Сквозь тернии к звёздам

      Врач пошёл на уступку Асоки и назначил ей новый курс гормонов, но в несколько иной комбинации, решив, что в прошлый раз не получилось именно потому, что прежняя была неподходящей. Начать его нужно было в тот же день и держать инъекции в закрытом пространстве, так как новая комбинация препарата при хранении на свету становилась неустойчивой. Асока чётко следовала инструкциям и даже уколы теперь ставила себе сама, считая, что так будет лучше. Гормоны делали своё дело, поскольку на этот раз в организм попали именно они, отражаясь не лучшим образом на нервной системе Асоки. Женщина стала нервной, раздражительной, могла совершенно на ровном месте заплакать или начать смеяться. Энакин спросил у врача, что это такое, но тот успокоил его, сказав, что при такой гормонотерапии это нормально и мигом пройдёт, как только прекратятся уколы.       В периоды наиболее хорошего душевного состояния Асока заглядывала к Лее, узнать, как поживает молодая мать и новорождённый. Она хорошо справлялась и каждый раз тогруту встречал веселый, розовощекий Бен, смеявшийся на руках Леи. Асока с удовольствием играла с ним и кормила из бутылочки, и даже попробовала уложить спать. Получилось. Женщину это порадовало, значит и она тоже сможет справляться с ребёнком, когда родит. Но в этот день всё пошло иначе. Нет, вначале было как всегда, тогрута пришла к Соло в районе двенадцати дня, Лея встретила её в фартуке, сказав, что готовит обед и если Асока немного подождёт, то и она сможет поесть томатного супа с базиликом, который так любил Хан.       — С удовольствием, Лея, — ответила Асока, заходя в комнату, — Ты можешь спокойно заняться супом, а я пока посижу с Беном. Я не видела его всего день и уже успела соскучиться по нашему малышу.       — Спасибо, Асока, ты так выручаешь меня, — признательно сказала Лея, вытирая руки о фартук, — А то Хан днём на работе и одна бы я совершенно ничего не успела.       Лея ушла обратно на кухню, Асока отправилась в детскую, где в своей кроватке мирно играл своими яркими подремушками Бен. Женщина склонилась над малышом, он был одет в голубой комбинезон и трогательные вязанные пинетки из белой шерсти. Он деловито тряс в руке ярко-красный шарик на пластиковой ручке, а другой, такой же, только синий, поднёс к лицу и попытался взять в рот. Асока протянула руку и погладила его по голове, тот мигом бросил шарик и ухватил её за пальцы. Женщина улыбнулась и потрепала малыша по щечке. Он посмотрел на неё и тоже улыбнулся, но странное дело, эта улыбка, обычно вызывавшая у тогруты умиление, внезапно подняла откуда-то из самой глубины её души болезное и даже жестокое чувство.       Бен улыбался и словно хотел этим сказать: «Вот, смотри, меня все любят, ведь я рождён только для этого, хотя меня и не ждали!». Да, не ждали, Лея не хотела его и вообще не планировала беременность, думая о чем-угодно, только не об этом. Она хотела строить карьеру, стать больше, чем просто сенатором, а получила всё и сразу. Любовь, мужа, ребёнка. Всё то, словом, что Асоке либо досталось через большую боль и долгие страдания, либо, даже после них по-прежнему оставалось желанно-недоступным.       Ну почему жизнь настолько несправедлива? Отчего одна женщина бьется всю жизнь, как банта о скалы, а в итоге имеет лишь жалкие капли счастья, брошенные Силой не иначе, как из милости, жалости к бедной неудачнице. А другая в один момент получает всё и сразу, не успев даже толком помечтать об этом. И почему? Да потому лишь только, что вовремя появилась! В нужное время и в нужном месте! Да можно ли так? Сила, куда ты смотришь? Асока думала обо всем об этом, чувствуя как болезненная завистливая злость, до этого рассеянная по всей поверхности души, внезапно сжалась в один горький комок, который устремился в одного-единственного человека. Маленького, пока ещё неразумного, но уже ставшего причиной раздора.       — Ха-ха-ха! — послышалось из кроватки, Асока наклонилась и с новым раздражением наткнулась на веселую рожицу смеющегося малыша.       Он размахивал маленькими ручками и смотрел прямо в лицо женщине. Насмешливо и злорадно, как показалось взвинченной Асоке. Да как он смеет! Этот маленький гадкий комок! Даже он смеется над её неудачами. Смех ребёнка, обычно звенящий серебристыми колокольчиками, сейчас звучал в монтраллах Асоки злобным шакальим ржанием ситхов, а тёмные глазки Бена сверкали словно янтарным огнём.       — А ну заткнись, негодный! Замолчи, сейчас же! — почти закричала Асока, хватая из кроватки оброненную малышом игрушку и замахнулась на него, намереваясь ударить.       Но когда между игрушкой и ребёнком оставалось каких-то несколько сантиметров, тогрута вдруг опомнилась и пришла в ужас от того, что едва не сделала. Пальцы разжались, погремушка со стуком упала на пол. Маленький Бен, испуганный грохотом и криком тут же громко расплакался. На шум с кухни прибежала Лея:       — Что тут у вас случилось? — спросила она с тревогой, даже не став поправлять упавшую на лоб прядь.       — Да нет, ничего, — растеряно ответила Асока, — Лея, ты извини, но я должна сейчас уйти.       И не дожидаясь ответа, пулей выскочила из квартиры, решив, что будет лучше, если она какое-то время не будет сюда приходить. Хотя бы пока не закончится курс гормонов, делающих её такой неадекватной. Она почти на автопилоте добралась до квартиры и распахнув дверь своей комнаты, открыла тумбочку и далеко не с первого раза, потому, что руки сильно дрожали от волнения, разбив несколько ампул, набрала шприц. Ей было так тяжело и так больно за себя и свои эмоции, из-за которых Асока едва не навредила ребёнку, что эта былая ненависть к нему перешла в ненависть к самой себе. И теперь женщина хотела словно бы наказать себя за это. Сделать больно самой себе, чтобы хоть отчасти уменьшить это жуткое отвращение к себе.       Она не стала ложиться на кровать, а устроившись прямо на ковре, сорвала колпачок с иглы и размахнувшись со всей злостью, и даже с каким-то мстительным удовольствием резко вонзила её себе в живот. В нижнюю правую часть. Рискуя проткнуть яичник. Острая боль разлилась по животу вместе с лекарством, пока не притекла к глазам и не хлынула из них бурным потоком. Таким же, как тонкая кровавая струйка из глубокой царапины, оставленной иглой и зарычав, глухо, как раненный зверь, тогрута уткнулась лицом в ковёр отчаянно разрыдалась, оглашая пустой в этот час дом громкими всхлипами.       — Шпилька, это, что происходит? — послышался над головой знакомый голос.       Асока даже не подняла лицо от ковра, а Энакин подошёл и, сев рядом, тронул жену за плечо. Это лёгкое касание огнём обожгло тогруту, а ненависть в её душе нашла новый объект и резко вскочив, она сильно толкнула Энакина в груди и начала беспорядочно лупить его кулаками:       — Это ты во всем виноват! Это из-за тебя я так мучаюсь! Из-за тебя не могу родить! Как же я ненавижу тебя! Ты испортил всю мою жизнь! За что мне всё это? Почему я должна терпеть?       Она кричала и размахивала руками, а Энакин то пытался схватить её за руку или за плечи, то обнять, чтобы успокоить. Но тогрута отчаянно бесновалась, продолжая колотить мужа и кричать ему в лицо злые, но отчасти справедливые слова. Он почти не слушал их, но когда она в третий раз повторила: «И почему я должна это терпеть?» внезапно понял как отвлечь её от истерики:       — Да потому, что я тебя люблю, — сказал Скайуокер громко и, не дав Асоке возразить, резко притянул к себе дрожащее тело жены, обхватив его руками, не позволяя вырваться, страстно поцеловал её в губы. Тогрута было начала отчаянно сопротивляться, сжимая губы, не давая горячему языку мужа проникнуть между ними и всё время дергаться, пытаясь освободиться, но увы, против большой дозы гормонов сопротивляться непросто. Ведь помимо того, что они способствовали выработке необходимых для оплодотворения яйцеклеток, у них была ещё масса других действий. Ведь лекарству, по сути всё равно зачем именно вы его принимаете, оно не спрашивает об этом, а попав в организм, просто идёт туда, куда должно по своей природе. Так и гормоны, помимо прочего, имели так же функцию усиления либидо, особенно половые гормоны, которых в инъекции было как раз больше всего и скоро они полностью всосались в кровь и тело Асоки просто перестало принадлежать ей. Его просто понесло на волне острой, как лезвие, и неуправляемой, как буря, страсти.       Губы сами собой раскрылись и яростно впились в уста мужа, почти прикусывая их зубами. Руки, уже не сдерживаемые ничем и никем, так как в этом не было больше необходимости, обвились вокруг шеи Энакина и, схватив за воротник майки, так же, как однажды в юности, резко рванули её в стороны. Он так же не бездействовал, спешно расстёгивая пуговицы на блузке Асоки, вырывая их с мясом. Она уже собралась сорвать с него и штаны, но тот опередил её и сам же стащил с неё юбку, вместе с колготками и трусиками.       Возбуждение полилось через край, поцелуи обжигали кожу, дыхание сбивалось от ощущения скорой близости. Роли давно сменились и теперь уже тогрута из роли утешаемой превратилась в лидера, который решительно подмял под себя мужа, распластывая его на ковре. Потом, когда увидела, что тот уже готов к схватке, взялась за его естественный клинок двумя руками и направив его в нужное место, яростно наскочила на него, погружая в себя на всю немаленькую длину, затем повелительно взяла руки мужчины и положила его ладони на свои так жаждавшие прикосновений набухшие груди.       Энакин понял этот призыв и с радостью откликнулся на него, трепетно сжав обе округлости в своих ладонях, а пальцами начал прищипывать и гладить соски, а потом, когда Асока нагнулась, ловил губами то один, то второй, не оставляя из без внимания, тогрута стонала всё громче и закусывала губы, яростно прыгая на своём муже, заставляя задевать чувствительную точку внутри себя. Асока выгибалась под невероятными углами, готовая взорваться не один раз, и оба они, поглощённые нахлынувшей страстью, совершенно забыли о том, что мир не ограничивается ими одними, равно как и население квартиры, и потому даже не позаботились запереть входную дверь и полностью закрыть вход в комнату.       Дверь прикрылась сама, будто желая хотя бы немного избавить хозяев от стыда быть замеченными, но, вот именно, смогла только прикрыть, оставив трехсантиметровую щель, в которую при желании можно было увидеть всё. Хотя, можно и без желания, а просто, чтобы узнать, кто есть дома, чтобы порадовать своей удачей. Гонки прошли час назад и Люк, как всегда, одержал на них победу, причём, с большим отрывом. Раньше он никогда не говорил об этом родителям, но теперь, когда Асока уже всё знала, он решил первым делом сказать обо всем мачехе, ведь именно ей посвятил он эту победу, и именно её инициалы попросил написать на кубке, в виде холма, который традиционно вручался вместе с денежным призом, чтобы женщина узнала, чтобы наконец поняла, как сильно он её любит и на что готов ради неё. Даже на схватку с самым отъявленным жуликом всех времён и народов по имени Себульба, у которого даже его отец не всегда мог вырвать победу из-под самого носа, а он, Люк, сумел уже не единожды. А сегодня и вовсе смог сбить негодяя с трассы и все увидели как тот жульничает и приговорили того к дисквалификации на год. Это была полная победа, не только Люка над давним противником, но и победа справедливости над ложью. Люк был счастлив и благоговейно сжимал кубок в руке, веря в то, что именно факт посвящения этой победы определённому лицу и помог одержать её. Он ждал не дождался момента, когда подойдёт и торжественно вручит его Асоке. И вот юноша вошёл в квартиру, слегка удивившись, что дверь не заперта, но потом обрадовался, значит, они дома. Точнее, она. Её красные туфли стояли у шкафа, а ветровка висела на крючке. Обуви отца нигде не наблюдалось.       «Что ж, ещё лучше, сейчас и признаюсь ей, пока она одна», — подумал Люк и не найдя Асоки на кухне, подошёл к родительской комнате, дверь в которую была закрыта не до конца и оттуда слышались какие-то звуки, похожие на головизионные.       Он сразу подумал, что тогрута сейчас сидит на диване с чашкой чая и смотрит головизор, как делала часто, закончив дела по дому. Люк, стараясь двигаться потише, взялся за дверную ручку, чтобы войти и весело сказать, пряча за спиной кубок: «А вот и я, твой любимый победитель, я пришёл торжественно вручить прекрасной даме главную из наград, своё любящее сердце!», он уже приготовился улыбнуться, но как только его восторженный и полный нужности взгляд коснулся пространства за дверью, как безграничная радость стала стремительно чернеть, превращаясь в другое слово, похожее на это, но с противоположным знаком. Ярость, захватившую с собой и своего близкого родственника — Отвращение. Минутой позже подошёл и ещё один их близкий приятель — Горький стыд и ощущение того, что тебя искупали в грязи. Да, именно это Люк и ощущал, глядя на то, как его любимая женщина, та, кому он мысленно посвятил всё, что только можно, все стихи и поэмы, которые даже ещё не были написаны, та, кому он протянул своё сердце, вынув из груди, зная, что возьми она его и он умрет, сейчас, собственными руками швырнула его бесценный дар на землю, да ещё и наступила сверху ногой. Именно это чувство пришло в душу Люка, пока его угасающий взор мрачно наблюдал за тем, как его возлюбленная, почитаемая им почти за божество, как последняя проститутка неистово скакала на его отце, тряся головой и выкрикивая что-то несвязное. Отец же счастливо улыбался и с выражением крайнего удовольствия хватал её за грудь и пытался поймать её губами.       От этого зрелища было больно и жарко в груди. Люк понимал, что если он не уйдёт прямо сейчас, то жить ему и правда останется недолго. Измученное сердце юноши просто не вынесет этой боли. Но он продолжал стоять и смотреть, пока не понял, что его могут увидеть и с силой швырнув на пол уже никому не нужный кубок, вмиг потерявший для него всякое значение и даже не заметив, что падая он раскололся на несколько осколков, вылетел из квартиры на улицу. Подальше от боли, подальше от грязи, подальше от этой пустой, никому не нужной любви.       Люк шёл, не разбирая дороги, пока услышанный прямо перед собой истошный женский крик не заставил его остановиться. Юноша посмотрел в направлении звука и увидел как двое накаченных мордоворотов держат за руки молодую девушку-тогруту, чей излишне яркий для светлого дня макияж и блестящее платьице в обтяжку, открывавшее ноги много выше колен, не оставляли сомнения в её профессии. Она отчаянно упиралась, а мужики тащили девчонку куда-то в подворотню, за малейшее сопротивление давая ей тумаки. Люк просто не мог смотреть на это, хотя бы потому, что она ему кое-кого напомнила и не думая о последствиях, Скайуокер бросился к этой троице и Силой раскидав мужиков в стороны, помог девице встать. Она искренне поблагодарила Люка, а тот мигом сложил в голове очередной грандиозный план завоевания любимой.