Homophobic High

      Тэхён и Чонгук вернулись в лагерь, когда небо было окрашено алыми оттенками. Солнце садилось, но мираж бесконечных облаков всё ещё витал в небе. Это была прекрасная картина, которая согревала сердца наблюдателей, даря им ощущение спокойствия, какого ни в чем другом не было.       Но это так обманчиво.       — Тэхён! — восклицает Чимин с яркой сияющей улыбкой, подбегая к другу, едва его завидев.       — Чимин! — кричит Ким в ответ, обнимая Пака.       — Я слышал, что вы с Чонгуком получили нагоняй и вас заставили рубить дрова, потому что вы проснулись поздно, — говорит Чимин, ведя Тэхёна к месту, где проходит подготовка к костру. Тэхён мрачно кивает.       — Я проснулся вовремя, а он — нет.       Чимин наклоняет голову в замешательстве.       — Почему ты просто не вышел? Тогда только он получил бы наказание, а ты мог бы остаться здесь и делать отжимания со мной, — говорит Пак, взмахивая воображаемым хвостом. Блондин наблюдает, как его лучший друг теряется в своих мыслях, и задаётся вопросом, что у него на уме.       Тэхён стонет от смущения и толкает парня в грудь, пытаясь встать. Но его тут же резко дёргают назад — и вот он снова лицом к лицу с Чонгуком. А в следующую секунду губы Чонгука уже на его губах. На этот раз поцелуй мягкий, почти нежный, и Тэхён ничего не может с собой поделать — щёки моментально заливает жар, он чувствует себя невероятно стеснительно.       — Эй, Тэ? Ты слушаешь, братан? — Чимин машет рукой перед лицом друга.       — А-а, да, ха-ха, я просто… да.       Чимин качает головой.       — Знаешь, ты странный. Давай, пойдем, поможем разжечь костер.       Они вдвоём радостно направляется к большой куче дров, вокруг которой собираются другие студенты.       Ночь опускается на лагерь, словно волна со спокойного моря, накрывая землю своей могучей тьмой и убаюкивая людей мерцающими огнями. Группа мальчиков, словно мотыльки, сбились в кучу вокруг оранжевого свечения костра.       — Мест не хватает! — кричит кто-то. Толпа ворчит, и тут же со всех сторон начинают лететь предложения:       — Давайте сделаем стул из человека!       — Сожжём кого-нибудь в костре!       — Кто-то может сесть кому-то на колени.       Теперь именно это последнее предложение привлекает внимание почти всех парней — ну, потому что оно, чёрт возьми, самое разумное из всех. Кареглазый парень, который это предложил, теперь сияет от всеобщего внимания и развивает свою идею:       — Самые мелкие просто сядут кому-нибудь на колени, — говорит он, небрежно пожимая плечами.       Парни кивают в согласии. Тэхён тоже кивает, но резко замирает, когда все взгляды внезапно устремляются на него.       — Чего? — хмурится синеволосый. Чимин, сидящий рядом, хихикает:       — Тэ, ты же тут буквально самый лёгкий, тебе и сидеть у кого-нибудь коленках будет лучше всего.       Глаза Тэхёна расширяются, он беспомощно смотрит на лучшего друга.       — Н-нет, я не самый лёгкий! — тихо протестует он.       Чимин игриво закатывает глаза, прежде чем потянуть Тэхена на себя.       — Я сяду на Джина, а ты сядь на Намджуна, — объявляет он так, чтобы группа услышала, а затем тащит Кима к своим друзьям. Тот смотрит на Намджуна, а затем на Чимина (который к этому моменту уже уютно устроился на коленях у Джина)… и тогда Тэхён, всё ещё красный и нерешительный, осторожно опускается на мощные бёдра Намджуна. Тот тут же обхватывает его талию руками — вроде бы по-дружески — и удивлённо выдыхает:       — Чёрт, Тэхён, ты реально гораздо легче, чем я думал… Ты точно нормально питаешься?       Тэхён немного теряется от этой «интимной» позы, щёки горят, но он всё-таки кивает:       — Д-да… э-э… просто обмен веществ быстрый, наверное.       Ким сам не понимает, почему, но его взгляд невольно скользит туда, где сидит Чонгук, чтобы поймать его реакцию. А Чонгук выглядит абсолютно невозмутимым: будто ему вообще всё равно, он продолжает болтать с каким-то парнем рядом, улыбаясь во все зубы.       В груди Тэхёна внезапно вспыхивает острое колючее разочарование, но он тут же отгоняет его, мотнув головой. Чего вообще ждал? Что Чонгук приревнует из-за того, что Ким сидит на коленях у другого парня? Что ему вообще будет не похер на такие «мелкие» вещи? Тэхён внезапно чувствует себя полным идиотом. Чонгук же прямо сказал ему: «Я не гей». Сказал, что ему такое неинтересно, что ему это противно. Тэхён всё это знал. Знал, что Чонгук — гомофоб. И всё равно где-то внутри надеялся. Глупо, очень глупо. Но вот он сидит и вдруг ждёт, что гомофоб-хулиган влюбится в него.       Ты жалок, Тэхён. Принимаешь обычную дружескую теплоту Чонгука за что-то большее. Стыдно. Но где-то в глубине тихий голос всё-таки спрашивает: «А поцелуи? А объятия? А секс? Разве друзья так делают?».       И тут же всплывает тот урок по библейскому пару недель назад.       — Похоть, — говорит мисс Сон, звонко хлопнув в ладоши. — Многие путают её с любовью, но, дорогие мои, это даже близко не любовь. Похоть — это грех. — Обычно весёлая учительница делает голос тише и продолжает почти шёпотом: — Желать чего-то только для того, чтобы утолить свои сексуальные потребности. Привязываться к удовольствию, которое испорчено жадностью. Предаваться пустым легкомысленным актам близости только ради собственного наслаждения. Вот что такое Похоть. — Её мягкие глаза вдруг становятся твёрдыми, как сталь, и она смотрит прямо в души учеников. — И это самый смертоносный грех из всех… но при этом самый лёгкий для совершения. Дорогие мои, как бы трудно ни было — никогда не поддавайтесь ему. Он приведёт вас к погибели.       Тэхён хмурится, взгляд его тонет в адском мерцании костра. Значит, это была просто похоть, да? Тэхён вздыхает тяжело, рвано, будто выталкивает из груди последний кусочек воздуха.       Звонкий смех парней разливается по всей поляне, словно колокольчики. Толпа хохочет, перебрасывается сплетнями, подначивает друг друга. Намджун начал рассказывать страшилку, и Тэхён незаметно сжимает свои маленькие кулачки так сильно, что костяшки белеют, лишь бы не зажать уши ладонями.       — И тут — БУ! — орёт Намджун, резко вскидывая руки.       Тэхён на его коленях вздрагивает всем телом и выдаёт тоненький, почти детский вскрик. Все вокруг заливаются смехом, но это добрый смех, без злобы, просто парни угорают над тем, какой он милый и пугливый. Ким прячет лицо в ладонях и тихо смеётся вместе со всеми. Щёки горят, сердце колотится, но… приятно. Он никогда не думал, что будет вот так сидеть посреди ночи у костра, на коленях у старшеклассника, и хохотать до слёз вместе с кучей парней из старшей школы Хеллвил. Свяжется с теми, кто был рождён, чтобы ненавидеть сам факт его существования. Будет смеяться вместе с теми, кому положено было отворачиваться при его появлении. Грешник, который посмел прикоснуться к святым. Но сейчас, очарованный запахом подгоревшего зефира и смягченный жаром пылающего костра, он по-настоящему чувствует то, чего, как ему казалось, он не почувствует.       Что он здесь свой.       Потому что кто знает, как долго он ещё сможет в это верить.       — Кайл, у тебя член буквально пять сантиметров длиной, заткнись, блять! — кричит парень с другого конца круга. Все поворачивают головы, чтобы увидеть реакцию Кайла. Блондин ахает, его самолюбие сильно задето.       — Эй, полегче! У меня тут монстр в штанах! — громко возмущается Кайл и театрально тычет пальцем себе в пах. Парни взрываются хохотом, кто-то даже падает на бок, утирая слёзы. Его оппонент же усмехается в ответ на его слова.       — Э, не думаю. Чувак, у тебя такой маленький член, что его можно принять за вагину!       Парни в очередной раз взрываются хохотом: кто-то хватается за живот, кто-то валится на спину, задыхаясь от смеха. Кайл, уже красный, как рак, материт их на чём свет стоит и машет руками, типа «да пошли вы все».       Тэхён прячет улыбку за ладонями и тихо качает головой — какая же тупая, дурацкая, невероятно смешная херня здесь творится. Он переводит взгляд на лучшего друга и чуть не задыхается от нежности: Чимин лежит прямо на земле, свернувшись калачиком, держится за живот и хохочет так, что из глаз текут слёзы. Лицо всё красное, глаза превратились в две щёлочки, а рот растянут до ушей. Ким смотрит на него и улыбается так широко, что щёки начинают болеть.       Парни ещё немного травят байки, подкалывают друг друга, но постепенно усталость накрывает всех тяжёлым одеялом.       — Я пошёл спать, — говорит долговязый парень, встаёт, потягивается до хруста в позвоночнике и уходит к палаткам. За ним, как по команде, поднимаются остальные. Кто зевает, кто трёт глаза кулаками, кто тихо матерится, что ноги затекли.       Вся толпа медленно рассасывается по спальным местам, оставляя костёр тихо потрескивать в одиночестве.       Тэхён идёт впереди Чонгука к их палатке, но всё равно чувствует его присутствие за спиной, как горячий луч фонаря. С самого утра они не сказали друг другу ни слова. Он не злится на Чонгука, совсем не злится. Чонгук ни в чём не виноват. Просто… стоит Тэхёну повернуться к нему лицом, как внутри всё взрывается, он не может смотреть на него, не испытывая волнения, от которого ему нужно избавиться.       Тэхён первым ныряет в палатку, на коленях быстро стягивает джинсы, натягивает мягкие серые треники и старую футболку, которую обычно использует как пижаму. Сердце колотится так, будто он только что пробежал стометровку. Через секунду молния шуршит, и в палатку вползает Чонгук. Тэхён лежит лицом к стенке, глаза зажмурены, дыхание старается сделать ровным и тихим, чтобы Чонгук мог спокойно переодеться.       Но вдруг… Две сильные руки, как стальные обручи, обвивают его талию сзади и одним рывком притягивают к твёрдой горячей груди. Тэхён застывает, глаза распахнуты и смотрят в темноту, сердце колотится так, что, кажется, Чонгук чувствует каждый удар через чужую спину.       — Понравилось ли тебе?.. — хрипло выдыхает Чонгук прямо в чувствительную кожу за ухом, голос низкий, будто пропитан дымом костра и чем-то ещё… опасным. Тэхён сглатывает от вибрации вокруг шеи.       — Э-э, костер? Д-да, наверное.       — Нет, — сказал Чонгук, крепче прижимая Тэхёна к себе. — Тебе понравилось сидеть на нем? Быть так близко?       Тэхён медленно поворачивается в кольце рук Чонгука — теперь они лицом к лицу. В темноте палатки видны только слабые контуры: острые скулы, блеск глаз, чуть приоткрытый рот. Тэхён поднимает взгляд и хмурится, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом мраке, и открывает рот, чтобы выдохнуть: «А тебе-то какое дело?» — но слова застревают в горле, потому что Чонгук смотрит на него так… Прямо. В упор. Без улыбки, без подкола, без привычной маски «мне похер». И этот взгляд придавливает Тэхёна к матрасу сильнее, чем руки на талии.       Он не может спросить. Не сейчас. Поэтому просто слабо пожимает плечами — движение едва заметное, почти не ощутимое в темноте. Чонгук приподнимает бровь, это даже в темноте видно, и Тэхён, сглотнув, выдавливает:       — Ничего особенного, наверное.       Чонгук тихо хмыкает, звук низкий, вибрирующий прямо в груди, и наклоняется ещё ближе. Его губы едва-едва касаются мочки уха Тэхёна тёплым прикосновением, едва ощутимым.       — А если бы это был я… было бы особенно? — шепчет Чонгук так тихо, что слова почти растворяются в темноте, но каждое из них вонзается Тэхёну прямо в сердце, и он застывает. Даже дышать забывает. Потом с трудом выталкивает из себя дрожащий, почти детский ответ:       — Н-нет ничего… особенного в том, чтобы сидеть на чьих-то коленях…       Чонгук медленно качает головой; его мягкие волосы скользят по щеке Тэхёна, как шёлковая кисть.       — Дело не в том, чтобы сидеть, Бэмби… Дело в том, как ты себя чувствуешь, когда так близко к человеку. — Голос — почти шёпот, но от него внутри всё переворачивается. Тёплое дыхание обжигает висок. — Ты дрожал у него на коленях… А сейчас дрожишь у меня в руках. — Пальцы Чонгука медленно, почти нежно скользят по рёбрам Тэхёна, останавливаются прямо над сердцем. — Так скажи честно… Где тебе было лучше?       Тэхён снова слабо пожимает плечами и опускает взгляд на свои голые пальцы ног, которые едва видны в темноте.       — Ну… ты-то явно наслаждался, — произносит Чонгук, и в голосе его сквозит такая горькая и едкая нотка, что Тэхён невольно вздрагивает, резко поднимая на него глаза, брови сходятся в растерянной складке на лбу.       — Наслаждался чем? — спрашивает он почти шёпотом, и вопрос звучит так глупо, что самому стыдно.       Чонгук смотрит прямо ему в глаза, не отводя взгляда ни на миллиметр. В темноте его зрачки кажутся бездонными.       — Тем, что был так близко к нему, — говорит он медленно, чётко, будто вбивает каждое слово. — Тебе… понравилось?       Тэхён замирает. В глазах Чонгука, в этом тусклом лунном свете, что едва пробивается сквозь сетку палатки, вспыхивает что-то почти звериное. Но это не злость и не раздражение.       Ревность. Настоящая, живая, жгучая. И от осознания этого внутри у Тэхёна всё переворачивается: сердце делает кувырок, дыхание спирает, а внизу живота разливается тяжёлое, сладкое тепло. Его… ревнуют. Тэхён даже не замечает, как сам качает головой: медленно, едва заметно, но чётко.       Нет. Не понравилось. Ни капли.       Чонгук замирает. Тот хищный блеск в глазах мгновенно гаснет, будто кто-то выключил свет внутри. На его место приходит что-то другое: тёплое, мягкое, почти беззащитное.       Облегчение. Такое явное, что Тэхён чувствует его кожей.       Плечи Чонгука чуть опускаются, дыхание становится глубже, спокойнее. Рука, лежавшая на талии Тэхёна, расслабляется, но не отпускает — наоборот, прижимает ближе, почти нежно.       — Хорошо, — шепчет он так тихо, что это больше похоже на выдох. Тэхён лежит, не шевелясь, и чувствует, как сердце Чонгука бьётся у самого его горла: быстро-быстро, но уже спокойно, будто наконец-то нашло своё место.       Он в полной растерянности. Потому что этот «хорошо» звучит так, будто Чонгук только что выиграл что-то невероятно важное. И выиграл именно у него.       Тэхён всё ещё не дышит. А потом Чонгук поднимает голову с его шеи… и просто целует. Мягко. Очень медленно. Словно боится, что Тэхён исчезнет, если нажать сильнее. Губы тёплые, чуть дрожащие, и от этого поцелуя внутри всё рушится: стены, правила, страх, библейские уроки, весь этот проклятый мир. Тэхён издаёт тихий стон, и Чонгук тут же углубляет поцелуй, но всё ещё осторожно, будто просит разрешения каждым движением. Он отстраняется всего на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы Тэхён увидел его глаза: тёмные, блестящие, невероятно мягкие. И улыбку, почти робкую, какой он никогда у него не видел. Тихую, настоящую, только для него. Тэхён смотрит на него, не моргая. Губы всё ещё горят. Сердце колотится так, что, кажется, сейчас вырвется и упадёт прямо в ладони Чонгука. Он растерян до дрожи в пальцах. И в голове крутится только один вопрос, как шёпот дьявола за спиной.       Это и есть похоть?       Тишина в палатке становится почти осязаемой, мягкой, тёплой, как одеяло. Минуты текут медленно, будто кто-то выключил время. Они всё ещё обнимают друг друга, плотно, так, что между ними не остаётся ни миллиметра воздуха. Ни один не шевелится, чтобы отстраниться, ни один не хочет, ни один не может. Тэхён тонет в своих мыслях, Чонгук — в своих, но они вместе. И это так просто и так неправильно одновременно: лежать вот так, прижатым к чужой груди, чувствовать, как чужое сердце стучит прямо под твоей ладонью, вдыхать чужой запах, и знать, что ты хочешь, чтобы это длилось вечно.       Тепло другого тела — это грех, но сейчас оно ощущается как единственное, что имеет смысл.       Объятие тёплое, плотное, почти вечное. Такое, что, кажется, даже если небо рухнет, даже если ад разверзнется прямо под ними, они всё равно не разожмут рук. Ничто в мире не сможет их разлучить.       Но мир именно так и работает, потому что внезапно тишину рвёт резкий взволнованный голос:       — Парни! Открывайте, быстро!       Объятие разрывается мгновенно. Тёплые руки исчезают, как будто их никогда и не было. Тэхён и Чонгук одновременно бросаются к входу, пальцы путаются в молнии, наконец расстёгивают её. Они выскакивают из палатки и чуть не врезаются в командира отряда. Лицо у него белое, как мел, глаза безумные. Чонгук только открывает рот:       — Что слу… — И тут же его перебивает громкий, абсолютно чужой голос из мегафона:       — Чон Чонгук! Выходи на открытое пространство с поднятыми руками! Это полиция!       Двое высоких полицейских: лица — камень, глаза — прицелы. Стволы автоматов смотрят прямо в грудь Чонгуку, красные точки лазеров дрожат на его футболке.       Ким даже не дышит. Потому что у Чонгука — руки высоко над головой, ладони раскрыты, спина прямая, но плечи дрожат. А Тэхён — босой, в пижамных трениках и мятой футболке, глаза огромные, полные ужаса и полного непонимания. Он даже не пытается что-то сказать. Губы дрожат, дыхание сбивается, Ким просто смотрит то на Чонгука, то на полицейских, то на красные точки, что пляшут на груди любимого человека.       Тэхён ищет его взгляд, цепляется за него, как за спасательный круг.       Это ошибка, да? Скажи, что ошибка. Скажи, что сейчас всё объяснят, извинятся и уйдут.       Он ждёт привычного Чонгука: холодного, насмешливого, с этой своей фирменной ухмылкой «мне похер на весь ваш мир». Но того Чонгука нет. На его месте — совсем другой человек. Чонгук выглядит так, будто его только что ударили ножом в живот. Глаза огромные, чёрные, полные ужаса, губы дрожат, он даже не моргает. И в этот момент Тэхён понимает: это не ошибка. Это правда.       Полицейский подходит ближе, грубый командный голос режет пространство вокруг:       — Чон Чонгук, вы арестованы за… Слова тонут где-то далеко, под толщей воды. Тэхён не слышит обвинений. Он только смотрит. Смотрит, как того, кто ещё несколько минут назад держал его в объятиях, кто целовал его так, будто «завтра» не существует, кто был целым миром для него, теперь грубо хватают за локти, сгибают, запихивают в чёрную машину с мигалками.       И будто кто-то наверху щёлкнул пальцами.       Спокойное небо внезапно лопается. Громкие тяжёлые капли падают на лицо, на плечи, на голые ступни Тэхёна. Сначала медленно, потом всё яростнее, будто небо само решило утопить этот день.       Красивый, тёплый, почти идеальный день.       Разрушен. Раздавлен.       Смыт грязными потоками дождя.       Гром раскатывается над головой, тяжёлый, похожий на издевательский хохот. Он смеётся.

Да,

ревёт гром, разрывая небо пополам,

да,

вопит молния, вонзаясь в землю рядом,

да,

шепчет дождь, стекая по губам вкусом пепла и предательства,

буря пришла.