Перерождение

      Придя в себя, Орихиме поняла, что находится в больничной палате. Рядом с ней сидел Арроильку, задремавший, но держащий её за руку.       — Арроильку, — позвала его Орихиме. От голоса преподавательницы юноша воспрял ото сна, отпуская женскую руку.       — Госпожа Куросаки, Вы проснулись. Хорошо себя чувствуете? Я позвонил Казуи. Он вскоре придет вместе с Вашим мужем, — искренняя улыбка обрамила лицо черноволосого юноши.       — Что произошло? Что сказали врачи? — решила она, что все-таки яд успел попасть в её организм.       — Госпожа Куросаки… — вдруг голос Арроикьлу стал тихим, и линия губ вытянулась прямой линией. Сглотнув, он решился договорить: — вы беременны.       «Беременна»​ — отозвалось в её голове. Беременна. Беременна. И кто ей эту новость сообщил — шутка судьбы, очередное надругательство. Особенно после того, что женщина чуть было не совершила с собой. Настоящая безбожница.       — Мамочка! — в эту самую минуту ворвался в палату сын, а за ним следом забежал Ичиго.       — Орихиме! Я был прав, а ты не верила. Ребёнок! Я во второй раз стану отцом, — присел на кровать Ичиго и, придвинувшись ближе к жене, поцеловал её в лоб. — Теперь всё у нас будет хорошо, — слова мужа произвели приятное впечатление на Орихиме, улыбка и слёзы проступили на одном лице. Теперь всё будет хорошо.       Наблюдая за семейной идиллией, Арроикьлу стало тесно и неуютно, он почувствовал себя лишним, будто его здесь быть и не должно, и встал, намереваясь поскорее уйти.       — Я оставлю вас, — вежливо поклонился Арроильку, покидая палату. Чмокнув мать, за ним устремился Казуи.       — Хэй, постой, друг, — хлопнул Казуи приятеля по плечу. — Хотел поблагодарить за маму… — не знал парень, какие подобрать слова, закусывая губы. — Как ты сам? Ты ведь только что из комы вышел… За несколько дней произошло столько всего — какой-то кошмар! — прощупывал он почву меж ними и, наконец, решительно выпалил. — Прогуляемся?       Арроикьлу положительно кивнул, не обронив ни слова. А что произошло между ними далее — это уже другая история.       Прошло почти четыре месяца. Всё забылось, как страшный сон. Жизнь приняла прежнее обычно-медленное течение. Арроикьлу для женщины отныне был лишь учеником из класса, которого она поклялась оберегать ценой собственной жизни, дабы замолить свои прошлые грехи. Казуи и он стали отличными друзьями. Животик женщины едва был заметен. Она хотела, чтобы был мальчик. «Вскрикну твоё имя, но позову не тебя, а уже своего сына». Семейная идиллия. Орихиме, наконец, обрела покой. Что могло пойти не так?       Ичиго по-прежнему гонялся за бандой преступников, нападения которой в последнее время участились. Участились и угрозы ему и его семье. Он всегда провожал и встречал жену с сыном со школы. А вместе с ними по пути шёл и Арроикьлу. Но в тот день Ичиго дежурил и не смог встретить их. И случилось страшное. Один из преступников поджидал их. Он направил пистолет на Казуи, но Арроикьлу закрыл его собой, а Орихиме оттолкнула его и пуля попала ей в живот. Врачам удалось спасти Орихиме, а ребёнок… И кто был в этом виноват: сама Орихиме, закрывшая Арроикьлу, или он сам, что поселил смуту вины в её сердце? Или Ичиго, занимающийся раскрытием той банды?       Орихиме ушла на больничный, забросила школу. От вида детей её тошнило. От потери неродившегося ребёнка Орихиме ощущала дикую, жгучую боль открытой сердечной раны, что разъедает солёная морская вода. Странно, ведь она совсем не хотела иметь ещё одного ребёнка. Но этот ребёнок мог бы стать для неё спасением. Ведь она успела представить, в честь кого назовет дитя, если бы родился мальчик. Слишком наивно.       В начале декабря Орихиме по традиции пришла к памятнику безымянного солдата возложить цветы, четыре белых лилии. В этот день она всегда приходила почтить ​его память. Второе декабря. Именно в этот день погиб Улькиорра. Вот она и тут. Стоит на этой куче пепла, на обломках всего разрушенного самой собой. Молчит и смотрит, а ​он всё слышит и видит.       — Здравствуйте, — раздался знакомый дрожащий голос позади неё. — Увидел Вас и решил справиться о Вашем самочувствии.       Орихиме ничего не ответила. С тех пор, как Арроикьлу видел женщину в последний раз, он отметил, что вид у преподавательницы был болезненный: тёмные круги под глазами, выступающие от худобы скулы, появилась седая прядь…       — Как Вы себя… Мне так жаль Вашего ребёнка… — тяжело вдыхал юноша, пытаясь подобрать правильные слова. — Я виноват…       — Нет, в этом нет твоей вины… Всё в порядке, — не отводила взгляда женщина с памятника. Лицо не проявляло ни единой эмоции, словно изваянием стала сама. Руки гладили живот, в котором ещё недавно билась жизнь. — Всё так, как должно быть… — прошептала тихо она себе под нос, сжимая и разжимая кулаки, опустив руки вдоль тела.       — Почему Вы пришли сюда? Это мемориал погибшим на войне, — пытался отвлечь госпожу Куросаки от больной для неё темы.       — Я потеряла одного… — Орихиме задумалась над верным словом. Одного кого, как одним словом описать всё то, что чувствовала Орихиме с Улькиоррой? -… одного… одну душу… свою душу. Именно в этот день много-много лет назад… — она сильно зажмурила глаза, и по лицу скатились слёзы. — А ты, ты терял кого-нибудь? — наконец повернулась женщина лицом к Арроикьлу, больше не боясь посмотреть ему в глаза.       — Родителей…       — Как они погибли?       — Автокатастрофа, когда мне было пять… Мы поехали в путешествие на машине… Я был чем-то недоволен… и отец, он обернулся, чтобы успокоить меня, он отвлекся и… — невольно потекла слеза по мужскому лицу.       — Вот как… Соболезную. Значит, ты тоже знаешь боль утраты и живешь с ней всю жизнь, виня себя, — вытирала влажную скорбь с его лица Орихиме. Неожиданно для себя она увидела в нём родственную душу. Теперь он ещё больше стал похож на того, в чью честь она возлагала цветы. Теперь она ещё сильнее, по-новому полюбила Улькиорру — ведь он заставил её страдать.       — Госпожа Куросаки, знаете…       — Орихиме, — оборвала она слова Арроикьлу. — Называй меня Орихиме. Или женщиной, — смехом вырвалось из неё.       — Это вряд ли, — непонимающе улыбнулся парень. — Знаете, Орихиме, — обратившись к ней фривольно по имени, подумал, что это не правильно и попытался исправиться. — Госпожа Куросаки, я знаю, это не уместно… но у меня сегодня День Рождения, — сам не понимая зачем, решил поделиться с учительницей. Должно быть, ему хотелось ощутить материнской ласки и заботы, который был всегда лишён, заменить погибшее дитя и стать для неё сыном, человеком, который попытается забрать её боль себе. Слишком эгоистично.       — Неуместно то, что ты обратился не так, как я просила. Твой День Рождения… сегодня, надо же, кто бы мог подумать, — озадачилась услышанным женщина. — Празднуешь с друзьями?       — Мне не с кем отмечать.       — А как же Казуи?       — Он не знает. Да и неуместно после всего, что между мной и им… — на полупредложении он прикусил язык, боясь взболтать лишнее. Орихиме не должна знать, что произошло тогда между парнями по пути из больницы, не сейчас, не время, да и уместно, если Арроикьлу хотел стать ей сыном?       — Нет, что ты, у тебя праздник. Ты заслуживаешь большего, чем быть одному, хотя бы в этот день. Ты же один живёшь, верно? Чем ты питаешься? Пойдём, я приготовлю тебе ужин.       — Что Вы, не стоит, — чувствовал он по-прежнему за собой вину из-за случившегося и ему было непонятно, почему госпожа Куросаки так добра к нему. К тому же он помнил, как она отвратительно готовит.       — Я настаиваю! — загорелись непоколебимой идеей её глаза, и парень согласился, проанализировав, что перечить ей с его стороны будет совсем нагло и грешно. Арроикьлу и Орихиме направились к нему домой. Он жил в общежитии, в комнатке, что выделила ему школа. Зайдя вовнутрь, Орихиме узрела идеальный порядок: постель ровно заправлена, учебники стояли строго по алфавиту, ни одна вещь не лежала не на своём месте. Женщина поймала себя на мысли, что если бы Улькиорра был учеником школы Каракуры, то его комната могла выглядеть именно таким образом, но тут же махнула головой, прогоняя мысли об арранкаре прочь. Она знала, что если вспомнит о нём — он вновь придет. А видеть сейчас женщина его не хотела.       — Что за праздник без выпивки? Перехватим алкоголь у твоих соседей. Помню, как мы в институте с Татцуки тайком проносили алкоголь на вечеринки в общаге, — за готовкой обмолвилась женщина. — Раздобудешь?       — Я не пью, — скептически отперся от идеи учительницы Арроикьлу. Он искренне был поражен, что Орихиме пьет, она производила впечатление правильного человека.       — Это пока ты юн так говоришь. Доживешь до моих лет — привычки поменяются.       — Всё равно не лучшая идея.       — Я не заставляю тебя, но неужели ты не составишь компанию мне? — высунула язык Орихиме, подмигивая парню. Цокнув, Арроикьлу согласился.       Время пролетело стремительно быстро. От выпивки рассудок у обоих помутнелся так же быстро.       — Не знаю, что хуже: алкоголь или Ваша готовка, — смеялся подвыпивший Арроикьлу, уплетая макароны с поджаренным бананом и огурцом.       — Хуже только твоё чувство юмора, — звонким смехом подхватила Орихиме.       — Да что Вы говорите, Орихиме! — пригубил он разом весь бокал.       — Я и не такое сказать могу!       — Так-так, хочу послушать, — выжидательно плюхнулся на диван юноша, предвкушая интересную историю.       — Вот, слушай, — залезла женщина на кровать, демонстративно задрав голову. — Когда люди заботятся друг о друге, то их сердца становятся ближе — это означает, что наши души связаны, — но не успел было что-то ответить Аррокиьлу, Орихиме быстро сменила тему разговора. — Слушай-ка, а ты хотел ли изменить что-нибудь во мне?       — Изменить? — потупился парень, боясь признаться, чтобы та проявляя к нему меньший интерес и стала воспринимать его за сына. — Пожалуй, нет.       — А если честно?       — Нуу, — думал парень, что можно придумать, чтобы не обидеть её. Она явно не оставляла выбора. — С распущенными волосами Вам гораздо лучше. Но я думаю, с короткими волосами Вам будет ещё лучше.       — Серьезно так полагаешь? В последний раз у меня были короткие волосы, когда мне силой обрезали их. Тогда мне было очень больно. И с тех пор боль не угасла… Где у тебя ножницы? — принялась она рыться в письменном столе, вылизывая губы. — Нашла!       — Не стоит, раз такое дело, ведь я не знал, — почувствовал себя он большим идиотом. Орихиме молча протянула ему ножницы и села спиной.       — Я хочу, чтобы это сделал ты: состриг моё прошлое.       — М-может, не надо, — робко протянул юноша.       — Стриги я сказала!       И Арроикьлу покорно исполнил приказ женщины. Рыжие пряди осыпались на пол, разлетаясь по всей комнате.       — Мне не кажутся Ваши слова вздором по поводу души, — всё же осмелился перечить он ей, завершив стрижку. Алкоголь сделал своё дело.       — Тот, для кого я говорила эти слова, был иного мнения.       — И кто же заслужил подобную честь? — будто ревнивец желал узнать, кто именно владеет разумом этой женщины. — Тот человек, которого Вы сегодня поминали?       — Да, — приблизилась женщина максимально близко к Арроикьлу. — Но самым смешным оказалось то, что наши с ним души связались. И как только его душа и моя пустота переплелись? — дивилась Орихиме, моргая глазками. — Представляешь, какой вздор я несла в твоём возрасте, во что я верила! А ведь Улькиорра был прав, говоря, что, поделившись своими чувствами с другими, мы лишь хотим тем самым успокоить себя. Простой инстинкт, который не позволяет нам провалиться в пропасть страха и отчаяния. В действительности люди не способны по-настоящему делиться своими чувствами. Он был прав во всём, — подняв в пола капну волос, пропуская меж пальцев, и подняла взгляд на юношу. — Ты не согласен? Ты считаешь, что душа существует?       — Постойте, Улькиорра?! — вспомнил он, как Орихиме называла его этим именем на своём Дне Рождении.       — Ты так похож на него, — медленно приближалась она к Арроикьлу.       — Постойте, Орихиме, что Вы… — но она не дала закончить ему предложение… накрыв его губы своими и сразу же отстранившись.       Поцелуй был неловким, кротким, сиюсекундным, неумелым, невзаимным. Наверное, таким мог стать их с Улькиоррой первый поцелуй.       — Ч-что Вы… — в растерянности находился Арроикьлу, неспособный подобрать верных слов. В каком месте их общения он ошибся, что допустил подобное? Когда успел дать надежду этой женщине?       — Прости… Я выпила и… Мне пора, — выбежала из комнаты женщина, не понимая, что только что сделала. Сердце бешено колотилось о грудную клетку, руки тряслись, дыхание сбивалось и в голове один вопрос: «Что же я наделала?»       В затуманенном сознании домой Орихиме залетела пулей, которая могла стать смертельным ранением для её семьи, если бы Ичиго и Казуи узнали, что только что от отчаяния, от желания доказать свою правоту Улькиорре, совершила хранительница их очага.       — Орихиме, всё в порядке? Где ты была? Уже поздно, ты смотрела на часы? Что? От тебя пахнет алкоголем? Ты пила?! А с волосами что?! — набросился с вопросами на неё муж, потирая глаза от удивления.       — Ичиго, прошу, не задавай вопросов. Давай просто ляжем спать. И я решила вернуться в школу! — выпалила Орихиме как гром среди ясного неба, скорее ложась в кровать, боясь посмотреть мужу в глаза.       Переглянувшись с Казуи безмолвным взглядом, у которого тоже челюсть отпала до пола, Ичиго тяжело вздохнул. Выбора не оставалось. Всё семейство погрузилось в царство морфия.       Посреди ночи Орихиме прихватил сушняк, да и мысли о случившемся не давали ей уснуть. Она пошла на кухню за стаканом воды. Не успела она наполнить стакан, её окликнул знакомый голос из прошлого.       — Женщина…       — Ты? — прошептала она сквозь зубы. — Зачем пришёл? Я не звала тебя, уходи!       — Тебе не нужно звать меня вслух. Достаточно лишь одного истинного желания. Ты невольно произнесла моё имя — твой самый искренний порыв за последнее время.       — Ты сказал, что не придешь больше, даже если я позову. Не держишь своё слово, — цинично подметила та, утоляя жажду ни сколь воды, сколь острых ощущений.       — Это не по моей воле происходит, а по твоей. Если бы я мог контролировать — никогда бы не пришёл.       — Я всегда буду хотеть, чтобы ты вернулся. Но я сделаю всё, чтобы этого никогда не случилось. Больше ты мне не нужен. Теперь у меня есть…       — Арроильку, — как всегда закончил он предложение за Орихиме. — И ты веришь в это? Он не заменит меня. Как бы ты не притворялась, как бы не пыталась заставить его поверить в это — себя тебе не обмануть. И эта новая прическа… тебе совсем не идет.       — Замолчи! Это не так! — чуть было не швырнула Орихиме стаканом в Улькиорру, но тут же опомнилась и опустила замахнувшуюся руку. И решила говорить как можно тише, дабы не разбудить домочадцев.       — Я уже говорил, что никто не полюбит тебя так, как я. Поскольку других ты вынуждаешь себя любить, а я… Тебе не пришлось заставлять меня.       — Хватит, прекрати меня мучить. Я должна жить дальше, я не могу нести кару за унесённые жизни: сначала ты, потом ребёнок. Каждый из вас мог исцелить мою боль. Но вы покинули меня. Быть может, Арроикьлу сможет, — Орихиме с толикой огорчения в глазах покосилась на Улькиорру, пытаясь отыскать в них понимание.       — Ты хуже врага, Женщина. Ты — предатель, — самое обидное, что Улькиорра когда-то ей сказал. — Он не исцелит тебя, а ты его погубишь, утащишь за собой на дно пустоты, как я когда-то пытался утащить тебя. И тебе будет больно от очередной твоей ошибки. Ты повторишь мою судьбу и в конце концов погибнешь от понимания того, что я оказался прав.       — Не может продолжаться то, чего никогда не было. Нас никогда не было, — оживилась Орихиме и посмотрела на Улькиорру выжидающе.       — Но мы могли быть, если всё сложилось иначе, — и помолчав, добавил: — Твой ребёнок мог быть. Мне жаль, что так сложилось. Мне жаль твоё дитя, Женщина.       — А сейчас врёшь ты. Ты тоже, выходит, повзрослел, — уголки губ цинично приподнялись. — Уходи, Улькиорра, прошлого не исправить, несовершенного не совершить. Ты не даешь прикоснуться к себе, но при этом не даешь вычеркнуть тебя из жизни. Ты — садист.       — Если ты будешь гнаться за призрачным счастьем, питаемым твоей глупой верой, в лице того мальчика — ты потеряешь всех, кто любит тебя.       — Ты не даешь мне ни жить прошлым, ни двигаться дальше. Чего ты хочешь тогда от меня? — её присыпанные пеплом глаза отражали смертную тоску, настолько сильную, что Улькиорре стало тяжело смотреть в глаза Орихиме. Ему хотелось вырвать свои глаза, лишь бы не видеть такой боли, и лишить глаз её, чтобы она перестала видеть свет в его тьме. Дёготь, патока, бензин, нефть, цвет бутылочного стекла и она — свет, яд, солнце, пустота, цвета пепла её глаза. Её не привлекала тьма — она ей была. Он бы убил её, чтобы облегчить муки и спасти от саморазрушения.       — Вразумить тебя. Цепляться за несостоявшееся будущее хуже, чем ворошить прошлое, Женщина. Кому и что ты пытаешься доказать? Для чего ты хотела убить себя? Зачем поцеловала его? Меня представляла? Нет хуже кары, чем вспоминать поцелуй, которого не было. Он не сможет заменить меня, он — другой человек. Ты не сделаешь из него меня. Он не любит тебя. Ты счастлива в воспоминаниях, но несчастна, когда вспоминаешь. Прекрати искать меня в других. Живи как жила.       — Если любить преступление — то я преступница и предательница, пусть так. Я люблю тебя вне души, вне сердца, вне понимания мироздания, — слишком поэтично и отрепетировано прозвучали её слова. А как иначе, она всю жизнь готовилась их произнести. — Навсегда…       — Самый короткий срок у «навсегда», — холодным и отстраненным тоном прозвучали слова Улькиорры. — Люди воистину иррациональны: вы начинаете любить и ценить лишь после потери. Тебе потребовалось 24 года, чтобы понять, что ты меня любишь? Любовь становится сильнее со временем? Бред. Если любви не было изначально, то её и не будет. Люди — это единственный вид с генетическим токсином боязни самих себя. Ты боялась любить меня и не полюбила. Конфликт желаемого и действительного вылился в невроз, и по механизму защитной компенсации ты предпочла трогать вокруг себя пустоту и слышать шум удержанного крика.       — Может, можно что-то исправить? Есть какой-нибудь выход? — умозаключения Улькиорры пролетели мимо женских ушей, она не понимала, о каких механизмах защиты психики он говорил и какую суть хотел вдолбить в её голову. Она понимала только голос сердца, понимала, как от боли кричат кости, что не могут его обнять, и металлический вкус соленой крови на губах, которые она искусала и которые не могут его поцеловать. И она понимала, что внутри неё всегда будет дыра, которую не залатать цементом и в которую не вставить пломбу, и она будет и будет истекать кровью, чтобы все видели, как кровью идет любовь. И воспоминания эти — забитые колышки в доски гроба. Она помнила каждое его слово, упавшее на песок свинцовыми каплями дёгтя его души. Громче всех, разлетаясь в брызги при падении, упали его последние слова, что выгравировались на её сердце. В тот день она слышала звук, звук того, как она сломалась — шуршание пепла на ветру, что касался её кожи.       — Позволь мне коснуться твоей руки, — надежда зазвенела в женском голосе. Да разве можно было что-то исправить? Нет. Можно лишь было окончательно всё испортить.       — Нет, нельзя, — равнодушный голос арранкара окатил холодом Орихиме и вытащил её из царства грёз. Досадно, что его взгляд на мир никогда не станет для неё неожиданной остановкой дыхания, что понимание на его лице никогда не ударит негой в её груди, а голос — не собьет её с ног, как проносящийся поезд.       — Не позволишь — не прекращу попыток к самобичеванию, не прекращу попыток сблизиться с Арроильку.       — Если коснешься меня — погибнешь. Я — смерть твоя, Женщина, — тяжело дыша, произнес Улькиорра низким, холодящим кровь голосом, поясняя женщине своё холодное поведение.       — Я могу направить на тебя силу заколок! — неожиданно, спустя 24 года, осенило Орихиме. И почему женщине раньше не пришла в голову эта идея.       — Для чего? В своё время нужно было исправлять свои ошибки. Вернее, не допускать их, — а внутри кипело и свербело. — Продолжай поминать меня каждый год в этот день. Мне приятно. А сейчас мне пора. Меня ждут.       — Какого там? — пыталась заглянуть женщина по ту сторону жизни.       — Покой, который я хотел обрести. И твой брат тоже там.       — Сора… — воспоминания о её защитнике в миг взбудоражили память, когтями скребясь о мозговые извилины. Орихиме не понимала, как могла так просто позабыть брата.       — Мне пора, — словно ледяной водой окатил голос Шиффера душу женщины.       — Постой… Возьми меня с собой. Забери к брату, — смиренно просила Улькиорру об услуге, хоть никакого права она на то не имела. — Пусти в свой мир, вымощенный нескончаемой болью.       — Твой час ещё не пришёл, Женщина, — отрицательно покачал Улькиорра головой. — Но почему ты хочешь? Как же твоя семья? Подумай о них.       — В груди моей спотыкается сердце. Цветы на моих шрамах давно не растут. Через раны больше не проникает свет. Веки устали прятать мою боль, — тяжко набрала в легкие воздуха и на выдохе добавила: — а что касается Ичиго и Казуи… им будет лучше без меня.       — Странно получается: ты вдохновила меня жить, а я тебя — умереть.       — Так как мне вновь быть с тобой?       — Сохрани меня в невозможном. Сохрани меня в себе...       — А когда придет моё время, ты проводишь меня? — в два шага сблизилась она с Улькиоррой, но не посмела надеяться на большее.       — Сопровожу, — многообещающе произнес Улькиорра, испарившись в ночи, оставив Орихиме с комом в горле и бессильно опущенными руками.