Homophobic High

Судьба — извращенная штука.

***

      Тэхён очнулся в до боли знакомой обстановке. Туман в голове медленно рассеивался, позволяя узнать черты его старой комнаты в общежитии. Здесь всё осталось прежним, за исключением его половины — она была пуста и безжизненна. Тэхён присел на постели, зябко кутаясь в теплое одеяло.       И только в этот момент он осознал, где именно провел ночь. Знакомый аромат мятного мускуса, пропитавший белоснежные льняные простыни, выдал хозяина с головой. Он спал в кровати Чонгука. Растерянно оглядевшись, Тэхён не обнаружил парня в комнате, но заметил спальный мешок, расстеленный прямо на полу у его ног.       События прошлой ночи всплывали в памяти мутными, расплывчатыми пятнами — словно пьяные обрывки абсолютно трезвого опыта. Он помнил, как целую вечность рыдал в объятиях Чонгука, а потом сознание просто погасло от запредельного изнеможения. Видимо, тот на руках принес его сюда.       Тэхён попытался отогнать навязчивые мысли и уже собирался встать, как вдруг его взгляд зацепился за что-то на прикроватной тумбочке. На него «виновато» смотрела тарелка с блинами. Честно говоря, выглядели они жалко: обмякшие, с неровными подгоревшими краями, буквально утопленные в сиропе — словно избытком сладости кто-то пытался замаскировать полное фиаско. Рядом белел клочок бумаги, исписанный корявым почерком.

«Привет. Надеюсь, ты выспался. Сделал тебе завтрак, но, признаю, вышло паршиво. (Можешь срезать горелые края, если так будет лучше). — Чонгук»

      Тэхён снова перевел взгляд на еду и тяжело вздохнул. Грудь сдавило от нахлынувшей тоски. Он ненавидел себя за то, что сердце до сих пор предательски трепещет. Ненавидел это вкрадчивое чувство собственной «особенности», которое дарила эта записка. Это заставляло верить, будто Чонгуку не всё равно. Но Тэхён знал правду: это ложь. Чонгуку плевать. Ему никогда не было дела до него по-настоящему.       Он до сих пор не мог взять в толк, зачем тот вырвал его из лап смерти. Перед глазами стояло бледное лицо Чонгука — та смесь ужаса и вины, когда он сжимал его в дрожащих руках. Но ясности не прибавилось.       Будь это несколько недель назад, когда Тэхён еще пребывал в блаженном неведении, он бы наивно решил: «Это потому, что он тоже меня любит». Но мир слишком жестоко сорвал с него розовые очки, показав свою истинную, черную изнанку. Верить в добро стало физически невозможно. Чонгук его не любит. Возможно, в нем проснулась капля раскаяния, минутная жалость или банальное чувство вины за содеянное. Но любовь? Нет. Для Чонгука ее никогда не существовало. И, положа руку на сердце, никогда не будет существовать.       Тэхён осознал: это было лишь свойство его натуры.       Чонгук всегда умел совершать эти маленькие, обманчиво теплые поступки, от которых сердце пускалось в пляс. Но раньше Тэхён был слишком слеп, чтобы заметить очевидное: за этими жестами не стояло ничего подлинного. В них не было смысла.       Он посмотрел на тарелку с блинами, медленно сминая записку в кулаке. Поступки Чонгука не были манифестом любви. Это были просто жесты — дружеские, приторно-сладкие, но пустые. Как конфета в яркой обертке, от которой портятся зубы, если вовремя не остановиться.       И Тэхён не остановился. Он увлекся.       И теперь его сердце изъедено кариесом. Гниль поселилась в самой глубине, и винить в этом он мог только себя. Глупо и жалко было поддаться на эту сахаристую приманку. Следовало понять всё с самого первого взгляда.       Он бросил последний, холодный взгляд на тарелку и вышел из комнаты, оставив завтрак нетронутым.       В самом начале он действительно не знал, на что идет.       Но теперь он выучил урок.       Нужно быть законченным идиотом, чтобы позволить себе угодить в ту же ловушку во второй раз.

***

      Видеть, как незнакомец обрывает свою жизнь — страшно.       Видеть, как это делает кто-то знакомый — невыносимо.       Но увидеть, как в бездну шагает тот, с кем ты делил всё: дни, полные смеха и слез, глупые шалости и первые, робкие поцелуи; увидеть, как этот человек добровольно идет на смерть — это меняет тебя бесповоротно.       И Чонгук изменился.       Когда он увидел Тэхёна на краю той крыши — его хрупкий силуэт, раскачивающийся под ударами безжалостного ветра в секундах от падения в объятия вечной темноты, — старый Чонгук перестал существовать.       Больше нет того труса, который прятал собственные комплексы, самоутверждаясь за счет тех, кого любил.       Больше нет парня, захлебывающегося в ядовитом отрицании очевидного.       Больше нет мальчишки, который до одури боялся любви другого мужчины.       Всё то, что раньше казалось ему концом света, теперь выглядело мелким, ничтожным, пыльным. Все прежние страхи рассыпались в прах.       Потому что теперь у Чона остался лишь один, по-настоящему леденящий душу страх. Страх навсегда потерять Ким Тэхёна.       Зрелище того, как человек, которого ты — пусть даже неосознанно — ценишь больше жизни, пытается убить себя прямо у тебя на глазах… это ломает. Разбивает вдребезги, но одновременно собирает заново из осколков. Это мука, ставшая уроком. Это жестокая пощечина, пробудившая его от гнетущего кошмара, который годами пожирал его изнутри.       Увидеть, как Тэхён едва не совершил непоправимое — самое страшное, что Чонгук когда-либо пережил. Но где-то в самой глубине души он чувствовал странное, острое освобождение.       Потому что наконец — наконец-то — пелена спала.       Он больше не боится того, как нелепо и быстро частит сердце, когда рядом этот синеволосый мальчик.       Больше не ненавидит свою улыбку, которая сама собой расцветает при виде сияющих глаз Бэмби.       Он больше не намерен затыкать собственное сердце, которое всё это время кричало правду.       Теперь он принимает это.       Потому что принять свои чувства, какими бы «неправильными» они ни казались раньше, — куда легче, чем когда-нибудь принять смерть Ким Тэхёна.       Тэхён, возможно, никогда не найдет в себе сил простить его.       Тэхён, возможно, до конца дней будет ненавидеть его за каждую нанесенную рану.       Тэхён, вполне вероятно, больше никогда даже не взглянет в его сторону.       И он будет иметь на это полное, неоспоримое право.       Но Чонгук не станет молить о прощении.       После всего того пепелища, что он оставил после себя, он просто не вправе требовать милосердия от этого мальчика.       Он не будет просить извинений — он начнет искупать вину делами.       Он собственноручно разбил ту изящную фарфоровую фигурку, которой когда-то был Ким Тэхён. Разнес хрупкого мальчика вдребезги, оставив его умирать среди острых, опустошающих осколков.       Этого не починить. Его поступки — необратимы, а раны — слишком глубоки.       Но темноволосый готов собрать каждый осколок, до единой крупицы. Он поднимет всё, что осталось от Тэхёна, даже если его собственные руки будут изрезаны в кровь в процессе этой мучительной сборки.       Он обязан это сделать. Ради Тэхёна. Ради самого себя.       Чонгук глубоко вдохнул, сжимая в руке телефон, и нажал кнопку вызова.       — Отец…

***

      Сообщение настигло Тэхёна в дверях общежития.       «18:30 ровно. Место прежнее. Сегодня особое поручение. Босс платит тройной тариф».       Глаза Тэхёна округлились, когда он в уме перевел «тариф» в цифры. Три тысячи долларов? За один вечер?       Сейчас эти деньги были для него вопросом выживания. Всё, что он успел заработать на курьерских доставках, он бережно откладывал, словно кирпичики для фундамента своей будущей свободы. План был предельно прост: дождаться выпуска, исчезнуть из страны и затеряться в Японии. В одиночестве. В тишине. Три тысячи делали эту мечту осязаемой — их могло хватить на первые месяцы аренды в Токио.       Он быстро набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали:       «Да. Буду».       Где-то на задворках сознания противный, тонкий голосок нашептывал: «Какое задание может стоить целых три тысячи?» Но Тэхён привычно заставил его замолкнуть. В его положении привередничать не приходилось. Да, он остался жив, но это не изменило ландшафт его ада. Он всё так же тонул в той же вязкой грязи, что и вчера.       И всё же… где-то в самой глубине души Тэхён чувствовал странную, робкую радость.       Радость от того, что прыжок не удался.       Благодарность Чонгуку за то, что тот не дал ему исчезнуть.       Потому что, несмотря на весь этот кошмар, смерть ощущалась как нечто… глубоко неправильное. Чудовищная ошибка.       В ту самую секунду, когда он начал заваливаться за парапет, его прошило ледяное сожаление. Жизнь была тошнотворной, невыносимой, паршивой — и всё же умирать не хотелось.       Только оказавшись лицом к лицу с бездной, когда пути назад уже, казалось, нет, ты вдруг начинаешь видеть альтернативы. Тени счастливых дней. Призраки лучшей доли. Свет в конце туннеля.       Только на грани, когда за спиной сгорают последние мосты, приходит осознание: нет ничего беспросветнее смерти. Самая горькая жизнь — это всё равно свет по сравнению с той вечной тьмой.       И за это он был благодарен. Чонгуку. Судьбе. Второму шансу.       Тэхён так глубоко ушел в свои размышления, что не заметил, как к нему вплотную подошел Чимин. Он вздрогнул, когда блондин преградил ему дорогу.       — Нам нужно поговорить, — произнес Чимин. В его голосе звенело непривычное напряжение.       Тэхён удивленно приподнял бровь, помедлил секунду и нерешительно кивнул.       Чимин молча повел его вглубь кампуса, туда, где было потише. Они остановились на пустынной лужайке под раскидистым голым дубом. Ноябрьский холод кусал за щеки; оба зябко кутались в куртки, пытаясь удержать остатки тепла под одеждой.       Они стояли в гнетущем молчании несколько бесконечных минут, прежде чем Чимин нашел в себе силы нарушить тишину.       — Зачем ты это сделал? — его голос был едва громче шепота, он вибрировал от сдерживаемого напряжения.       Тэхён посмотрел на него. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.       — Что именно? — спросил он, хотя ответ был очевиден для обоих.       Чимин поднял на него измученный взгляд, но тут же опустил его, изучая пожухлую, тронутую инеем траву под ногами.       — Почему… почему ты пытался покончить с собой?       Тэхён не спешил с ответом. Он позволил этому вопросу повиснуть в морозном воздухе — тяжелому, обжигающему, неуместному. Наконец он коротко выдохнул:       — Просто не знал, что еще делать.       Чимин нервным движением пнул попавшийся под ногу камешек, всё еще не решаясь встретиться с ним взглядом.       — О чем ты? Что это значит?       Тэхён снова вздохнул и отвернулся, устремив взор на бескрайнее замерзшее поле.       — Ну… после того «инцидента» жизнь стала… тяжелой, — он запнулся, подбирая слова.       Зачем он вообще это объясняет? Зачем Чимин пришел сейчас, когда всё уже почти закончилось?       — Но неужели до такой степени, что ты был готов… забрать собственную жизнь? — голос Чимина сорвался.       Тэхён выпустил струю пара, которая в сумерках была похожа на густой сигаретный дым.       — Слишком много всего навалилось сразу, — он медленно повернулся к Чимину. Тот наконец заставил себя поднять голову. Их взгляды встретились.       — Родители оказались такими же гомофобами, как и все остальные. Меня вышвырнули из общежития, — заговорил Тэхён, и слова посыпались из него рваным, путаным потоком. — Пришлось выживать в одиночку. Я устроился на работу к подонку-менеджеру, жил в какой-то конуре, зубрил до пяти утра и всё равно проваливал тесты. В школе я стал официальным мальчиком для битья… А мои друзья — единственные люди, на которых я надеялся… они смотрели на меня как на мусор. С тем же отвращением, что и вся толпа. Наверное… в какой-то момент этого просто стало «слишком».       В его голосе больше не было ярости — только выжженная, беспросветная горечь. Тэхён запрокинул голову, глядя на тяжелые свинцовые облака, позволяя мыслям уплыть прочь от этой холодной реальности.       — Прости.       Слово прозвучало так тихо, что Тэхён счел это игрой воображения. Но когда он опустил взгляд, то увидел лицо Чимина. Его глаза были полны слез, которые он больше не пытался скрывать.       — Прости… — повторил Чимин, сглатывая комок в горле. — За то, что я… за то, что мы бросили тебя в самый страшный момент. Я оказался трусом. И мне так… мне так невыносимо стыдно, Тэ.       — Ч-что? — выдохнул Тэхён, совершенно сбитый с толку.       — Я… черт… прости меня, Тэ, — голос Чимина надломился, и по его щеке скатилась первая слеза. Он торопливо смахнул её, но в медовых глазах уже вскипали новые, обжигающие капли. Они замерли в оглушительной тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, которое белыми облачками таяло в морозном воздухе.       — С самого детства мне вдалбливали, что это неправильно, — заговорил Чимин, с трудом подбирая слова. — Мне твердили, что быть геем — это самый гнусный, самый предательский грех на свете. Я вырос в семье, где ненависть к таким, как ты, была законом. И когда я увидел тебя там… с Чонгуком… я впал в ступор. Мой мозг просто отказался это принимать. Я отгородился, начал тебя избегать, потому что правда о тебе шла вразрез со всеми моральными догмами, которые мне вбивали в голову с пеленок.       Чимин тяжело выдохнул и нервно взъерошил свои золотистые волосы.       — Я ведь всё видел, Тэ. Видел, как тебе больно. Видел, как над тобой издеваются, как ты тускнеешь в своем одиночестве, как у тебя не остается никого. Но я не нашел в себе сил переступить через это проклятое воспитание. Я позволил им причинять тебе боль. Позволил тебе страдать. Я сам стал твоим мучителем, просто храня молчание.       Он горько, почти неживо улыбнулся.       — И всё это из-за кучи пустых слов, которые ровным счетом ничего не значат. Я позволил своему лучшему другу дойти до края крыши только потому, что испугался твоей любви к мужчинам.       Голос Чимина сорвался на всхлип. Он снова и снова проводил рукой по волосам, пытаясь унять дрожь в теле. Тэхён смотрел на него широко распахнутыми, полными потрясения глазами.       — Сейчас, когда я произношу это вслух, всё звучит так жалко. Я и был жалким. Я обязан был быть рядом — так же, как ты всегда подставлял мне плечо. Но я струсил. Я тебя предал… — Чимин вытер покрасневшие глаза рукавом куртки. — Ты ведь был в секунде от падения, Тэ… — прошептал он, и его голос окончательно сломался. — И мне до тошноты стыдно, что мне потребовалась твоя попытка самоубийства, чтобы я наконец прозрел. Чтобы я понял: ты всё тот же Тэхён.       Чимин сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       — Мой лучший, мой единственный Тэхён. И твоя ориентация не меняет в тебе ни черта. — Мне жаль, что я понял это так поздно, — закончил он, понурив голову и уставившись в землю.       Они стояли в тишине. Чимин не смел поднять глаз, ожидая заслуженной кары — криков, обвинений, ответной ненависти. Но вместо этого он услышал нечто иное.       — Всё в порядке, — мягко произнес Тэхён.       Чимин вскинул голову и замер. Тэхён улыбался. Это была не горькая усмиренная гримаса, а настоящая, искренняя улыбка. Чимин почувствовал, как невидимая удавка на его собственной шее немного ослабла. Он смотрел на Тэхёна в полном изумлении: он ждал яда, а получил исцеление. Он смотрел в эти теплые, бесконечно добрые глаза, которые не судили, а прощали.       И именно в этот миг изнывающее от раскаяния сердце Чимина напомнило ему: это же Ким Тэхён.       Мальчик с душой ангела.       Тот, кто никогда не заслуживал ни капли той жестокости, что обрушил на него мир.       Мальчик, которого никто не имел права ломать. Особенно он — тот, кто называл себя другом.       Его лучший друг. Ким Тэхён.       Тэхён вздрогнул, когда Чимин внезапно притянул его к себе, стискивая в отчаянных объятиях и раз за разом выплескивая надломленные, захлебывающиеся «прости». Тэхён лишь едва слышно шептал в ответ: «Всё в порядке». Потому что так оно и было.       Нет, предательство Чимина не стало «нормальным». То, как он отвернулся, как позволил его сломать, как бросил в самый темный час — это никогда не будет забыто. Это шрам, который останется навсегда.       Но то, что он нашел в себе мужество признать вину, что готов стоять за свои ошибки и быть рядом, зная всю правду, — именно это делало мир Тэхёна снова цельным.       Яростный ветер окружил их, сгоняя в плотный кокон. Небо оставалось хмурым, но сквозь пелену серых туч внезапно пробились тонкие, призрачные лучи заходящего солнца. Золотые нити прошили воздух, коснувшись их сплетенных фигур и разливая по коже давно забытое тепло настоящей дружбы.       Спустя несколько минут они отстранились. Чимин, шмыгая покрасневшим носом, смущенно указал на расплывшееся мокрое пятно на плече Тэхёна.       — Прости, — прохрипел он, — кажется, я основательно перепачкал твою форму соплями.       Тэхён в притворном ужасе сморщился, а мгновение спустя рассмеялся — легко, звонко, естественно. Он сам замер от неожиданности. Смех ощущался в груди как нечто диковинное и непривычное. Он так свыкся с саднящей болью в горле и бесконечными слезами, что напрочь забыл, каково это — просто смеяться.       Чимин смотрел на друга, и его собственная улыбка становилась всё шире. Боже, как же он скучал по этому сиянию. Он до боли в сердце осознал, что чуть не позволил этой улыбке погаснуть навсегда. По собственной глупости.       Он снова крепко обнял Тэхёна.       — Я так скучал по тебе, Тэ.       И это была чистейшая правда. Все эти недели он пытался заглушить в себе тоску, выжечь ее равнодушием, но знал — ему не хватает Тэхёна. Их нелепых шуток, детских игр и самого факта его присутствия. Ему не хватало воздуха.       Тэхён уткнулся лицом в плечо друга:       — Я тоже по тебе скучал, Чим.       Когда они наконец отстраняются друг от друга, Чимин посмотрел Тэхёну прямо в глаза.       В его медовом взгляде застыло молчаливое, нерушимое обещание: «Я больше никуда не уйду, Тэ. Клянусь».       Прошло совсем немного времени, и они уже захлебывались в разговоре. Всё было как раньше, но… честнее. Свободнее. Тэхён больше не задыхался под грузом своих секретов.       Рассказывая Чимину о жестокости родителей, о мерзком самодуре-менеджере, о выходках Джинёна (от рассказа о котором Чимин едва не лишился чувств), Тэхён чувствовал, как с каждым словом с него спадают невидимые цепи. Он наконец-то сорвал ту удушливую маску, за которой прятался годами.       Когда Тэхён закончил свою исповедь, Чимин в изнеможении рухнул на траву, бессмысленно глядя в небо.       — Господи, Тэ… — выдохнул он. — Это… это просто не укладывается в голове. Слишком много всего для одной жизни.       Тэхён негромко хихикнул и опустился на траву рядом с другом, совершенно не заботясь о том, что брюки мгновенно пропитались ледяной влагой.       Чимин повернулся на бок, подперев голову рукой, и недоверчиво сощурился:       — Погоди, ты хочешь сказать, что Джинён — г-г... гей? — Чимин запнулся на полуслове, краска стыда залила его лицо. — Извини, — пробормотал он, поспешно отводя взгляд.       Тэхён лишь мягко качнул головой:       — Всё в порядке, Чим.       Он понимал: Чимина всю жизнь учили воспринимать само это слово как нечто постыдное. Привычки, вбитые в подсознание с детства, не исчезают по щелчку пальцев.       Важно было лишь то, что он старался. И Тэхён был бесконечно благодарен ему за это усилие.       — И да, он гей, — подтвердил Тэхён.       Чимин поднял на него взгляд и прыснул:       — И ты вот так просто его сдал?       Тэхён на секунду задумался, а затем безразлично пожал плечами:       — Наверное. После всего, что он сделал... он это заслужил.       Чимин согласно кивнул, но его лицо тут же омрачилось:       — Черт, Тэ. Если бы я только мог предположить... Это ведь я притащил этого придурка в нашу компанию. Если бы я хоть на секунду догадался, какой он на самом деле, я бы и на пушечный выстрел его к нам не подпустил.       — Ты не знал, — Тэхён ободряюще коснулся его плеча. — Всё нормально.       Чимин закусил губу, неловко подбирая слова:       — Да, и... насчет ребят. Послушай, я пытался поговорить с остальными, убедить их, что ничего не изменилось и мы можем общаться как прежде, но... в общем, они пока не готовы принять эту мысль.       — Я понимаю, — кивнул Тэхён, и в его голосе не было ни капли обиды. — Всё в порядке.       Чимин вдруг резко выпрямился, возмущенно надув губы: — Да перестань ты твердить, что всё в порядке! Ты должен злиться! Ты имеешь полное право на ярость, Тэхён!       Тэхён лишь грустно усмехнулся:       — Какой смысл тратить силы на злость? Это правда жизни: не все и не всегда будут меня принимать. Я научился с этим жить.       Чимин посмотрел на друга с нескрываемой печалью, но в его глазах тут же вспыхнула решимость.       — Ну и пусть. Я всё равно заставлю их передумать. А пока — я буду с тобой. Можешь перебираться в мою комнату в общаге, пока не найдешь новую работу и нормальное жилье, — предложил он, и его лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.       Тэхён замер, и в его потухших глазах впервые за долгое время зажегся живой, яркий огонек.       — Правда?! Ты серьезно?       Чимин уверенно кивнул:       — Абсолютно.       — Спасибо, Чимин. Огромное спасибо.       Чимин лишь слабо качнул головой:       — Это меньшее, что я могу для тебя сделать, Тэ.       Тэхён уже открыл рот, чтобы возразить, но его слова перекрыл зычный, властный голос, разнесшийся по лужайке:       — Парни! Какого черта вы там прохлаждаетесь? Живо на занятия!       Они оба подскочили от неожиданности и, не сговариваясь, припустили к главному корпусу. Пробегая мимо учительницы, они синхронно склонили головы в извинении и нырнули в прохладу до блеска отполированных коридоров. Пора было расходиться, но в последний момент Чимин перехватил руку Тэхёна, заставляя его остановиться.       — О… кстати, я всё хотел спросить, но… э-э… — Чимин замялся, отводя взгляд. — Вы с Чонгуком… ну… вы встречаетесь?       Тэхён замер. На его лице проступила тень хмурой задумчивости, а затем он медленно качнул головой.       — Нет. Он не… не из «наших». Он не гей.       Чимин недоверчиво сощурился:       — Но вчера вы двое выглядели так, будто… — он не договорил, подбирая слова.       Тэхён улыбнулся, но на этот раз его улыбка была натянутой, словно маска, готовящаяся вот-вот треснуть.       — Нет, Чим. Я не нравлюсь ему в этом смысле.       Бросив это короткое прощание, Тэхён развернулся и зашагал прочь. Чимин стоял и смотрел ему вслед, пока копна ярко-голубых волос не растворилась в толпе студентов.       — Нет, Тэ. Ты ошибаешься, — едва слышно прошептал Чимин в пустоту коридора. — Он никогда ни на кого не смотрел так, как смотрел на тебя вчера.       Чимин знал это наверняка.       Ведь, в конце концов, этот «плохой парень» когда-то был его вторым лучшим другом.

***

      — БЕГИ! — срывая голос, кричит подросток, несясь по лабиринту мрачных, подозрительных подворотен.       Группа парней мчится вслепую, доверяя лишь холодному лунному свету, который прорезает мглу и указывает путь прочь от опасности.       — Туда! — выдыхает Чонгук, указывая на густые тени уединенного парка.       Они рухнули на траву, содрогаясь от хриплого, прерывистого дыхания. Лица горели от бешеного бега, а в жилах всё еще пульсировал адреналин.       — Боже… о боже, — простонал Джин, пытаясь унять дрожь в руках. — Это было слишком близко. Кто бы мог подумать, что у старика из лавки окажется пушка!       — Я… я чуть не сдох от страха. Кажется, я реально обмочился, — воскликнул Хосок, прижимая ладони к груди.       Намджун тяжело вздохнул, вытирая пот со лба:       — Я же говорил, что нужно было заплатить. Но нет, вы, идиоты, решили, что стянуть товар в таком районе — блестящая идея.       Чонгук лишь дерзко усмехнулся:       — Да расслабься, Джуни. Живи моментом и позволяй сердцу вести тебя, — пропел он нарочито «хипповским» голосом, по-хозяйски притягивая Чимина за плечи. Блондин звонко захихикал, прижимаясь к его боку.       — Ну да, твое «глупое сердце» нас чуть в могилу не загнало, — проворчал Намджун, хотя в углах его губ уже заиграла невольная улыбка.       Парни еще какое-то время подначивали друг друга, пока тишина ночи постепенно не поглотила их голоса. Они затихли, завороженно глядя ввысь, где над ними раскинулось бесконечное звездное полотно. Величие космоса заставило их юные сердца замереть от восторга.       Они лежали вповалку на мягкой траве, созерцая Вселенную широко распахнутыми глазами, в которых отражался блеск далеких миров. В тот миг их окутало невероятное, почти физическое чувство тепла.       Утешение.       Так они назвали бы это состояние — просто быть рядом. Чувствовать плечо друга, слышать чужое дыхание.       Чимин повернул голову и встретился взглядом с Чонгуком. Тот скорчил забавную рожицу, заставив блондина снова прыснуть от смеха.       Утешение.       Они подставили лица прохладному ночному бризу, позволяя ему уносить прочь все их нехитрые подростковые тревоги.       Утешение — это было единственное, что имело значение.       До тех пор, пока оно не начало рассыпаться в прах.       До тех пор, пока Чон Чонгук не начал меняться.       — Чонгук, что ты делаешь! — кричит Чимин, оттаскивая темноволосого от истекающего кровью парня.       — Чёрт... ч-что с тобой не так! — кричит блондин, поворачиваясь к лежащему на полу избитому парню.       — Т-ты мог его буквально убить! Что с тобой, чёрт возьми, не так?! — спрашивает он.       Чонгук рычит, вырывая руки у блондина.       — Э-ЭТОТ УБЛЮДОК НАЗВАЛ МЕНЯ ГЕЕМ...       — ДА, НО ТЫ ЖЕ СОБИРАЛСЯ ЕГО УБИТЬ! — кричит Чимин, продолжая оттаскивать темноволосого.— Он просто оскорбил тебя, тебе не нужно его из-за этого убивать.       Чонгук снова резко отстраняется от Чимина и грубо отталкивает блондина. Чимин отшатывается назад и падает на пол, ударяясь спиной о плитку с глухим стуком.       Он стонет от боли, глядя на Чонгука, который смотрит на него холодными, суровыми глазами.       — Этот ублюдок заслужил это, — твердо заявляет он, прежде чем уйти.       Чимин опускает голову на кафельный пол, тело пульсирует от падения, а сердце болит от поступка лучшего друга.       — Что с тобой случилось, Чонгук?» — печально шепчет в пустоту.

***

      — Отец, — произнес Чонгук, опускаясь на край роскошного кожаного дивана.       Родители сидели напротив. Отец небрежно покачивал в руке стакан с виски, когда второй вальяжно расположился рядом, лениво перелистывая глянцевый журнал.       — Да? — отозвался мужчина тоном, в котором сквозило безразличие, граничащее со скукой.       Чонгук чувствовал, как бешено колотится сердце. Пальцы начали мелко дрожать, а горло сдавило невидимым обручем, перекрывая доступ к кислороду. Он до боли сжал кулаки, пытаясь сглотнуть вязкий ком, стоявший в груди.       Он заставил себя поднять взгляд и встретиться с отцом глазами. Всё его существо вопило: я не смогу этого сделать. Я не смогу. Не смогу.       Но он был обязан. Должен. Ради Тэхёна. Ради того, чтобы перестать быть тенью самого себя.       И поэтому, вопреки дрожи, вопреки удушью и панике, он сделал это. Он вытолкнул эти слова из себя. Глядя прямо в безжизненные, черные глаза отца, он произнес:       — Я гей.       Слова повисли в тяжелой, вязкой тишине. Они обрушились на комнату всей своей сокрушительной, каменной простотой. Чонгуку казалось, будто признание ударило его по лицу, оглушая. В этот миг он признавался в этом не только им — он окончательно признавал это перед самим собой.       Чонгук с содроганием увидел, как вспыхнули глаза родителей. Он возненавидел этот торжествующий блеск. Возненавидел то, как они смотрели на него — как на добычу, которая сама забрела в капкан. Они победили. Одержали сокрушительную победу, к которой шли годами. Этого они всегда и хотели. К этому они его подталкивали, ломая через колено. Именно тем, кем он так отчаянно не хотел быть — геем, — они его и сделали. Потому что каждый раз, когда отец бил его наотмашь, каждый раз, когда рычал на него с нескрываемым омерзением, каждый раз, когда они пронзали его детское сердце ядовитыми словами — за всем этим стояло одно-единственное желание. Они хотели, чтобы он любил мужчин. Так им было удобнее. Сломленным, презирающим себя сыном было проще управлять: заставить возглавить компанию, женить на ком угодно ради выгоды, лишить права на собственную жизнь. Им был нужен не сын, а послушный инструмент, лишенный воли.       «Гей».       Это слово звучит довольно кокетливо, кажется хрупким и невинным в контексте общества. Но для Чонгука это единственное слово, кажется, определяет всю его жизнь. Оно дергает за ниточки его кукольного представления, держит его под бездонным океаном страха, таится рядом и оскверняет его мысли. Потому что для Чонгука это слово означает не просто тип сексуальности.       Для Чонгука это означает насилие, мучения, наказание. Ненависть.       Поэтому произнести эти слова вслух — это удушающе. Но он должен это сделать.       — О боже, это чудесно, Чонгук», — восклицает его отец, кладя журнал на журнальный столик.       — В самом деле, — соглашается отец.— Теперь ваш брак будет намного проще, не так ли? Хёнсик всегда сомневался, гей ты или нет, но мы убедили его, что ты гей, а теперь ты можешь сказать ему сам…       — Нет, — просто отвечает Чонгук.       Отец хмурится:       — Что значит нет?       Чонгук сжимает челюсти:       — Я имею в виду нет. То, что я гей, не значит, что я выйду замуж за любого мужчину, которого ты пожелаешь.       Он видит, как глаза отца темнеют, приобретая знакомый черный оттенок.       — Разве мы не говорили об этом, Чонгуки? — отец ядовито выплевывает это ласковое прозвище.м Ты будешь делать, как мы говорим, выйдешь замуж за того мужчину, которого мы тебе скажем…       — Нет, — повторяет Чонгук, несмотря на дрожащие руки. Он смотрит, как отец встает, его старое лицо искажается в хмуром взгляде.       — Ты же сорванец, да? — тихо прорычал он, присев на корточки и уставившись на Чонгука. — Теперь перестань нас доставать и просто слушай нас, ладно? Это не дружеская просьба. Мужчина угрожает ему. Но Чонгуку приходится стоять на своем.       — Нет, — снова говорит он.       Он ожидает этого, но все равно больно; пощечина по лицу. Ладонь отца оставляет за собой обжигающе горячую рану, рассекая бледную кожу мальчика. Мужчина хватает мальчика за волосы и резко отдергивает их, заставляя его смотреть на него снизу вверх.       — Ты будешь делать, как мы скажем, слышишь? Чонгук стискивает зубы:       — Отпусти меня.       Но он не отпускает.       Чонгук внезапно чувствует себя намного меньше, когда отец снова бьет его по лицу. Он возвращается в детство, в то время, когда был беззащитен, в то время, когда не мог остановить действия отца.       Отец дергает его за волосы и бьет прямо в челюсть. Чонгук не отвечает ударом, он просто молча терпит издевательства. Как и много лет назад.       — Ты никогда не учишься, да? — кричит мужчина. Отец Чонгука наблюдает за происходящим с дивана, с скучающим взглядом, словно смотрит заезженный телесериал. В каком-то смысле так и есть; избиение Чонгука отцом — это заезженный телесериал. Обычное явление.       Наконец мужчина замер и, тяжело дыша, отступил от мальчика, оставляя его одного в оглушительной тишине комнаты.       И снова — иссиня-черные пятна и багровые отметины.       Когда Чонгук был маленьким, он всем сердцем любил зеленый цвет — только потому, что слишком привык к другой палитре своей жизни: к черному, фиолетовому и красному.       Чернильные тени под глазами от бессонных ночей, налитые кровью кровоподтеки на ребрах и пылающие пятна на коже там, где настигал удар. Вся его детская память была раскрашена цветами боли, и среди этого багрово-черного кошмара зеленый казался единственным цветом, который не умел ранить.       — Жалкий. Ты жалкий ублюдок. Даже простого доброго дела сделать не можешь. Так ты нам отплачиваешь? Мы тебя вырастили! Мы могли бы оставить тебя гнить в приюте, но не сделали этого. Мы сделали тебя тем, кто ты есть сегодня! — кричит он.       В этот момент Чонгук выходит из оцепенения. Он медленно поднимается, игнорируя боль в теле, и подходит к мужчине. Его взгляд встречается со взглядом старшего, и он смотрит прямо на него.       — Да, отец, вы сделали меня тем, кто я есть сегодня, — спокойно отвечает он.

«Этот мир развращен из-за таких ебаных геев, как ты».

«Вот что вы называете гомосексуализмом. И это отвратительно».

«Отстань от меня, пидор».

      — Вы сами превратили меня в того монстра, которым я стал.       Бросив эти слова родителям в лицо, он развернулся и ушел, не удостоив их даже прощальным взглядом. Он шел прочь от этого дома, прочь от удушающих воспоминаний, прочь от пыточных камер своего детства. Он просто двигался вперед, оставляя за спиной руины своего прошлого.       И каким-то необъяснимым образом, несмотря на саднящую боль в груди, он чувствовал себя потрясающе. Одухотворенно. По-настоящему свободно.       Они испещрили его тело, душу и разум шрамами. Каждая их выходка, каждое злое слово оставило на нем глубокую отметину.       Но теперь для него это были всего лишь шрамы. Не более чем следы от затянувшихся ран; воспоминания о пережитой катастрофе, а не липкий страх перед завтрашним днем. Кошмар закончился. Он наконец-то был свободен.

***

      В 18:24 Тэхён уже был в назначенном месте — в том самом глухом, пропахшем сыростью переулке.       — Бэкхён? — негромко позвал он, озираясь по сторонам.       Тишина. Парня нигде не было видно. Тэхён прислонился спиной к холодной кирпичной кладке и посильнее закутался в свитер, пытаясь спастись от пронизывающего ветра. Он уже достал телефон, чтобы набрать сообщение, как вдруг заметил движение в глубине подворотни.       Из густой тени медленно выступил мужчина. Его проницательный взгляд и седеющие, безупречно зачесанные назад волосы внушали невольный трепет. На нем было дорогое кашемировое пальто, а лицо искажала хитрая, хищная ухмылка. Тэхён судорожно сглотнул и невольно вжался в стену.       — Тэхён, я полагаю? — голос незнакомца был хриплым, скрежещущим.       — Д-да… К-кто вы? — пролепетал Тэхён.       Мужчина издал негромкий, пугающий смешок.       — О, ты забавный малый. Неужели не узнаешь? Ну же, Тэхён, я тот самый человек, который оплачивал все твои «прогулки».       Глаза Тэхёна расширились от шока.       — Вы… вы тот самый Босс?       В этот момент за спиной мужчины бесшумно возникла вторая фигура. Бэкхён. При виде него Тэхён почувствовал, как сердце уходит в пятки. Почему они оба здесь? И что за «особое поручение» его ждет?       Бэкхён коротко кивнул Тэхёну и повернулся к старшему мужчине.       — Ну что, он готов? — спросил парень, глядя на отца.       Старший усмехнулся, не сводя глаз с Тэхёна:       — Не знаю. Я еще не спрашивал.       — О чем спросить? — голос Тэхёна дрогнул. В животе начало ворочаться тошнотворное предчувствие беды.       — Послушай, Тэхён, — Бэкхён сделал шаг вперед, его губы растянулись в издевательской улыбке. — Ты уже месяц бегаешь для нас с товаром, верно? Справлялся неплохо. Но мы решили предложить тебе кое-что другое. Нечто более… захватывающее. И куда более опасное.       — О-опасное? — переспросил Тэхён. Липкий страх холодными пальцами прошелся по его позвоночнику. Что может быть опаснее ночных погонь с сумкой, набитой дурью?       Тэхён вздрогнул, когда почувствовал прикосновение холодного, тяжелого металла к своей коже.       — Ч-что за… — выдохнул он, ощутив, как дуло пистолета скользит по его предплечью.       — Тэхён, — Босс подался ближе, его темные глаза фанатично блестели в сумерках. — Тебе когда-нибудь доводилось убивать человека?       Тэхён сглотнул и ещё сильнее прижался к кирпичной стене, дрожа от холодного прикосновения металла к коже.       — Н-нет. Старший мужчина промычал, выглядя довольно довольным.       — Хм, так и думал.       Он провёл пистолетом по телу мальчика и приставил его к его груди.       — Тогда что скажешь насчёт небольшой практики?       — Ч-что? — Тэхён замер.       — Джу Сён, старый наркоторговец. Раньше он был одним из моих людей, но бросил ради «лучшей жизни». В итоге он предал нас и стал доносчиком. А я, малыш, не люблю предателей, — выплюнул мужчина, глаза его заблестели от гнева.       — И вот тут-то ты и появляешься, — сказал босс, ухмыляясь дрожащему парню.       — Сегодня твоя задача — использовать этот пистолет и убить Джу Сёна. Нет ничего более позорного, чем потерять жизнь из-за новичка. Особенно из-за невинного маленького ребёнка, вроде тебя. Думаешь, ты сможешь это сделать, Тэхён?       Тэхён чувствует, как дрожит всё его тело. Убить человека?       Как он может лишить жизни другого человека? Конечно, он может заниматься незаконными делами, например, торговлей наркотиками, но это? Убийство? Как он может заставить себя на это? Он не может этого сделать.       — С-сэр, я-я… — запинается он, разрываясь между металлическим пистолетом, направленным ему в грудь, и моральными принципами.       Мужчина наклоняет голову, ожидая.       — Я-я… — запинается Тэхён. Он чувствует, как учащается его сердцебиение, и отводит взгляд. — Сэр, я… я прошу прощения. Я не могу этого сделать.       Он задыхается, произнося это. Одно лишь предложение окутывает его молчанием. Лунный свет проникает в темный переулок, освещая фарфоровую кожу Тэхёна и пронзительные темные глаза мужчины. Ужасно, как быстро меняется его аура: от игривой до смертоносной. Мужчина смотрит на невысокого парня с напряженной челюстью.       — Ох.. Это значит «нет», Тэхён?       Тэхён чувствует, как его дыхание становится поверхностным:       — С-сэр, я-я просто… не могу. Я-я сделаю что-нибудь другое, н-но, пожалуйста, н-не это.       Мужчина пропустил его мольбы мимо ушей, словно назойливое жужжание насекомого.       — Стало быть, это «нет», Тэхён? — повторил он, чеканя каждое слово. В его интонации сквозила такая неприкрытая угроза, что по спине Тэхёна пробежала ледяная дрожь. Тэхён опустил голову, не в силах больше выносить этот тяжелый, препарирующий взгляд.       Пальцы мелко дрожали, а в коленях поселилась ватная, постыдная слабость.       — Д-да, — едва слышно выдохнул он, сдаваясь под этим невидимым гнетом.       Мужчина безрадостно усмехнулся.       — Хм, ты кажешься таким маленьким и слабым, но при этом таким храбрым, не так ли? Ты так храбр, что ослушался моих приказов, не правда ли? Тэхён покачал головой:       — Н-нет, сэр, я просто…       Бэкхён усмехнулся сзади:       — Ты сам решил в это ввязаться, Тэхён, ты же знаешь, что не можешь просто отступить.       — Я… я не отступаю, я… я просто…       — Если ты не отступаешь, ты готов это сделать? — спросил седовласый мужчина.       Тэхён вздрогнул, почувствовав, как кончик пистолета уперся ему в грудь.       Его жизнь висела на волоске. Одно неосторожное слово, один неверный жест — и всё закончится здесь, в этом Богом забытом переулке.       Но хватит ли у него духу оборвать чужую жизнь, чтобы выкупить свою?       Сможет ли он превратиться в палача, лишь бы не стать жертвой?       Способен ли он хладнокровно причинить невыносимую боль другому, только бы избавить от нее самого себя?       Сможет ли он хоть раз — один-единственный раз в этой проклятой жизни — стать эгоистом?       — Нет, — тихо шепчет он, прекрасно понимая, что это могут быть его последние слова. Мужчина ухмыляется, его безжизненные глаза сверкают в глазах мальчика.       — Хорошо, — говорит он, отступая назад.       Тэхён смотрит на него с недоумением. Почему он отступает? И всё? Он собирается отпустить его? Тэхён знает, что это лишь мечты. И это так. Потому что теперь мужчина поднимает пистолет и направляет его прямо ему в лоб.       — Ты, может, и храбрый, но не очень умный, не так ли?

***

      Чонгук тяжело вздохнул, переступая порог магазина. Сегодняшняя смена была короткой, но после эмоционального потрясения последних дней он чувствовал себя выжатым до предела.       Однако, несмотря на свинцовую усталость, с каждым шагом по ночным улицам на душе становилось всё легче. Чонгук решил срезать путь до кампуса через узкие переулки — единственным его желанием сейчас было рухнуть в постель и провалиться в забытье.       В мыслях он снова и снова возвращался в их комнату, гадая, остался ли там Тэхён. Чонгук горько усмехнулся: он прекрасно понимал, что тот, скорее всего, ушел, едва проснувшись.       Он меланхолично размышлял, есть ли у них шанс на примирение. Какой была бы его жизнь, не соверши он ту роковую ошибку? Возможно, сейчас он возвращался бы домой к человеку, который встречал бы его той самой ослепительной улыбкой. Возможно, тогда он давно выбросил бы свои сигареты, предпочитая терпкому дыму вкус красивых розовых губ. Возможно, тогда по ночам он обнимал бы любимого человека, а не самого себя, пытаясь согреться в пустой постели.       Чонгук шумно выдохнул, подавляя волну тоски, и продолжил путь по лабиринту подворотен. Внезапно он замер. Из темноты ближайшего пролета донеслись приглушенные голоса. Чонгук не знал, что именно заставило его остановиться, какое чутье подтолкнуло его не пройти мимо, а осторожно двинуться навстречу звукам.       Он затаился за выступом кирпичной стены и украдкой заглянул в переулок. Увиденное мгновенно выбило из легких весь воздух.       Там был Тэхён. Но он стоял не один — рядом с ним замерли Босс и Бэкхён. Сердце Чонгука пропустило удар. Что Тэхён забыл в этом месте? Что связывало его с этими людьми? Оцепенев от шока и недоумения, он продолжал наблюдать, боясь пропустить хоть слово из их зловещего разговора.       — Я… я не отступаю, я… я просто…       — Если ты не отступаешь, то ты готов это сделать?       — Нет       Чонгук со страхом наблюдает, как мужчина постарше отходит от мальчика. Он с ужасом смотрит, как тот поднимает знакомый металлический пистолет и направляет его прямо в лоб Тэхёну.       Совпадение ли это?       Ведь это уже второй раз, когда Чонгук находит мальчика в нескольких секундах от смерти.       Что же побудило Чонгука сегодня срезать путь?       Что заставило его остановиться в этом зловещем переулке?       Что побудило подслушать разговор, явно не предназначенный для случайных прохожих?       Судьба?       Что ж, быть может, именно судьба заставляет его ноги двигаться. Быть может, это она гонит его к месту происшествия, а не прочь. И быть может... быть может, это проклятая судьба толкает его вперёд — прыгнуть перед маленьким мальчиком в тот самый миг, когда гремит выстрел.       Быть может, судьба. А быть может — нечто большее.       Всё происходит так стремительно, что Тэхён едва успевает осмыслить случившееся.       Мгновение назад дуло смотрело ему в лицо, в следующее — грянул выстрел. И вот уже перед ним Чонгук с надломленной улыбкой на губах, а тело его замирает под ударом пули.       Тэхён видит, как двое мужчин скрываются в глубине переулка, их злорадный смех режет слух. Чувствует, как горячая кровь Чонгука просачивается сквозь ткань рубашки.       Слышит собственный крик.       Прерывистый вопль вырывается из его груди, когда колени Чонгука подкашиваются, и тот падает наземь. Где-то сбоку раздаётся топот — люди сбегаются в переулок, ахают, увидев окровавленное тело.       Тэхён рушится на холодные камни мостовой и склоняется над Чонгуком. Дрожащая рука тянется к ране на животе мальчика.       — Ч-Чонгук, — срывающимся от шока голосом бормочет он.       Черноволосый парень поднимает на него взгляд. Лицо его мертвенно бледно.       — Чонгук! — кричит Тэхён. Кровь пачкает его руки, струится сквозь пальцы. Чонгук протягивает руку и крепко сжимает ладонь Тэхёна, улыбаясь сквозь боль.       — Т-ты когда-нибудь задумывался... п-почему я так с тобой обращался?       Тэхён вскинул на него взгляд, полный ужаса. Его глаза, прежде остекленевшие от шока, теперь лихорадочно блестели.       — Ч-что ты… Чонгук, ты же ранен… я… боже…       — Когда я был маленьким, — перебил его Чонгук, и голос его звучал пугающе спокойно, — я дал себе клятву. Я пообещал, что никогда в жизни не позволю себе полюбить мужчину.       Тэхён судорожно всхлипнул, прижимая ладони к ранам на теле парня. Он отчаянно пытался сдержать поток крови, который окрашивал его пальцы в багровый.       — Ч-Чонгук, замолчи, пожалуйста, побереги силы…       — И знаешь, у меня неплохо получалось, — продолжал тот с болезненной, натянутой усмешкой. — Я даже заработал репутацию главного гомофоба колледжа. Мне это льстило. Мне нравилась мысль быть полной противоположностью тому, чего так жаждали мои родители.       Тэхён поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Слезы градом катились по его лицу, капая на свитер Чонгука.       — Так было ровно до того момента, пока я не встретил тебя, — прошептал Чонгук, не сводя глаз с мерцающих, полных боли зрачков мальчика. Он накрыл своей слабеющей рукой дрожащие пальцы Тэхёна и прижал их к своей груди. Прямо к сердцу. Тэхён почувствовал тяжелые, глухие удары, бьющиеся о его ладонь.       — Чонгук… — выдохнул он. Голос дрожал так сильно, что он не мог произнести ничего, кроме этого имени.       — И тогда я понял, что теряю контроль. Теряю свою личность… всё, во что я верил. Мое обещание было разбито вдребезги. И всё из-за этих огромных глаз… — Чонгук медленно провел большим пальцем по векам Тэхёна, стирая соленые дорожки.       Сердце Тэхёна пропустило удар, когда Чонгук, несмотря на слабость, нежно улыбнулся ему.       — Из-за этих глаз, как у Бэмби, я нарушил свою клятву. Я совершил немыслимое — влюбился в мужчину.       Тэхён издал жалобный, придушенный вскрик, когда рука Чонгука бессильно соскользнула с его лица. Смертельный ужас охватил его: он видел, как веки брюнета подрагивают, а взгляд становится всё более затуманенным. Сознание покидало его.       — Нет! Чонгук, не смей! Смотри на меня!       — Но сейчас… сейчас я ни о чем не жалею, — едва слышно выдохнул Чонгук, и единственная слеза скатилась по его виску, исчезая в волосах. — Потому что это ты.       Он грустно, почти светло улыбнулся в последний раз.       — Это был ты, мой Бэмби.       И когда его взор окончательно затянуло дымкой, когда жизнь вместе с кровью продолжала неумолимо покидать его тело, а измученное сердце начало терять свой ровный, размеренный ритм…       Он произнес это. Он вытолкнул из себя те самые слова, которых всю жизнь боялся больше самой смерти.       — Я люблю тебя.

Судьба — извращенная штука. Но любовь?.. Любовь — куда беспощаднее.