Сквозь тернии к звёздам

      До утра Люк не покидал комнату, но как только ночную темноту разрезали первые розоватые лучи, юноша встал с ковра, на котором просидел всю ночь и пока остальные спали, вышел из дома. Маршрут дальнейшего путешествия был ему уже известен и изучен почти до единой трещинки в асфальте — бар «У Джорджа», где они давеча оторвались с Ханом. Только там юноша мог теперь находить покой и хотя бы временное забытие. Вот только разделить свои мысли ему в этот раз было не с кем, Хан улетел куда-то на дальние рубежи, перевозил важный груз и обещал задержаться там на несколько дней. Об этом Люк узнал вчера от Асоки, сказавшей, что на время отсутствия мужа и отца Лея с маленьким Беном поживёт у них. Тот не возражал, занятый в мыслях совсем другим, а в данный момент вообще думая не о сестре и племяннике, а о том, что заказать сначала, пиво или водку, или всё вместе, а потом смешать.       Так и не придя к единому мнению мысли Скайуокера младшего остановились на коктейле, содержавшем в своём составе оба ингредиента, щедро залитые вермутом. Называлось сие произведение алкогольного искусства «Сердце побережья», впрочем, бывалые алкоголики именовали его более кратко и емко — ерш, по названию рыбы, живущей на какой-то пресноводной планете.       Люк вознамерился просидеть тут до вечера, но не вышло, позвонили с Татуина и сказали, что завтра устраиваются гонки и вспомнив прошлый опыт, юноша решил посидеть с баре до обеда, а потом лечь спать, чтобы отправится на гонки свежим и бодрым. Вот только домой ему было лучше не приходить, и Лея позволила брату переночевать в пустующей пока квартире Хана.       Всё шло хорошо, уж точно лучше, чем было прежде, во всяком случае до Татуина он добрался без приключений, и гонка тоже прошла без сюрпризов, и в финале в руки Скайуокера привычно упал тяжёлый металлический кубок, отливавший золотом в свете обоих солнц. Люк обрадовался, поняв, что не потерял форму и снова может заниматься любимым делом, приносившим большое удовлетворение. Такое следовало отметить, даже компания не обязательна, главное, что настроение позволяет. Вот только напиться решил не в местных кантинах с отвратной репутацией, чтобы с утра не проснутся в логове Хатта в самом интересном положении, а в привычном и родном баре любимым со вчерашнего дня коктейлем.       На этот раз им одним дело не ограничилось, в ход пошёл почти весь ассортимент крепкого спиртного: виски, коньяк, бренди, водка. Причём не по одному стакану. Алкогольные пары давно заволокли мозг, заставляя мир представать в новом, более привлекательном свете, рисуя поверх настоящего красивое и желанное, вожделенное для каждого. Вот за окном медленно идёт влюблённая парочка — высокий светловолосый юноша и стройная девушка-тогрута. Нежно обнимаются и целуются украдкой. У девушки уже довольно большой живот, юноша кладёт на него руку и нежно поглаживает. Вот это видели все, а Люк, сквозь алкогольный дурман, был уверен, что это идёт он сам и Асока. Что это его ребёнок, а вовсе не Энакина, живет у неё под сердцем и трепетно отзывается на его касание. Но вся эта сладкая иллюзия в долю секунды оказалась разрушена одним единственным словом:       — Сынок, прекрати баловаться! — прикрикнула на своего ребёнка какая-то прохожая, видя, что тот ковыряет пальчиком полог летней веранды бара, где сидел Люк.       Сынок. Опять этот сынок. Как же он ненавидит это слово, дававшее ему навсегда понять, что мечта не достижима. Что женщина его жизни всегда будет думать о нем как о маленьком мальчике и никогда не посмотрит иначе. Нет. Не будет такого! Одна неудачная попытка не повод сдаваться, надо попробовать ещё, пока не получится, пока на предложение выйти за него, она не ответит да. И бросив на стол всё содержимое своего бумажника, Скайуокер встал и чуть шатаясь пошёл к дому, однако, дорогой его решительность поутихла, ведь чем ближе он подходил, тем яснее вспоминал то пренебрежение, которым в последнее время награждала его тогрута, в ответ на его искреннюю заботу о ней.       — Неужели я недостаточно красив? Недостаточно хорош? — вслух возмущался Люк, идя по дороге, — Да со мной любая пойдёт, только пальцем поманю и побежит!       Но оценить его героический порыв было некому, улица словно вымерла и никто не гулял, да и дома его встретила одна только Лея. Энакин и Асока ушли на вечернюю прогулку по парку и девушка, уложив Бена, приготовила ужин и теперь вышла открыть брату дверь и внезапно едва не вскрикнула от неожиданности того, что свалилось на неё, едва она отперла замок. Брат буквально ввалился в прихожую и повис на двери. Степень опьянения была почти критической, Лея схватила его за плечо и строго, возмущённо произнесла:       — Люк, ты опять напился! Когда это уже кончится? В конце-концов я тут не одна, со мной маленький сын, да и Асоке это явно не понравится, такие стрессы не идут на пользу беременным.       Реакция брата оказалась не то, что неожиданной, а просто обескураживающей, такой, что Лея даже не сразу нашлась, как на это отреагировать. Люк не отнял её руки от своего плеча, а резко повернувшись к ней лицом, положил свою ладонь ей на талию, даже немного пониже и дёрнув сестру на себя, прижался лицом к её щеке, спускаясь на шею и начал вдруг покрывать её быстрыми горячими поцелуями и нервно шептать:       — Иди ко мне, милая, хорошая моя, дорогая.       Шёпот щекотал кожу, а горячие потные ладони начали уже залезать под блузку, сминая её и почти отодвигая.       — Иди же сюда, не бойся, я сделаю тебя счастливой, очень счастливой, девочка моя, милая, сладкая, — продолжал Люк, возбуждаясь от своих же слов.       Лея в первый миг растерялась, но когда цепкие пальцы, поднявшись совсем высоко под блузкой, задели её грудь, словно пришла в себя и чуть не задохнулась от охватившей её вмиг брезгливой ярости. Лея сильно дёрнулась и высвободившись из пьяных объятий брата, отвесила ему звонкую пощечину, а другой рукой сильно толкнула его в грудь. Люк не удержался и, ударившись о стену спиной, сполз на низкую табуретку.       — А что не так, сестричка? — поднял он на неё налитые кровью злые глаза, — Или тебе настолько противно быть со мной?       — Люк, успокойся, пожалуйста, — попробовала взять себя в руки Лея, в конце-концов, какой бы он ни был, это её брат и это сейчас был не он, а алкоголь, бродивший в его крови в таком количестве, что можно было даже сказать, что это кровь в весьма низкой концентрации присутствовала в крепком растворе спирта.       Люк поддался и даже позволил отвести себя в комнату, уложив на кровать.       — Нет, сестричка, ты мне ответь, — поднял он голову от подушки, — Почему ты со мной не стала, а? Скажи, противен тебе, да? Противен? Он вытянул руку и больно сжал запястье сестры.       — Ну вот, всем я противен. И тебе, и Асоке, всем я... — простонал он всё более тихим голосом и не докончив фразу, уронил голову на подушку, лицом вниз, и оглушительно захрапел.       Лея укрыла его пледом и тихо вышла из комнаты, решив наутро рассказать всё отцу. Почти обо всем. Реакция Энакина как и ожидалось была бурной и не дожидаясь, пока Люк проснётся сам, зашёл в его комнату и врубив все три лампочки на люстре, грубо сдернул с него плед и сильно тряхнул за плечо. Люк медленно сел и потирая одной рукой сонные глаза на красном опухшем лице, другой держась за страшно болевшую голову, простонал, с трудом разлепляя пересохшие губы:       — Пап, ты чего?       В голове словно скакали наперегонки кааду, больше всего хотелось снова закрыть глаза и отвернувшись к стене проспать минимум до завтра. Но Энакин явно был другого мнения:       — А то, сынок, что все твои выкрутасы у меня уже знаешь, где сидят? — Скайуокер провёл по горлу ребром ладони, — И мне это уже надоело настолько, что я тебя предупреждаю — ещё хоть раз ты явишься домой нетрезвым, то боюсь, я не сумею сдержаться и попросту откажусь от тебя, как от сына, и вычеркну тебя из списка своих наследников.       Люк молчал и просто смотрел на отца красными глазами, не ощущая похоже ни грамма раскаяния, но Энакин, кажется, не нуждался в его словах, он просто высказывал своё недовольство, и сын ему в этом не мешал. Просто не слушал, пока не прозвучала финальная часть его речи:       — Я ждал, что ты образумишься сам, но теперь вижу, что этого скорее всего не произойдёт, при моей жизни уж точно, поэтому, решил сделать так, чтобы ты понял насколько был неправ всё последнее время. В общем, я назначаю тебе наказание — сегодня, после обеда, ты повезёшь Асоку в парк на обязательную прогулку. Она и так уже вся изнервничалась из-за тебя. И будь осторожен, а то врач сказал, что от стресса она может потерять детей.       Люк обиженно надулся, но отец был неумолим, пришлось поневоле встать и пойти умыться. За завтраком Лея бросила на него сочувственный вгляд. Она слышала разговор с Энакином и лишний раз порадовалась, что не сказала ему о том, что брат пытался к ней пристать и возможно изнасиловать. Впрочем, Люку и так досталось, ведь катать по парку тяжёлое кресло с беременной не слишком завидная участь. Хотя, учитывая, что управление было ручным, особенной тяжести Люк не испытал, ему осталось только держать кресло за ручки на спинке.       День выдался солнечным и тёплым, ярко-жёлтые лучи играли на зеленой траве и улыбках прохожих. Люк вёз кресло по аллее, Асока улыбалась и мило болтала с пасынком, тот в ответ смеялся и со стороны оба казались счастливыми. Люк повёз Асоку подальше, на самую вершину небольшого холма, с которого открывался очень красивый вид на весь Корусант. Асоке понравилась панорама, она смотрела вниз, широко раскрыв глаза.       — Люк, как же это красиво, — вздохнула она, улыбаясь, — Вот было бы здорово приходить сюда каждый день.       Юноша слышал её и внезапно подумал, что это было бы возможно и при других обстоятельствах. Что если бы не эти дети, что живут у неё внутри, Асока возможно со временем и обратила бы внимание на него, Люка. Ушла бы от Энакина и вышла замуж за его сына. И сейчас ждала бы его ребёнка. Или детей. Эх, если бы не дети. Если бы только не они.       «А если она их потеряет?» — подумал юноша, неожиданно для себя, — «Если вдруг случится такое, что дети умрут? Что будет тогда? Увидит ли она в этом свой шанс?»       И тут, словно бы не услышав его мысли и даже не попытавшись это сделать, уверенная в том, что он, как само собой разумеющееся, должен разделять их, Асока посмотрела на Люка и блаженно улыбнувшись, сказала:       — Как было бы здорово приходить сюда и потом, когда дети уже родятся. Вместе с Энакином и с малышами, чтобы весь Средний уровень видел, какая у нас крепкая и счастливая семья.       Она говорила, не замечая, что каждое слово вонзается в сердце младшего Скайуокера как нож, а каждая буква царапает душу тонким и острым гвоздём. Нет, она, кажется, даже вообще ничего не замечала, поглощенная будущим счастьем. А в конце своей речи и вовсе положила ладонь на живот и провела по нему, не переставая улыбаться как святая. Это стало последней каплей, и нервы Люка, уже давно натянутые до предела, с глухим звоном лопнули. Ему даже показалось, что он услышал как внутри него послышался упругий звук лопающих канатов. От этого звука потемнело в глазах, а руки сжались в кулаки, прижимаясь к груди, ударяя по ней в бессильной злобе. Это словно на время отключило Люка от реальности, в которую через пару секунд резко вернул его уже другой звук, в отличие от предыдущего совершенно реальный и таящий в себе настоящую, а не иллюзорную опасность — стук колёс кресла и летящий за ним пронзительный женский крик.       Люк немедленно открыл глаза и это движение совпало с негромким ударом, оглушительно возвещавшим, что всё кончено. Он уже знал, что увидит у подножья холма. Перевёрнутое кресло валялось где-то в стороне, а посреди асфальтовой дорожки аллеи, на боку, неестественно согнувшись, лежала Асока. Она держалась за живот и глухо стонала. А из-под платья её, словно нерешительно выползал тонкий красный ручеёк. Вокруг женщины уже столпились другие посетители парка, каждый из которых пытался оказать тогруте посильную помощь. Кто-то приподнимал ей голову, другой спрашивал о самочувствии и пытался напоить водой, третий звонил в скорую. Люк подбежал к ней, когда она уже почти потеряла сознание от боли, заставившей её в кровь искусать губы, а лицо стать мертвенно-серым.       — Прости, я не думал, что так будет. Не хотел, чтобы это случилось сейчас, — шептал юноша, боясь поднять на неё глаза от давящего на сердце чувства вины.       Одно дело — просто думать о чем-то подобном и совсем другое — наблюдать воочию. И Люк это понял, когда стонущую тогруту, истекавшую кровью, заносили в медицинский спидер.       — Что с ней будет? — робко спросил он врача и уже более решительно добавил, — Скажите мне, я отец её детей.       Последнее вырвалось машинально и не содержало в себе никакого скрытого смысла, но на врача скорой произвело должное впечатление, и она сказала откровенно:       — Ничего хорошего. Беременность многоплодная, срок критический, восьмой месяц. Падение с большой высоты, подозрение на разрыв матки, надеюсь сумеем спасти, но вот детей она, скорее всего, потеряет.       Люк ничего не ответил, а только склонил голову вниз, чтобы врач не увидела слезы раскаяния, блеснувшие в его глазах. За то их увидели другие посетители и медперсонал в коридоре больницы.       Асоку срочно увезли в операционную, надеясь спасти хотя бы её. О детях предпочитали не говорить, слишком боялись даже подумать о том, что увидят, когда просканируют полость матки. Люк остался снаружи и отчаянно раскаивался в содеянном невольно. Как хотелось ему взять всё обратно, но невозможность этого просто выворачивала ему душу наизнанку. Он уже был согласен на всё, что угодно, только бы увидеть её живой, пусть даже и не принадлежащей ему. Пусть нелюбившую его. С чужими детьми. Только, чтобы, живую и здоровую. Это было непростой задачей, ведь подозрения врачей неумолимо подтверждались, сильный ушиб матки повлёк отёчность тканей, которые, раздувшись, придавили детей, а сама плацента от удара почти оторвалась, отчего кровь текла не останавливаясь. Пришлось срочно вскрывать полость и, снимая отек, зашивать разорванные ткани. Дети, к счастью, не пострадали, они все были, хотя и не слишком крупные, но здоровые, три мальчика и сколько же девочек, все, как один, тогруты. Милые и потешные. За них можно было не волноваться, а вот за их мать...       — Давление падает, снижайте дозу анастетиков, — велел один из врачей.       — Кровь не останавливается, введите фибриноген, — командовал второй.       — Подключайте кислородный аппарат, показатели начинают снижаться! — приказал третий, когда ладони пациентки были уже почти холодными.       Началась отчаянная борьба, продолжавшаяся более двух часов и закончившаяся успешно, Асоку просто вырвали из лап уже знакомой всем дочери Великой Силы с ужасным именем Смерть. Уже в который раз, скрипнув зубами, она уползла в своё логово, залечивать раны на уязвлённом самолюбии, а тот, кто сидел по другую сторону от операционного поля боя смог облегченно выдохнуть. Но ненадолго ли?