после окончания аплазии, дроид взял у него анализ крови и костного мозга и теперь они обсуждали его результаты. Очень плохие, к слову сказать, результаты.       — Энакин, — начала она, тревожно понизив голос, — Я очень сожалею, но результаты твоих анализов меня очень расстроили. Два курса химиотерапии не принесли желанного результата. Количество лейкоцитов в крови не уменьшилось, как вариант, могу предложить провести ещё один курс, но, скажу тебе честно, шанс на то, что он поможет очень и очень мал.       Каждое слово не слишком явно доходило до Скайуокера. Он уже принял решение и это лишь поставило в протоколе его принятия нужную точку.       — Не нужно никакого курса, — сказал Энакин, когда Новайс закончила — Я не хочу больше страдать и мучать своих близких. Единственное, чего я ещё хочу — это успеть дать своим детям достойное будущее. Только одно это и держит меня тут. Вот, я оставил распоряжение. Записал его на коммуникатор.       Мужчина протянул руку к тумбочке и взяв коммуникатор, нажал на нем определённую кнопку. Экран осветился синим, а после на нем появилась голограмма Скайуокера, сидевшего в кресле.       — Оби-Ван Кеноби, если ты сейчас видишь это сообщение, то это значит, что меня уже нет, — начал он ровным голосом — Ты всегда был мне хорошим другом и мудрым наставником, ты всегда помогал мне, когда я был в Ордене. И вот сейчас я в последний раз прошу тебя об одной вещи — прими в Орден моих детей, Люка и Лею. Прими и сделай учениками. Они станут верно служить Ордену, так же, как до этого служил я сам. Даже лучше. Это наш последний разговор и моя последняя просьба, исполни её, заклинаю тебя именем твоего покойного учителя. Прости за всё и прощай.       На этом сообщение обрывалось и Энакин заговорил уже наяву:       — Эстелла, когда всё будет кончено, отнеси этот коммуникатор в храм джедаев, попроси Магистра Кеноби и пусть он в твоём присутствии прослушает сообщение, а после вместе идите ко мне домой и возьмите близнецов. А лечить меня больше не надо, я сам не приму никакой терапии. Выписывай меня сегодня же, пусть я умру дома, в привычной обстановке.       Новайс ничего не ответила на это, ей было знакомо такое состояние пациента, она только сказала ему, что нужно подготовить документы и ушла, давая тому прийти в себя. И вот именно в этот момент Асока пришла к нему. Энакин не удивился, он был готов и к этой встрече и тому, что должен был ей сказать. Что нужно было сказать, чтобы она не мучалась.       — Энакин! Как же я рада, что смогла наконец прийти, — улыбалась тогрута, садясь на его кровать, — Дети сильно болели, я даже на пару минут отойти не могла! Но сейчас они поправились и уже едят сами!       Асока так искренне радовалась и так была счастлива наконец-то увидеть Скайуокера, по которому сильно скучала, что не сразу заметила хмурое, если не сказать, суровое выражение лица молодого мужчины.       — Асока, — сказал он, тоном не в пример более холодным и жестким, — Тебе не следовало более приходить сюда!       Это прозвучало как отрезвляющая пощечина, колени у Тано подкосились, и она бессильно откинулась спиной на стену, по привычке продолжая улыбаться, хотя повода к этой улыбке оставалось всё меньше.       — Я должен был сказать тебе раньше, но не мог, ведь у тебя был ребёнок, и ты надеялась на что-то хорошее. Но теперь, когда его больше нет, как нет и надежды на моё выздоровление, я не хочу больше тебе врать, — продолжил Энакин, сжав руки в замок, — Лечение не помогает. Я скоро умру. Так скоро, что мои дни и даже часы, уже сочтены. Это может наступить в любой момент. Мне очень не хочется, чтобы ты видела это. То, как я таю на глазах, превращаясь из сильного мужчины в бесполезный овощ, который скоро перестанет не только двигаться, а даже самостоятельно ходить в туалет. Сомневаюсь, что это именно такая жизнь, какую ты хочешь. Тебе явно нужен другой муж, здоровый и крепкий, способный содержать семью. Уходи, Асока и больше не появляйся здесь. Прошу тебя по-хорошему. Дай мне спокойно умереть.       Улыбка медленно сползла с лица тогруты и сжалась до размеров мучительной судороги, прошедшей по её лицу, замерев опять же на губах. Глаза же опустились вниз и стали тёмными от слез. Дыхание сбилось и встало в горле комком, сжимая его до удушья. Лишь только жалкий, сдавленный сип смог вырваться наружу, когда через силу подняв на Скайуокера взгляд, девушка взяла его руку в свои и сдавленно простонала:       — Но, Энакин, я тебя прошу, не говори так. Я люблю тебя, люблю несмотря ни на что. Люблю таким, какой ты есть. Готова вместе с тобой разделить твою беду, меня ничего не пугает, я пройду этот путь до конца, вместе с тобой...       — Асока! — бесцеремонно прервал её Энакин, сильно повысив голос, — Ты правда ничего не поняла или притворяешься? Я тебе ясно и чётко сказал, что не желаю тебя больше видеть! И вообще, я не сказал тебе всей правды! Я не люблю тебя и никогда не любил, равно как не собирался на тебе жениться. Мне просто нужен был человек, который будет присматривать за моими детьми, пока я лежу в больнице. На самом же деле ты мне даже не нравишься. Ты всё такая же, как и в годы ученичества, мелкая и противная! Ты мне ужасно надоела, просто тошнит уже от одного взгляда на тебя! Одно только хорошо, ты классно готовишь и ухаживаешь за детьми! Отлично освоила профессию прислуги, непременно пришлю тебя хорошую сумму, когда буду умирать. Ну чего уставилась, иди отсюда! Смотреть на тебя противно. Ты больше мне не нужна и нечего сюда ходить!       Это задело больнее всего и словно привело Асоку в чувства, ударив по сердцу холодной, но обжигающей болью. Слез в глазах не было, они пролились вовнутрь, заливая поверхность души.       — Хорошо, я уйду, если тебе станет легче. Прощай, — только и смогла она прохрипеть, прежде, чем выбежать из палаты и ничего не видя вокруг, понестись по улице.       Слезы вернулись и залили ей лицо, мешая увидеть хоть что-то и хотя бы идти осторожно, чтобы не натыкаться на людей и не попасть под спидер.       — А, сбивай, дави! Хуже уже всё равно не будет! — крикнула она, услышав рядом с собой очередной визг сигнализации.       Девушка бежала наугад, опираясь на одну только интуицию, которая не подвела её и посчитав, что одной ей сейчас лучше не оставаться, привела к тому, кому уж точно не наплевать на её беду и от кого она явно получит то, в чем нуждается.       — Асока! Проходи скорее, что опять у тебя стряслось, на тебе же просто лица нет! — воскликнул Сержио, увидев на пороге бледную заплаканную тогруту с совершенно безжизненным взглядом.       Тано ему не ответила, лишь только упала ему на плечо и залилась горькими слезами. Морисон, не говоря ни слова, обнял её за плечи и проведя в комнату, усадил на диван, укрыл мягким покрывалом и принеся стакан воды, сел рядом. Тогрута вновь привалилась к его плечу и глухо застонала. Вскоре вместе со слезами пришли и слова, хлынувшие из горла, как минуту назад слезы. Недавно пережитое унижение снова всплыло перед глазами, заставляя всё новые и новые солёные потоки вырываться из недр измученной души. Сержио слушал её, не переставая обнимать и лишь когда Асока замолчала, решился наконец сказать то, что должен был уже давно:       — Асока, я понимаю, что ты сейчас не в состоянии, но раз уж такое вышло, думаю, я могу рассказать тебе о том, что много лет назад придумали наши семьи.       И рассказал. Тано наконец-то узнала о своём обручении с этим молодым тогрутом, и о том, что должна была в скором времени стать его супругой. Осознание этого факта шло в её сознании параллельно со звучавшими в мыслях словами Энакина о том, что он её не любит и она больше ему не нужна. И странные чувства бродили в душе Тано. Боль. Обида. Унижение. И злость. Да, злость за уязвлённое самолюбие. И видно именно оно в конечном итоге заслонило все остальные, злым маленьким ситхом проникнув в её сознание и повернув в уме какой-то ключик, заставило Асоку выпалить:       — Сержио, я согласна! Я буду твоей женой!