Сквозь тернии к звёздам

      Люк со дня похищения заметно переменимся к лучшему. Он полностью прекратил свои пьянки-гулянки и прочее и честно старался вести себя как подобает: работал, приходил домой не раньше восьми вечера, помогал Асоке по дому. Последнее было теперь особенно актуально, ведь как и обещал врач, когда малышам у неё под сердцем исполнилось шесть месяцев, живот тогруты стал таким большим, что даже передвигаться в пределах квартиры ей было затруднительно. Энакин это видел и сразу же заказал специальное удобное кресло на колёсах, в котором ей было комфортно передвигаться по дому в сидящем положении, а ручное управление давало возможность делать это независимо от других.       Впрочем, когда Люк был дома, он помогал ей ходить, держа под руку, а то и сам приносил ей то, что было нужно. Энакин, видя это, облегченно вздыхал и тихо радовался про себя, думая, что сын наконец-то образумился, перебесился и взялся за ум. Жаль только ограничился он лишь этим и не посчитал нужным почитать мысли Люка, иначе понял бы, что не так уж и искренна его забота и почву под собой имеет совершенно иную, чем кажется простому обывателю.       Да, действительно, из этой истории с потерей руки и похищением Люк сделал выводы, однако, совсем не те, на которые рассчитывали старшие Скайуокеры. Он понял, что своим показательным эпатажным поведением и демонстративным пренебрежением к ней Асоку ни за что не завоюешь, скорее, наоборот, только сильнее оттолкнёшь от себя да против себя настроишь, а этого Люк не желал категорически. И потому, подумав как следует, решил избрать совершенно иную тактику — стать для неё самым лучшим, нежным, заботливым и крайне внимательным. Каким и должен быть настоящий муж и отец семейства, вот тогда-то Асока наконец и увидит в нем нечто более серьёзное, чем маленького мальчика, каким считала его до сего дня.       Так продолжалось уже около месяца и каждый день, до этого принося Люку надежду, постепенно стал доставлять ему всё большую дозу разочарования. Асока была добра, вежлива с ним, часто благодарила и гладила по голове, это было, конечно, приятно, однако, являлось скорее родственным проявлением внимания, нежели любовью женщины к мужчине. Да, тогрута искренне любила Люка, но только как доброго, светлого ребёнка и никакой иной любви к нему не испытывала. Это безумно раздражало младшего Скайуокера, болезненно ударяя по его несовершенствам, особенно заметным рядом с отцом — он и красивый, и мужественный, и успешный, а он... И в который раз подумав об этом, Люк сплюнул от досады. Нет, с Энакином ему не сравнится, тот со всех сторон обошёл его, вон, даже болезнь смертельную победил, хотя и не без помощи той же Асоки.       — Может и мне тоже заболеть, — пробормотал он, выходя в коридор, — Тогда она и обо мне заботиться начнёт!       И там Люк увидел Асоку, катившуюся прямо на него в своём навороченной кресле и увидев сына, женщина подозвала его к себе:       — Люк, подойди, мне нужно встать.       Тот моментально приблизился и, осторожно взяв тогруту за руки, стал медленно поднимать её на ноги. Асока уже стояла и только собралась шагнуть, как вдруг ощутила у себя в животе, где-то на уровне желудка, достаточно сильный толчок. Она не ожидала этого и потому вздрогнула, всем телом подаваясь навстречу толчку и прижимая ладонь к месту, где был толчок. И наклонившись, начала терять равновесие, падая прямо на Люка, живот упорно перевешивал и устоять почти не получалось.       — Асока! — только и смог произнести Люк, подхватывая женщину за плечи.       Она на секунду прижалась лицом к его груди, а после подняла его, чтобы благодарно улыбнуться юноше. Он наоборот наклонился. Их лица были совсем рядом, буквально пара сантиметров, и Скайуокер мог видеть теперь каждую черточку дорогого лица. Большие глаза лазурного цвета, пухлые губы приятного карамельного оттенка, белые изгибы рисунка за светло-оранжевой коже, такой даже на взгляд нежной и бархатной, что рука сама собой тянется потрогать её, провести чуть ощутимо по круглой щеке.       Кожа оказалась именно такой, как виделось Люку во снах, следом его лицо само собой приблизилось ещё сильнее, а рука, поддерживающая женщину за плечо, непроизвольно придвинула её к нему вплотную и со стороны казалось, что эти двое обниматься и с трудом сдерживают лившуюся через край нежность. Интересная была эта пара — красивая беременная женщина средних лет, выглядевшая много моложе, и совсем юный светловолосый парнишка, смотревший на спутницу взглядом, полным пламенной и одновременно нежной любви. Особенно усилило впечатление это невольное касание лиц от нечаянного сближения и лёгкое, почти неощутимое прикосновение губ юноши ко лбу спутницы. Воздух вокруг них наэлектризовался и сделался таким густым, что его казалось можно было потрогать и сжать в ладони. Но мигом растаял, разрушив волшебное мгновение по резкому звуку дверного звонка.       Люк тотчас же выпрямился и как воришка, отошёл в сторону, Асока же неспешна пошла открывать, зная, кого она сейчас увидит. Это и в самом деле был Энакин, вернулся после тяжёлого рабочего дня в мастерской. Тогрута явственно ощутила как сильно она соскучилась по мужу и стоило тому войти в прихожую, как мигом обхватила его руками за шею и прильнула к его груди, а через секунду, подняв на него глаза, внезапно впилась губами в его не ожидавшие ничего такого губы. Энакин от удивления даже не сразу начал отвечать, а потом, не заметив стоявшего невдалеке от них сына, ответил ей с не меньшей страстностью и, обняв жену за талию, пошёл вместе с ней в комнату.       — Асока, что это с тобой такое? Будто бы с утра меня на войну проводила, — слегка удивлённый её страстностью спросил муж.       — Я просто соскучилась, только и всего, — нелепо оправдалась женщина и, не желая более разговаривать об этом, снова поцеловала его и вскоре они плавно опустились на кровать, постепенно снимая одежду друг с друга.       Хотели бы страстно и бурно, как любили, но нельзя, на таком сроке беременности следовало проявлять осторожность. И потому близость супругов имела теперь характер трепетной заботливой нежности, почти неслышной из-за дверей, но достаточной, чтобы Люк всё понял и скрипнул зубами в бессильной злобе. Столько времени он старался и делал всё, чтобы произвести впечатление на мачеху, чтобы она увидела его и оценила по достоинству, а всё оказалось напрасно, Асока по-прежнему любила своего мужа и быть хотела только с ним. Времени с момента, когда супруги скрылись в комнате прошло достаточно много, но Люк отчего-то не уходил, продолжая стоять возле стены в коридоре, рядом с креслом Асоки.       Перед глазами юноши мигом пронеслись события последних полугода, вот только теперь выглядели они в совершенно ином ключе. Вот он помогает мачехе на кухне, она варит суп, а Люк режет овощи и разделывает мясо. Асоке прописали гулять по парку, и Люк везёт кресло по асфальтированным аллеям и развлекает тогруту разговором. Они смеются и болтают как лучшие друзья. И вот сегодня, он даже не спросил зачем ей нужно было встать, а уже бросился на помощь по первому зову. Всегда готов, всегда рядом. А она... Пользуется им как мальчиком на побегушках, принеси-подай-пошёл вон, и более никаких привилегий. Так не слишком ли большой ценой покупаются редкие прикосновения и моменты мимолётных намёков на близость с объектом своей любви? Не слишком ли мала награда за раболепную преданность, за жизнь, брошенную к ногам?       Устав стоять, Люк опустился в кресло Асоки и, закрыв лицо руками, сильно прижал ладони к глазам, пока перед ними не заплясали два оранжевых пятна. Оранжевых, как кожа Асоки, как сама пламенная ревность, болезненно жгущее сердце Люка, как кислотный дождь, растворяющий кожу. А боль от этих ожогов, устремившись ввысь по нервным окончаниям уже достигла мозга, ударяя по нему, как молоток. Ревность! Люк прямо подпрыгнул в кресле и быстро поднялся с него. Недавняя злость и уныние мгновенно растаяли и постепенно стали переплавляться в совсем другое чувство, не менее острое, чем злоба, не менее всепоглощающее, чем депрессивная боль. Месть. Желание назло своей несчастной любви доказать, что и он чего-то стоит, что и его есть кому и за что полюбить. И дальше Люк уже не думал, а просто встал и, накинув куртку, вышел на улицу, направляясь к тому самому борделю, где работала Сюзанна Штерн, та самая тогрута-проститутка, спасённая Люком некоторое время назад от озверевших клиентов.       Они тогда неплохо пообщались и даже обменялись контактами и после время от времени иногда виделись. Между ними установились вполне нормальные приятельские отношения, достаточные для того, чтобы она выполнила то, о чем попросил её Люк, хотя и не сейчас, а на следующий день, ближе к обеду, когда дома будет одна Асока. Они договорились встретиться возле торгового центра на их Среднем уровне. Люк пришёл первым, с заранее купленным букетом цветов, который он не забыл ненавязчиво пронести перед Асокой, мимоходом бросив ей, что вернётся не один. Тогрута ничего ему не сказала, лишь только спросила, что приготовить им к чаю. Люк бормотнул, что ничего не нужно и пошёл встречать Сюзанну. Девушка в этот раз выглядела вполне приемлемо, на ней было темно-сиреневое платье из трикотажа, чуть выше колен, но совершенно закрытое, на ногах плетённые босоножки с высокими каблуками.       — Красивая, как раз то, что надо, кстати, это тебе, — добавил Люк, протягивая ей букет из белых лилий.       — Спасибо, давно я не получала цветов, — улыбнулась Сюзи, прижимаясь к щеке Люка в коротком приветственном поцелуе.       — Надеюсь на тебя, крошка, — сказал Скайуокер с улыбкой, — Если поработаешь на славу, получишь вдвое больше! И цветов и денег.       — Ну второе явно лишнее, — смущённо улыбнулась девица, беря Люка под руку, — А вот первое сколько хочешь, например, я розы очень люблю, красные!       — Будут тебе розы, — с готовностью ответил Люк, — Сколько угодно, хоть красные, хоть зеленые, только не подкачай!       Сюзи заверила его, что всё будет в порядке и молодые люди, держась за руки, вошли в квартиру Скайуркеров.       — Асока, познакомься, это Сюзанна, моя девушка, — громко сказал Люк, — А это моя любимая мачеха, Асока.       Женщины обменялись рукопожатиями и все трое отправились на кухню, где уже весело кипел чайник и стоял на столе шоколадный торт. — Прошу к столу, — приветливо улыбнулась Асока и усадила их за стол, когда же все уселись, попыталась завести светскую беседу, попутно пытаясь узнать что-то о Сюзанне.       Но девушка предпочитала отмалчиваться, отвечая односложно, да и не могла она иначе, Люк не позволял этого, то и дело привлекая внимание Сюзи к себе. Часто не давая ей и слова сказать, юноша постоянно наклонялся к самому её лицу и то касался губами её губ или лекку, то нашептывал ей какой-то романтический бред. А потом и вовсе стал как бы невзначай касаться своей партнерши, притом не совсем невинно. Клал руку ей на колено и чуть приподнимая платье, откровенно поглаживал его, а однажды и вовсе, коснувшись плеча девицы, плавно сместил руку на её грудь и чуть сжал её, совершенно не стесняясь сидевшей напротив Асоки и, казалось, вообще забыв о ней. В результате чего женщина почувствовала себя третьей лишней, если не сказать больше — униженной и почти, что оскорбленной в лучших чувствах. Было ужасно больно, что с ней не считались, не думали о её чувствах и совершенно не уважали, иначе не стали бы вести себя так при ней.       — Люк, может не надо, — шепнула другу Сюзанна, заметив бледное от сдерживаемого недовольства лицо тогруты и её закушенную губу, — Видишь, ей неприятно, а она всё же беременная.       — Ничего, потерпит, — небрежно бросил Люк, давая понять, что не желает обсуждать это.       — Ну ладно, как знаешь, — ответила Сюзанна и игра продолжилась.       За то Асоке она похоже уже надоела и в какой-то момент она, не выдержав, встала из-за стола и пошла к двери, чтобы выйти из кухни, даже не извинившись перед Люком и Сюзанной. Они же не посчитали нужным считаться с ней, так почему же она должна? Но энтузиазма хватило ровно до дверей, от резкого поднятия со стула кровь не успела подняться к мозгу и голова начала кружиться, так же, ни с того, но с сего навалилась тошнота, в глазах начало темнеть, Асока схватилась за косяк в отчаяннной попытке не упасть и тут о себе напомнили дети, начав интенсивно пинать ей живот. Кажется, все разом, да ещё и не единожды. Это было уже последней каплей, и тогрута начала медленно оседать на пол, прижав руки к животу, оберегая его от нечаянного удара.       — Асока! — выкрикнул Люк, вне себя от волнения и, забыв про Сюзи, бросился к мачехе и подхватив под плечи, усадил обратно на стул, — Ты как, может быть тебя проводить в комнату? Принести воды? Скажи, что нужно и я это сделаю.       Асока посмотрела на него измученным взглядом, в котором, за пеленой отступавшего недомогания, явно проглядывала обида и холодное презрение.       — Ах, уйди лучше куда-нибудь, и без тебя тошно, иди-иди, тебя невеста заждалась! — бросила она ему, шумно дыша, и Люк понял, что ему тут действительно не место и подхватив Сюзанну за талию, и шлёпнув ту чуть пониже, смеясь потащил в комнату, чтобы Асока поняла, чем они сейчас там займутся.       Вернее, чтобы думала так, ведь на самом деле, сев на диван вместе с Сюзи, он врубил на полную мощность приёмник, заставив звук новомодной иностранной песни заполнить комнату, а так же квартиру и начал интенсивно прыгать на разложенном диване, призывая к тому же и Сюзанну. Девушка поняла его и какое-то время послушно скакала, но вскоре устала и прямо спросила у Люка:       — Ну и зачем тебе это всё надо? Чтобы испортить ей нервы? И не жаль тебе её?       — Понимаешь, Сюзи, я люблю её, — откровенно признался юноша, — Люблю как женщину и хочу жениться на ней. Мне совершенно нет дела до того, сколько ей лет, как она выглядит и что беременна не от меня. Мне плевать на всё, кроме того, что мы не вместе.       — Да, Люк, я тебя понимаю, у меня была похожая ситуация, когда я любила своего отчима, но это прошло после того, как мы переспали, — ответила откровенностью на откровенность Сюзанна.       — Ну это мне уж точно не грозит, — тяжело вздохнул Люк, вспомнив, однако, что касаться её груди ему всё-таки доводилось, хотя и очень давно.       — Никогда не говори никогда, — философски изрекла юная проститутка и даже взялась показать ему несколько способов соблазнения.       Вот только Асока не знала, что там происходит на самом деле, да честно сказать и не хотела. Она с трудом дошла до кровати и легла на неё, чувствуя, что недомогание может вернуться. Громкая музыка упорно лезла в мозг. Женщина закрыла голову подушкой и стиснула зубы, но всё равно слышала тяжёлые биты. В таком положении и нашёл её Энакин, вернувшийся через час, удивившись тому, что его не встретили. Однако, услышав музыку и увидев Асоку в кровати с измученным лицом, мужчина почти догадался в чем дело.       — Опять он за своё? — спросил Скайуокер, говоря о сыне.       — Да не совсем, — попробовала Асока вступиться за пасынка, — Он с девушкой пришёл и закрылся с ней в комнате, они уже час там.       — Всё ясно, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказал Энакин и, выйдя из комнаты, решительно отправился к сыну и распахнув дверь, застал обоих, лежавших на кровати одетыми, а над всем этим истошно орал магнитофон.       Мужчина решительно вырубил приёмник и, не слова ни говоря, схватил девицу за воротник и грубо толкнул к выходу:       — А ну быстро пошла отсюда, кому сказал! — рявкнул он ей вслед.       Сюзи, поняв, что запахло жареным, подхватила сумочку и позорно ретировалась, оставив друга наедине с разъярённым папашей.       — Включи обратно! И не лезь в мою жизнь, — громко сказал оскорбленный Люк, вставая с кровати.       Энакин в ответ схватил его за плечо и до боли сжав, процедил:       — Знаешь, что, пока ты живёшь здесь, изволь уважать и всех, кто находится тут. Неужели не понимаешь, Асока беременна, ей нужны тишина и спокойствие. Искренне надеюсь, что когда тебе будет плохо, то рядом с тобой не окажется такого бессердечного негодяя.       Эти слова вопреки всему только сильнее обозлили Люка и, дёрнувшись в сторону отца, пытаясь освободиться от хватки, яростно прокричал:       — Знаешь, что папаша, да плевать я хотел и на тебя и на твоих мерзких рогатых выродков! Ненавижу вас всех, чтоб вы сдохли!       Закончить он не успел, так как в следующую секунду Энакин потерял терпение и лицо юноши обожгла пощёчина, потом ещё одна, на этот раз более сильная, нанесённая правой, механической рукой. Потом левая врезалась в челюсть, а правая ударила под рёбра, заставляя его согнуться пополам, а после холодный металлический кулак въехал в скулу, выбив из носа кровавую струю.       — И чтобы до утра не показывался, ясно? — переводя дыхание, бросил ему Энакин и вышел за дверь, пряча дрожащие руки в карманах.       Люк и правда многое понял, вот только не факт, что и на этот раз верно.