Homophobic High

      Чонгук той ночью не вернулся.       И Тэхён был за это благодарен, потому что не знал, как посмотрит ему в глаза после всего случившегося.       Он не сомкнул глаз.       Веки отекли и налились свинцом от слёз, тело онемело, будто его выжали до дна, но разум оставался острым и беспощадным.       Он прокручивал всё снова и снова: искажённые отвращением лица, ярость в глазах Чонгука, гнетущую тишину, которая наступила после того, как все ушли.       В комнате стало холоднее.       И невыносимо одиноко.

***

      Он не спит, когда раздается звонок.       Он устало приподнимается и тянется за телефоном, но тут же хмурится, увидев на экране имя отца. Он немного медлит, прежде чем всё же решает ответить.       — Отец?       В трубке несколько секунд висит тишина, от которой у Тэхёна подкашиваются ноги. Он не может избавиться от жуткого дурного предчувствия: что-то случилось. Неужели отец узнал о них с Чонгуком?.. О нет.       — Тэхён, — произносит мужчина голосом, пропитанным ядом.       — Д-да? — слабо, заикаясь, выдавливает он, с нервным замиранием ожидая следующих слов.       Он слышит, как на том конце провода отец невесело усмехается, прежде чем сказать:       — Ты так ничему и не научился, да?       Сердце Тэхёна обрывается. Он точно узнал. Тэхён мысленно проклинает себя. Надо было быть осторожнее. Он дурак. Какой же он дурак.       — Н-нет, отец, всё не так, как выглядит... Это, должно быть, какое-то недоразум...       Отец перебивает его, не дав договорить:       — Не пытайся делать из меня идиота, Тэхён. Этот парень позвонил мне и всё рассказал.       Тэхён застывает. Чонгук сделал что?!       — Н-нет, отец, о-он врет, — пытается возразить Тэхён, но отец на это не ведется.       — С чего бы ему врать? — спрашивает отец голосом, звенящим от злости. — А? Разве он не был твоим любовничком?       Тэхён хмурится, слегка сбитый с толку словами отца.       — О к-ком ты говоришь? — неуверенно спрашивает он.       Мужчина фыркает:       — Не прикидывайся тупым, щенок. Ты чертовски хорошо знаешь, что я говорю о твоем бывшем. О том, с кем ты шлялся как последняя шлюха! Он позвонил и всё мне выложил.       Тэхён сжимает телефон еще крепче. Бывший? Джинён? Джинён позвонил его отцу?       — Я всегда знал, что ты грязная подстилка, но, честно говоря, не думал, что ты настолько бесстыжий. Парень позвонил МНЕ и рассказал, как ты умолял его вернуться к тебе!       Тэхён хмурит брови. Что? Но прежде чем он успевает даже попытаться что-то ответить, но яростный голос отца обрывает его.       — Ты хоть представляешь, какой это позор?! — рявкнул он, и от раскатистого эха синеволосый невольно вздрогнул. — Он позвонил мне сам. Попросил передать, чтобы ты оставил его в покое. В тот момент мне хотелось сквозь землю провалиться. Я всегда считал тебя жалким, Тэхён, но чтобы опуститься до такого? Выпрашивать член у чужого мужика, словно ты дешевая уличная подстилка? Мы с матерью просто в ужасе. И подумать только: ты творишь это после того, как клялся никогда не уподобляться этим пидорам.       Тэхён теряет дар речи. Он не может поверить своим ушам. Джинён позвонил его отцу и НАВРАЛ ему, чтобы выставить Тэхёна в дурном свете. Джинён ведь знал, что его родители — гомофобы! Вот же ублюдок. Тэхён поверить не может, что тот опустится так низко.       — Отец, послушай. Он лжет тебе...       — Нет, — резко обрывает его отец. — Я не буду тебя слушать, и не надейся. Ты хоть понимаешь, насколько это возмутительно? А ЧТО, ЕСЛИ ЭТОТ ПАРЕНЬ РАССКАЖЕТ ВСЁ ПУБЛИКЕ?! Представь себе заголовки в прессе!       — Отец, я...       Мужчина снова перебивает его, оставляя парня в полном бессилии и отчаянии.       — НЕТ! Не смей называть меня отцом, — слышит, как он тяжело вздыхает. — Мы с твоей матерью решили, что после всего, что ты натворил, нам не нужна такая шлюха в качестве сына. Мы больше не хотим, чтобы ты порочил имя нашей семьи. Ты никогда не учишься. Ты всегда будешь отвратительным педиком, который ничего не может сделать правильно. Такой ребенок нам не нужен! С тобой всё кончено. Чтобы духу твоего рядом с нами не было.       Тэхён задыхается, чувствуя, как ком в горле сжимается всё сильнее.       — О-отец, пож...       — Я предупреждал тебя об этом. Я говорил тебе не шутить со мной. Но, видимо, ты просто никогда не слушаешь...       — ...Я не...       — Теперь тебе придется ответить за свои поступки.       Связь оборвалась. Тэхён лихорадочно нажал кнопку вызова, но в ответ услышал лишь короткие гудки. Конечно, отец его заблокировал.       Тэхён в отчаянии зарылся пальцами в волосы, до боли сжимая корни. Внутри всё кипело: злость мешалась с обидой, но сильнее всего был леденящий душу ужас. Он не знал, на что способен отец в таком бешенстве, но не сомневался: ничем хорошим это не кончится.       Обессилев, он рухнул на кровать. Ему оставалось только ждать. Он знал, что неизбежное вот-вот случится, и от гнева отца не спрятаться — расплата настигнет его здесь, в четырех стенах, где он чувствовал себя таким беспомощным.       И ждать пришлось недолго. Вскоре в дверь постучали — громко, требовательно. Словно сама отцовская ярость стояла на пороге. Как оперативно.       Тэхён потер воспаленные глаза, поплелся в прихожую и с обреченным видом щелкнул замком. Перед ним стояли двое мужчин в дорогих костюмах. Они смотрели на него с холодной скукой — профессионально и равнодушно.       — Господин Ким Тэхён? — уточнил один из них, смерив невысокого парня взглядом сверху вниз.       Тэхён растерянно кивнул. Незнакомец лишь хмыкнул и, бесцеремонно оттеснив его плечом, шагнул внутрь. Тэхён нахмурился, чувствуя неладное.       — Что вы делаете? — возмутился он, наблюдая, как двое чужаков по-хозяйски осматривают тесную комнату общежития.       — Где твоя половина? — бросил второй, пропустив вопрос мимо ушей.       Тэхён насупился, но всё же указал на свою часть комнаты. Мужчины переглянулись, кивнули друг другу и направились в указанный угол. Они начали методично сгребать его вещи.       — Какого чёрта?! — взорвался Тэхён, когда они схватили настольную лампу и даже прикроватную тумбочку. — Что вы творите?!       Один из мужчин обернулся и устало вздохнул, словно объяснял что-то неразумному ребенку:       — Слушай, пацан, мы просто выполняем приказ твоего отца. Велено изъять всё имущество, приобретенное на его средства.       — Что?.. — глаза Тэхёна округлились от шока.       Осознание ударило под дых: отец оплачивал абсолютно всё. Он запрещал Тэхёну подрабатывать, твердя, что тот должен думать только об учебе, и теперь этот тотальный контроль обернулся ловушкой. Тэхён в оцепенении смотрел, как его жизнь разбирают по частям. Одежда, книги, ноутбук, мебель — всё исчезало в руках людей в костюмах. Один из мужчин подошел к нему вплотную и требовательно протянул ладонь.       — Н-нет! — вскрикнул парень, отшатываясь и прижимая мобильный к груди. — Это бабушка купила... перед тем, как умерла. Вы не смеете его забирать!       Бабушка была единственным лучом света в жизни Тэхёна, единственной, кто дарил ему настоящую, безусловную любовь. Женщина с необъятным сердцем, она воспитала внука по своему образу и подобию. Этот телефон стал ее прощальным подарком — она вручила его на день рождения всего за пару недель до смерти. Тэхён берег его как величайшую драгоценность, хотя давно мог позволить себе любую, самую современную модель. Для него это был не гаджет, а память.       Мужчина тяжело вздохнул и, помедлив, коротко кивнул — оставляй, мол. Он обвел взглядом опустевшую половину комнаты и снова посмотрел на Тэхёна, но теперь уже с сухой деловитостью.       — Твой отец аннулировал оплату за общежитие и заблокировал все твои счета. Ты должен освободить помещение сегодня до вечера. За само обучение деньги не возвращаются, так что посещать лекции ты сможешь вплоть до выпуска. Это всё.       Тэхён застыл, словно получил удар под дых. Слова долетали до него сквозь вату. Он растерянно моргнул, глядя на собеседника невидящим взглядом.       — Ч-что?..       Мужчина закатил глаза, теряя остатки терпения:       — На твоем месте я бы не тратил время и пошел искать ночлег прямо сейчас.       Не дав парню опомниться, он развернулся и вышел, оставив за собой лишь сквозняк.       Тэхён остался один посреди разоренной комнаты, чувствуя, как внешняя пустота резонирует с той бездной, что разверзлась у него внутри.       Он медленно обвел взглядом голые стены, распахнутый пустой шкаф. Уютные мелочи, которые когда-то вдыхали жизнь в это казенное пространство, исчезли без следа. Горло снова сжало спазмом. Он прорыдал всю прошлую ночь, но теперь слезы подступали от животного страха. Что ему делать? Куда идти? Его вышвыривают на улицу через несколько часов.       Он опустился на голый матрас — постельное белье тоже забрали — и прерывисто, болезненно выдохнул. Взгляд затуманился, упершись в потертый деревянный пол, а в ушах набатом звучал бешеный стук собственного сердца. Тэхён до скрежета стиснул зубы и сжал кулаки, давя в себе крик отчаяния. Его так называемые родители не просто наказали его. Фактически, они бросили его умирать.       Он всегда знал, что для них он — пустое место. Но теперь стало ясно: они даже не считают его человеком. И всё это из-за чего? Из-за того, кого он любит? Его выбрасывают на улицу, словно мусор, только потому, что он предпочитает мужчин? Тэхён издал горький смешок, больше похожий на всхлип. Родителям, похоже, проще увидеть его в гробу, чем смириться с тем, что их сын — гей.       Тэхён глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и решительно поднялся с кровати. Хватит. Нет смысла сидеть здесь и лить слезы по людям, для которых он перестал существовать. Теперь он сам за себя. Больше позаботиться о нем некому.       Ким покинул здание общежития с тяжелым сердцем и пугающей пустотой в желудке. Впервые за вечность он пропустил завтрак — свой самый любимый прием пищи. Мир вокруг него рухнул, и аппетит исчез вместе с ним.

***

      Тэхён добрался до центра города, оказавшись в нескольких километрах от университета. Сверившись с картой в телефоне, он поднял взгляд на здание перед собой. Старое, обветшалое, с облупившейся штукатуркой — оно выглядело полузаброшенным. Собравшись с духом, он вошел в тусклый холл. За стойкой, положив голову на руки, дремал администратор.       — Эм... Простите? — нерешительно позвал Тэхён.       Мужчина дернулся, просыпаясь, и уставился на него тяжелым, заспанным взглядом.       — Чего надо? — буркнул он без всякого приветствия.       — Я... я договаривался насчет комнаты с господином Л-Ли, — пролепетал Тэхён, снова бросая взгляд на экран телефона, словно ища там поддержки. — Он сказал забрать ключи здесь.       Мужчина смерил его скучающим, оценивающим взглядом, от которого Тэхёну стало не по себе.       — А, ну да. Как звать? — спросил он, не скрывая пренебрежения к слишком «чистенькому» для этого места гостю.       — Ким Тэхён, — ответил тот, нервно перебирая пальцами край футболки.       Он впервые оказался в такой ситуации — один на один с неприглядной изнанкой большого города. Он вырос в мире роскоши, где любые желания исполнялись по щелчку, и теперь чувствовал себя домашней птицей, которую швырнули в клетку к бойцовым псам.       — Хм, ключи у меня. Деньги принес?       Тэхён кивнул и с замиранием сердца достал наличные. Он невольно поморщился, передавая купюры через стойку. Это была его «заначка на черный день» — деньги, подаренные родственниками на праздники, о которых он почти забыл. Всего около двухсот долларов. Раньше эта сумма казалась смешной, а теперь была его единственным спасением. Какая ирония.       Он отдал сто пятьдесят долларов. В голове мелькнула пугающая мысль: этого хватит всего на неделю. А что потом?       Сглотнув ком в горле, он взял протянутый ключ с дешевым пластиковым брелоком.       — Комната 208, — буркнул администратор, уже снова устраиваясь поудобнее для сна.       Тэхён пробормотал слова благодарности и направился к лифту, но тот встретил его темным провалом и табличкой «Не работает». Парень тихо простонал и перевел взгляд на лестницу. Она выглядела жутко: тусклый свет, обшарпанные перила и подозрительные бурые пятна на ступенях. Тэхён был почти уверен, что это следы чьей-то крови.       Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и шагнул на первую ступеньку. Вещей у него было немного: школьная форма, пара мелочей да большой вязаный свитер — подарок бабушки. Он шел налегке, лишенный всего не по своей воле, но подниматься по лестнице было тяжело, словно он нес на плечах весь мир. На верхней площадке Тэхён отдышался и подошел к облезлой двери.       Внутри пахло сыростью и пылью. Он постарался не обращать внимания на смрад и быстро вошел. Комната была крошечной и убогой, но жаловаться не приходилось. Главное — крыша над головой.       Тэхён невесело хмыкнул. Удивительно, как быстро всё летит в тартарары. Несколько дней назад он и не думал, что можно скучать по обычной кровати. Люди редко ценят комфорт, пока он не исчезнет.       Тряхнув головой, он снял несвежую футболку и надел бабушкин свитер, кутаясь в него, как в броню. В углу притулилась маленькая раковина. Кран, вибрируя под напором, издал пронзительный визг. Тэхён ополоснул лицо, пригладил волосы и посмотрел в висящее на стене зеркало, перечеркнутое трещиной.       Он медленно выдохнул — кажется, в сотый раз за этот бесконечный день — и твердо кивнул своему разбитому отражению.       — Мы справимся, — тихо произнес он.       На секунду маска стойкости треснула, пропустив тень печальной улыбки, но он тут же взял себя в руки. Расправил плечи. Выпрямился.       Он сможет. У него нет другого выбора.

***

      Найти работу оказалось... проще, чем Тэхён ожидал.       Конечно, ему всё равно пришлось обойти полгорода с резюме, наспех распечатанным в библиотеке, и заглядывать в случайные магазины с вопросом «Вам никто не нужен?» — но он и мечтать не смел, что его возьмут уже с пятой попытки.       Причем решающим аргументом стала, как выяснилось, его внешность.       Он заглянул в уютное кафе на углу и поинтересовался, нет ли у них вакансий. Девушка за стойкой окинула его цепким взглядом с головы до ног, выгнула бровь и, крикнув кому-то в подсобку, попросила Тэхёна присесть. Через минуту появился менеджер — невысокий, лет тридцати пяти, с вечно недовольным лицом. Увидев Тэхёна, он нахмурился ещё сильнее, но тут же удивленно вскинул брови.       — Буду с тобой откровенен, парень, — начал он, бесцеремонно разглядывая Тэхёна. —       О твоих рабочих навыках я ничего не знаю, но выглядишь ты — загляденье.       Тэхён натянул неловкую улыбку, пока мужчина без стеснения оценивал его хрупкую фигуру.       — Ты нам сюда половину женского населения района приведешь, это к гадалке не ходи.       Тэхён сдержанно кивнул.       — Т-тогда... э-э... мне отдать резюме?       Менеджер отмахнулся:       — Если готов выходить в нужные нам смены — беру без разговоров.       Тэхён едва удержался, чтобы не подпрыгнуть от радости, и торопливо закивал.                    Менеджер коротко кивнул в ответ.       — Добро, малой. Завтра приступаешь. Вечерку у нас брать никто не рвется, так что приходи к 15:15, уходишь в 22:00. Устраивает?       Тэхён сглотнул. С 15:15 до 22:00? Занятия заканчиваются в три, а ему нужно как минимум шесть часов ежедневно на подготовку к экзаменам.       — Д-да, господин, всё отлично, — выдавил он.       «Ничего. Буду заниматься ночью. С половины одиннадцатого до пяти утра — это... это ведь нормально? Справлюсь», — лихорадочно убеждал себя Тэхён, стараясь не думать о том, насколько безумно это звучит.       — Э-э... а насчет зарплаты? — осторожно спросил он.       Мужчина кивнул, словно только и ждал этого вопроса.       — Минималка. Восемь двадцать в час. Пять дней в неделю, понедельник — пятница. Выходит двести восемьдесят семь баксов в неделю.       Тэхён замер, лихорадочно подсчитывая в уме. Сто пятьдесят на аренду. Одежда — придется покупать всё с нуля. Учебники. Вода, электричество, интернет. И еда. Он тяжело выдохнул. Денег катастрофически не хватит, но думать об этом сейчас — значит сломаться окончательно. Потом. Он разберется потом.       — Д-да, господин. Значит, завтра приступаю?       Менеджер равнодушно кивнул.       Тэхён кивнул в ответ и ещё несколько мучительных секунд просидел на стуле, не зная, как правильно закончить разговор. Наконец поднялся и неуклюже поклонился.       — Э-э... ещё раз спасибо, господин, — пробормотал он и торопливо вышел из кафе.       Менеджер лениво обвёл взглядом зал. Его взгляд остановился на девушке за кассой, которая, похоже, слишком увлеклась наблюдением за новеньким.       — Линдси! Хватит ворон считать! — рявкнул он на всё кафе, заставив посетителей вздрогнуть, а девушку — залиться краской. — Или мне урезать тебе зарплату за неделю? А?       Та втянула голову в плечи и торопливо поклонилась.       — П-простите, господин...

***

      Тэхён вздохнул, выходя из кафе на залитую утренним светом улицу.       Город гудел, как растревоженный улей: толпы людей торопились по своим делам. Ему тоже следовало быть сейчас в университете, но первые три пары он уже безнадежно пропустил — причина, что называется, была налицо.       Он развернулся, чтобы найти автобусную остановку и успеть хотя бы к четвёртой паре, но не успел сделать и шага — врезался в чью-то твёрдую, как стена, грудь.       — Ой, прости... — пробормотал он, не поднимая глаз, но тут же замер, услышав до боли знакомый голос:       — Ооо, кого я вижу!       Тэхён нахмурился и медленно поднял взгляд.       — Бэкхён?..       Рыжеволосый возвышался над ним, глядя сверху вниз с привычной лисьей ухмылкой.       — А что это наш маленький Тэхёни делает совсем один в большом страшном городе?       Тэхён поморщился от прозвища. Издевается — как всегда.       — Н-ничего.       Бэкхён хмыкнул, скользнув взглядом по его лицу.       — Ой, да ладно. Опять работу ищешь?       Тэхён вскинул на него глаза — резко, непроизвольно. Откуда он знает?!       — Ага, значит, правда ищешь, — довольно протянул Бэкхён. Он небрежно привалился к стене, скрестив руки на груди, и принялся разглядывать младшего с наглым, нескрываемым любопытством.       Тэхён мысленно обругал себя за то, что так легко выдал эмоции, и раздражённо отвёл взгляд.       — Ну и что, если ищу? Тебе-то какое дело?       Бэкхён цокнул языком, качая головой с притворным укором.       — Зачем сразу грубить, Черничка? Я же просто спросил. Ну так что — нашёл уже?       Тэхён нехотя кивнул.       Что-то в лице Бэкхёна едва уловимо изменилось. Ответ его явно не устроил.       — И сколько платят?       — А тебе зачем? — огрызнулся Тэхён.       Бэкхён качнулся вперёд, медленно наклоняясь к его лицу — так близко, что Тэхён почувствовал тепло чужого дыхания. На губах рыжего расплылась хищная, почти волчья улыбка, от которой по спине пробежал холодок. Тэхён невольно отступил на шаг.       — Потому что у меня есть для тебя кое-что поинтереснее.       Тэхён качает головой и разворачивается.       — Нет, спасибо, — вежливо бросает он и делает шаг прочь.       Рыжий раздражённо выдыхает:       — Да постой ты, выслушай хоть раз в жизни!       Синеволосый мальчик продолжает идти, игнорируя крики за спиной. Но вдруг его запястье крепко хватают и резко тянут назад. Тэхён по инерции отлетает и оказывается прижатым к стене под тяжёлым, злым взглядом Бэкхёна.       — Ты будешь слушать, — шипит тот сквозь зубы.       Тэхён сглатывает, сердце колотится в горле.       — Две тысячи долларов, — произносит рыжий.       Тэхён замирает. Всё внутри него перестаёт метаться и резко фокусируется на этих словах.       — З-за что? — выдавливает он, любопытство побеждает страх.       — Моему боссу нужны люди на пару дел. Сделаешь хорошо — получишь свою долю. Может, даже больше двух тысяч.       Тэхён сглатывает ещё раз.       — К-какие дела?       Бэкхён ухмыляется, глаза блестят дьявольским огоньком.       — Узнаешь, когда придёт время.       Тэхён опускает взгляд на холодный асфальт.       «Нельзя. Они плохие. Мафия. Чонгук же говорил…»       Имя Чонгука всплыло в памяти, оставив на языке горький, ядовитый привкус. А с чего ты вообще его вспоминаешь? Зачем цепляешься за слова человека, которого здесь нет? Для него ты — просто тупой пидор. Ничего больше.       Тэхён медленно поднял взгляд. В его глазах шла борьба — отчаянная, молчаливая, заранее проигранная.       Бэкхён, словно почуяв слабину, ухмыльнулся ещё шире.       — Давай, малыш. Хорошие деньги. Очень хорошие.       Тэхён опустил глаза на свои потрёпанные кеды. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что костяшки побелели и суставы отозвались тупой болью. Внутри что-то надломилось — тихо, почти беззвучно, — и он выдохнул:       — Д-да... ладно.       На лице Бэкхёна расцвела торжествующая, хищная улыбка — оскал победителя.       — Отлично.       Тэхён кивает и снова пытается уйти, но рука Бэкхёна снова хватает его за запястье, на этот раз ещё крепче.       — И ещё, Тэхён, — голос рыжего становится низким, почти шёпотом, но от этого ещё страшнее. — Раз ты сказал «да», обратного пути нет. Даже не думай передумать. Ты же не хочешь узнать, что бывает с теми, кто пытается, правда?       Тэхён чувствует, как ком в горле становится каменным.       — Д-да… понял.

***

      Тэхён ворвался в класс — мятый, растрёпанный, задыхающийся. Успел впритык. Первое, что встретило его, — ледяной прищур мистера Тэя.       — О, Тэхён. Какая честь, — прошипел тот, не скрывая сарказма.       Тэхён поклонился, не поднимая глаз.       — Простите, сэр.       Тэй молча указал на строй. Тэхён пошёл к своему месту — сквозь строй взглядов.             Любопытство. Усмешки. Презрение. Он не сомневался: вчерашний скандал уже стал достоянием всего университета. Новости здесь расходились мгновенно.       Говорят, девушки самые главные сплетницы.       Ага, конечно.       Он встал на своё место. Один взгляд не отпускал его — упорный, тяжёлый. Тэхён знал, кому он принадлежит. Но не обернулся.       Чонгук наконец отвёл глаза. Сглотнул.       — ТА-АК! — голос Тэя хлестнул по классу, заставив всех подпрыгнуть. — Выпускное выступление на носу, а вы звучите как крысы в канализации! Мне нужно идеальное звучание. ЯСНО?!       Передний ряд скривился от звона в ушах.       — Да, господин!       — Задний ряд! Громче! Вы стоите сзади не потому, что вы не важны, а потому, что поёте из рук вон плохо! Соберитесь! Остальные — гармонии! Это месиво, а не пение!       Все закивали.       — Начали.       Тэй поднял палочку, взмахнул — и хор запел.       — Неплохо, весьма неплохо, — проговорил учитель, вскинув брови. — За исключением… — он резко развернулся и ткнул пальцем в сторону Тэхёна и Чонгука. — Вы двое, идиоты, запороли свою партию! Это, черт возьми, дуэт! Почему вы не поете в унисон? У вас тут что, соревнование? Если так, то убирайтесь к черту из моего класса и идите на какое-нибудь дешевое шоу талантов!       Оба парня невольно съежились под этим напором.       — Извините, сэр, — хором выдохнули они.       — Извинения не исправят ваше фальшивое звучание. Живо в репетиционный зал! Будете петь до тех пор, пока легкие не отвалятся, ясно?       Чонгук молча кивнул и медленно побрел в сторону зала. Тэхён же замер на месте, глядя на учителя с плохо скрываемым отчаянием.       — Что еще, парень? — резко спросил мистер Тэй, впиваясь в него острым взглядом.       Тэхён нервно сплел пальцы.       — Э-э… можно мне порепетировать в другой комнате? Одному?       Учитель прищурился, в его глазах вспыхнуло раздражение.       — Ты что, совсем тупой? Как, черт возьми, ты собираешься репетировать дуэт в одиночестве? Со стенками перекликаться будешь, как безумная девица в заточении? Хватит нести чушь и проваливай. Не трать мое время!       Тэхён покорно опустил голову и побрел в комнату, стараясь игнорировать едкие смешки однокурсников. Он вошел тихо, словно тень, и забился в самый дальний угол — как можно дальше от Чонгука.       Чонгук не выдержал и покосился на него. Он не мог не заметить, каким растерзанным выглядел Тэхён: помятая одежда, глубокие тени под глазами. Он казался смертельно уставшим.       Чон судорожно сглотнул и заставил себя отвернуться.       «Хватит. Перестань о нем думать», — приказал он себе, сжимая челюсти.       Когда они начинают петь, мир вокруг болезненно искажается. Их голоса, прежде полноводные и живые, теперь звучат тускло, словно придавленные надгробной плитой.

«Fire on fire would normally kill us…»

      Голос Тэхёна стал неподъемным, он тонет в вязкой черноте его собственных мыслей. Каждый слог дается с боем, вырываясь из горла вместе с дрожью и едва сдерживаемой болью. От той безупречной мелодии, которой он когда-то так гордился, не осталось и следа. Только бесконечная, иссушающая усталость.

«But this much desire, together, we’re winners…»

      Вступает Чонгук, и их голоса сплетаются — так мучительно нежно, что сердце крошится в пыль. Прежнее тепло, что когда-то ласково разливалось в груди во время их дуэтов, обратилось в колючий лед. Песня больше не окрыляет — она лишает чувств. И слушателей у этой предсмертной исповеди только двое. Онемение расползается по их венам, выжигая всё живое. От их великолепного пламени остались лишь тлеющие угли и едкий дым.

«They say that we’re out of control and some say we’re sinners…»

      Грешник.       Ким Тэхён — грешник.       Потому что засыпал в объятиях мужчины.       Потому что позволил себе быть счастливым рядом с мужчиной.       Потому что имел наглость любить его.       Каким же ничтожным глупцом он был, надеясь, что этот человек — другой. Тот, с кем он разделял свои «страшные грехи», оказался таким же, как остальные. Он тоже видел в Тэхёне лишь оступившуюся тварь. Тэхён полюбил дьявола, греясь в лучах его притворного света, и был слишком слеп, чтобы понять: это тепло — не любовь, а адское пламя ненависти, выжигающее сердце.

«But don’t let them ruin our beautiful rhythms…»

      Это не «другие» разрушили наш ритм, Чонгук.       Это сделал ты.

«’Cause when you unfold me and tell me you love me…»

      Я так и не успел признаться тебе в любви.       И это единственное, о чем я теперь не жалею.

«And look in my eyes…»

      Их взгляды сталкиваются.       На долю секунды время замирает, захлебываясь в этой тишине. Хрупкая мелодия дает трещину и окончательно тонет в пустоте. Несколько бесконечных мгновений они смотрят друг на друга — два темных омута, слившихся в один безмолвный крик. Дыхание Тэхёна срывается, становясь рваным и свистящим. Липкая тревога ползет по коже, раздирая его изнутри и заставляя всё тело содрогаться в мелкой, постыдной дрожи.       Он первым разрывает контакт, резко отводя взгляд, словно от случайного ожога. Не проронив ни слова, он проходит мимо ошеломленного преподавателя и стремительно скрывается за дверью.       Мистер Тэй провожает его недоуменным взглядом, а затем резко оборачивается к оставшемуся в зале парню.       — Что, черт возьми, это было? — требует он ответа.       Но Чонгук молчит. Он не может выдавить из себя ни звука — горло словно перехватило стальными тисками. В голове, точно заезженная пленка, прокручивается лишь одно: та невыносимая, острая боль, которую он увидел в этих некогда сиявших глазах.       Боль, которую он сам, собственной рукой, вложил в его сердце.

***

      Пока он идет по бесконечным коридорам, в спину ему летят обрывки фраз. Он отчаянно пытается закрыться от них, превратить в белый шум, но слова звучат слишком отчетливо, слишком нарочито. Это не стыдливый шепот за спиной — это наглые, звонкие пощечины, брошенные в лицо.       — О, глядите, наш пидор пожаловал!       — Ребят, это же тот самый гей-твинк, который пытался охмурить Чонгука.       — Эй, ну и как оно — получать по заднице?       Тэхён идет, втянув голову в плечи и не смея поднять глаз. Весь мир сузился до носков его обуви. У дверей кафетерия он натыкается на свою компанию — тех, кого еще вчера называл друзьями. На их лицах на мгновение проскальзывает изумление, которое тут же вытесняется брезгливостью. Кто-то из них пренебрежительно фыркает, кто-то откровенно кривится, словно учуял запах падали. Тэхён ищет глазами Чимина, но тот лишь демонстративно отворачивается.       В груди Тэхёна что-то болезненно сжимается. У него было так много светлых воспоминаний, связанных с этими людьми, что он напрочь забыл об их фанатичной гомофобии. Он заставил себя забыть, что они ненавидят саму его сущность. Он слишком долго и старательно прятался за маской.       Но теперь, когда маска сорвана, а правда выставлена на всеобщее обозрение, пришло время платить по счетам. Ким Тэхён был наивным дураком, когда верил, что нашел в школе Хеллвил близких людей.       Это было ложью.       Для друзей приносил образ «своего парня», удобного гетеросексуала. Он понимает это сейчас с предельной ясностью: пока он остается собой, он обречен на одиночество. У него не будет никого.       Либо притворяйся, пока не добьешься успеха, либо страдай в ожидании принятия. Но Тэхён знает: в его случае не сработает ни то, ни другое. Здесь, в старшей школе Хеллвил - он заперт в проигрышной партии.       В этих стенах он навсегда останется ничтожеством. Жалким педиком.       Тэхён понимает: оставаться в столовой, под перекрестным огнем чужих взглядов — выше его сил. Он выбирает крышу. Там царит тишина. Оглушительная, пугающая, почти осязаемая, но всё же тишина. Здесь ужасно одиноко, но по крайней мере спокойно.       Глядя на раскинувшийся внизу город, он невольно задается вопросом: как скоро это хрупкое спокойствие разлетится вдребезги?

***

      Вернувшись в общежитие после занятий, Чонгук замер на пороге. Утром, в лихорадочной спешке переодеваясь в форму, он ничего не заметил, но сейчас… сейчас увиденное наотмашь ударило его в грудь.       Пустота.       Правая половина комнаты — та, что безраздельно принадлежала Тэхёну, — была абсолютно голой. Исчезли уютные гирлянды, ровные стопки книг, маленькие плюшевые крокодилы на подушке. Не осталось ни единого следа. Словно Тэхёна здесь никогда и не существовало; словно он был лишь призраком, плодом воображения.       Сердце Чонгука глухо ухнуло куда-то в пятки.       Разумеется. Он ушел. Глупо было надеяться на иное после того, как ты швырнул его на пол и заклеймил позорным словом. Он просто не мог остаться.       Чонгук тяжело выдохнул, судорожно пытаясь убедить себя, что так даже лучше. Нет Тэхёна — нет и той невыносимой путаницы чувств, что в последнее время раздирала его изнутри. Он попытался отмахнуться от саднящей боли в груди, подошел к тумбочке и прикурил сигарету.       Сжимая фильтр зубами, он принялся за уборку — занятие для него совершенно нетипичное. Обычно ему было проще перемахнуть через гору грязного белья, чем навести порядок. Словно в трансе, он опустился на корточки и сунул руку под кровать, рассчитывая вытащить пылесос, но пальцы наткнулись на что-то мягкое.       Чонгук брезгливо поморщился, однако вытащил находку на свет. Это был скомканный листок бумаги.       Он развернул его, и в этот миг сердце, кажется, окончательно перестало биться.       Это был почерк Тэхёна. Тот самый — каллиграфически аккуратный, с едва заметным наклоном и нелепыми маленькими сердечками вместо точек над «i». Чонгук начал читать, и с каждой новой строчкой дыхание становилось всё более тяжелым и рваным.       Чонгук перечитывал записку снова и снова. Строчки расплывались перед глазами, но он впивался в них взглядом, будто надеялся найти в них другой смысл.

«Я сделал блинчики. Подумал, тебе тоже захочется, ты ведь наверняка проспишь завтрак. (Прости, если сиропа слишком много) — Тэхён»

      Простые, обыденные слова. И оттого — невыносимо болезненные.       Память услужливо воскресила тот день до мельчайших деталей. Он проснулся от дразнящего аромата ванили и горячей выпечки. Сначала подумал, что бредит, но потом увидел Тэхёна. Тот стоял у плиты в своем безразмерном свитере, со спутанными после сна волосами и этой своей вечной, робкой улыбкой. Тот самый Тэхён, которого он накануне растоптал перед всей школой. Тот, кто, несмотря на унижение, всё равно позаботился о его завтраке.       Чонгук съел тогда всё до последней крошки. Молча. Не выдавив из себя ни дежурного «спасибо», ни признания, что было вкусно. Он просто сидел, уткнувшись в тарелку, не зная, куда деть глаза под этим светлым, всепрощающим взглядом.       Он не понимал. Не мог постичь, как можно оставаться настолько… человечным. После всей той грязи, которой его облили.       Осознание пришло позже.       Оно настигало его, когда Тэхён засыпал под боком, бормоча во сне обрывки бабушкиных сказок. Когда он смеялся — так чисто и звонко, что в груди у Чонгука всё переворачивалось. Когда он обнимал его, и Чонгук — вечный агрессор, привыкший быть угрозой — впервые в жизни чувствовал, что он дома.       Тэхён был подлинным. Чистым. Слишком светлым для этого искалеченного мира. И уж точно — слишком хорошим для такого, как он.       И Чонгук испугался. Страх парализовал его, заставив прибегнуть к единственной защите, которую он знал: ударить первым. Ударить наотмашь, жестоко, чтобы выжечь это пугающее чувство до того, как оно сделает его уязвимым.       Он смял листок в кулаке. Бумага впилась в ладонь, почти до крови.       — Я рад, что он ушёл, — произнёс он в пустоту комнаты. Громко. С вызовом.       Но голос подло надломился. Забытая сигарета медленно гаснет между пальцев, потому что руками завладела крупная, неуправляемая дрожь.       Чонгук лгал самому себе. И впервые в жизни эта ложь не приносила облегчения.       Он не был рад. Он был в ужасе. Потому что разрушил единственное настоящее, что когда-либо держал в руках, просто потому, что не умел быть другим.       Чон сделал последнюю, долгую затяжку, наполняя легкие едким дымом, и бросил окурок на пол. Каблук тяжелого ботинка раздавил его — медленно, почти бережно, — пока тонкая белая трубка не рассыпалась в серый прах.       Он бессильно опустился на кровать. Уперся локтями в колени, и голова его тяжело упала на руки. Смятая записка всё еще была зажата в ладони — истерзанная, но не порванная, как и то, что осталось от его души.       В груди ныло. Боль была тупой и неповоротливой, словно кто-то положил туда холодный камень и забыл его вынуть.       Он снова взглянул на клочок бумаги, и пальцы сами собой сжались крепче. На губах появилась улыбка — кривая, горькая, едва уловимая тень прежней наглости.       — Я никогда тебя не заслуживал, Бэмби, — едва слышно прошептал он в пустоту.       Голос дрогнул и сорвался на хрип.       В комнате воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Такая глубокая, что даже эхо не рискнуло ему ответить.