Перерождение

      — Приди ко мне, прошу. Ты мне нужен. Услышь мою боль, прикоснись к ней, дотронься до моего горя и моей руки, и ты сможешь понять мою скорбь, — взывала на коленях Орихиме к всевышним силам надежды.       Но он не приходил.       Мольбы женщины сопровождало тиканье часов — самый болезненный и зловещий из всех звуков. Циферблатные стрелки срезали, как искусные ножницы, временные промежутки. Одни воспоминания, как пули, пролетали мимо со свистом, а другие — въедались Орихиме в сердце, разрывая его в клочья.       — Прошу тебя, умоляю, приди ко мне, — а ответом была лишь тишина. Тишина, которую она не просто впустила в себя, а которую вырастила сама, и в один момент стала с ней единым целым.       «Ты в моих венах, ты ведомая мной война. Отголоски головной боли отзываются на твоё имя. Улькиорра-кун… Как же ты не любил, когда я тебя так называла. Женщина… Как же я терпеть не могла, когда подобным образом ты обращался ко мне. Наши разговоры… Мне с тобой так хорошо было говорить, хоть и трудно, словно мы говорили на разных языках, не понимая друг друга, но нам и не нужно было понимать языки пустоты и жизни, за нас сами говорили интонации голоса и зеркала души: мои серые и твои зелёные — как роса на клевере. Мы были абсолютно разные. Он нарушил то, что не признавал, а я сдержала то, что отрицала. Он не хотел понимать, но понял. А я хотела его забыть, но помню всё. Я так по нему скучаю, что странно, как не погибла от тоски. Во мне до сих пор осталось тепло его единичных прикосновений. Я хочу всё исправить, обернуть время вспять. Мне жаль, очень жаль… Я любила Ичиго, но не так, как стоило, не так как этого ожидала. Мы с ним медленно поедали сердца друг друга, стараясь утолить голод по любви. Оказывается, можно быть одинокой, когда живёшь с человеком, которого любишь. Даже больше, чем когда рядом нет никого и ты совершенно одна. У любви есть такое свойство как испарение. Пар поднимается до верха, конденсат оседает, а после влага вновь, когда мы чувствуем себя одинокими, проливается на нас. И так всё по кругу, снова и снова… Ичиго — такой родной и тёплый, я пряталась за его спину, зная, что он защитит меня. А Улькиорра… с ним ты сама бросаешься грудью на амбразуру, чтобы спасти его, чтобы никто не смог причинить ему боль, а он не позволяет сделать этого, отталкивая… И теперь Ичиго не стало. И я ненавижу себя за это: ненавижу за то, что встала между ним и Рукией, за то, что поссорилась с ней, за то, что испортила жизнь Арроикьлу, а Казуи… он ненавидит меня, ненавидит родную мать. А я даже не знаю, всё ли с ним в порядке, где он, что с ним… И почему я тебя не послушала»       — Соболезную твоей утрате. Куросаки Ичиго воистину сильным воином… был, — наконец пришёл плод её мольбы, преступление, к которому Орихиме так долго готовилась.       — Улькиорра, мой час настал? — с надеждой обратилась Орихиме к нему, вытирая слёзы, поднимаясь с колен.       — Нет, ещё не время. Ты должна жить.       — Для чего? Какой смысл?       — Жить — значит страдать. И чтобы найти смысл страданий, надо жить. Они станут твоим лекарством и ты обретешь душевный покой, когда осознаешь это — тогда твоё время и настанет, Женщина.       — Меня здесь больше ничто не держит. Раньше внутри что-то болело, некая язва, разъедающая то, что осталось от моей души, — твердила Орихиме, задыхаясь от подавленных слёз. — Мясорубкой сердце моё раздроблено, смолото в пыль мельницей, как вырванный зуб больше не болит, как от пропитой памяти воспоминаний не осталось. Так что ничто не может ранить. Видишь? Некуда даже целиться. Посмотри: мне терять больше нечего и есть, на что надеяться, а, значит, я опасна, — наглая, желающего добиться своего, лицемерная и искренняя, дающая право выбора и заставляющая — создание света с тёмной душой.       — Я не могу забрать тебя сейчас. Не могу… — досада слышалась в его голосе. — Прости, Женщина, — Орихиме посмотрела в зеленые глаза, ища в них и поддержку и понимание, но не найдя, отвернулась. Хотелось вновь плакать, как в юности, но она все свои слёзы давно выплакала, иссушились истоки души человеческой.       Но разве просьба о прощении остановит ту, которой терять нечего? Желание вернуться назад, очиститься от пепла, дабы никогда её не поглотила тьма, было сильнее реальной жизни. Странно вышло: когда жизнь и смерть, когда Орихиме и Улькиорра встретились, получилась любовь. И даже спустя годы, даже после того, как между ними вымерз океан ледовитый, чувства не угасли, стали назло сильнее и разрушительнее, губительнее и желаннее, и одно стало двоим, и двое стали единым. Тьма покоряет для того, чтобы однажды пришел рассвет. И в истоках пустоты обретается смысл.       — И что будет с нами дальше? Ты будешь приходить ко мне? — надеждой и раскаянием переливалось расплавленное серебро её глаз, а белки у них были расписаны тонкой сеткой лопнувших капилляров, и уголки губ припущены кверху, как у сумасшедшей.       — Мы останемся в памяти друг у друга и всё. Всё началось ничем, ничем и закончится. А то что в промежутке были какие-то эмоции — более не имеет значения. Полагаю, мы больше не увидимся, — равнодушно подытожил Улькиорра, но тяжелый выдох выдал его истинные чувства.       — Объятой пламенем не суждено ещё раз сгореть, объятому пучиной не утонуть, — сорвалось дыхание трепетом с губ. — Ты бы мог полюбить меня, будь у тебя сердце? Заслужила бы я твоей человеческой любви? — никак не давал покоя мучающий её так долго вопрос. Подобного Улькиорра не ожидал услышать, но удивления или замешательства не испытал. Лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций.       — А ты? Полюбила бы ты меня, будь я человеком? — невозмутимо задал вопрос Улькиорра. Орихиме померещилось, что он немного нахмурился, но ей лишь показалось. Сам Улькиорра смотрел вглубь женских глаз. Но не в них надо смотреть, а в сердце, она им плакала. Взгляни вглубь и поймешь, каково Орихиме ощущать собственную ущербность каждой клеткой своей. И если бы она могла, то душу свою за жизнь Улькиорры продала.       — Да… — призадумалась Орихиме на долю секунды над словами Улькиорры, что если бы он взаправду был человеком, что в таком случае она почувствовала к нему. — Я люблю и Куросаки, и Казуи, и Сору, и тебя бы смогла ещё сильней полюбить!       — Ты говоришь, что любишь Ичиго, но по твоей вине он погиб. Ты говоришь, что любишь Казуи, но он сбежал из дома. Ты говоришь, что любишь брата, но совсем не вспоминаешь о нём. Ты говоришь, что любишь меня, но я напуган… И что размышлять об этом толку? Я полюбил тебя, не способный на любовь, а будь у меня чувства, они безграничным морем выплеснулись на тебя, скорее всего, — логично рассуждал Шиффер. — Мы же с тобой абсолютно разные: монстр и девушка, зло и добро, смерть и жизнь.       — Хоть мы и выглядим по-разному, но облик души у нас одинаков, — оттягивала Орихиме время, никак не решаясь на свой отчаянный шаг. — Я хочу всех спасти, всех защитить, пусть даже их у меня не будет… Пусть даже тебя у меня не будет.       — И как ты собралась всех спасать? Всё бессмысленно, — ответил Улькиорра ей в обратной последовательности. — И опять ты заговорила о душе… Я твой никто, твой никогда. Я с тобой никогда не случусь, пойми это! — повысил в разговоре тон, чтобы не завыть от несносной боли, что вползла ему под сердце и съела с корнями.       — Что ж, сейчас мы это проверим, — последние слова перед концом начала. Резко схватила Орихиме за руку Улькиорру, не успевшего понять произошедшего, не успевшего её остановить. Она в сей миг активировала заколки, вскрикнув стертую годами мантру — Я отрицаю!       Глаза ослепила яркая вспышка оранжевого света, переходящая в чёрную завесу. Было темно. И холодно. И шумно. Чувствовалось дуновение ветра. Странная дрожь вибрацией отдавала по ногам, резонируя со всем телом. Голова гудела, дышалось тяжело. Ослеплённая Орихиме открыла глаза, видя перед собой расплывчатые очертания собственных ладоней, в ссадинах и царапинах, с полулунными шрамами от ногтей, что остались от сильного сжатия кулаков. Она зажмурилась, пытаясь прийти в себя. Открыв глаза вновь, она оглянула себя: белое рваное арранкарское платье покрывало её тело. Она медленно ещё раз прокрутила у себя в голове: «Белое арранкарское платье… Не может быть… Неужели…»       Орихиме бросила взгляд вдаль: и, о Боже, она спит, спит, а надо бы проснуться, спит, не иначе. Как проверить, как ущипнуть себя, если руки не слушаются? Как вдохнуть воздуха, если легкие замерли? Очередное видение, картина прошлого явнее явного и следующая фраза из её ночных кошмаров «Ты боишься меня, Женщина?» и та протянутая рука.       Всё, что Орихиме эти годы скрывала, прятала, отрицала неожиданно с новой силой взбудоражило душу. Сердце женщины обмерло, остановилось и забилось с новой силой. Она вновь увидела его, и отбросила все страхи. Орихиме вырвалась из плена мертвого воздуха, легшего на её глаза, и вместо пустых слов бросилась навстречу арранкару, начавшему осыпаться в пепел. Не было избитого «Я не боюсь», вместо этого женщина вскрикнула «Я отрицаю!», создавая щит вокруг Улькиорры. Чёрные песчинки прекратили разлетаться, его крылья начали регенерировать. Никто из присутствующих не понимал происходящего: ни Ичиго, ни Исида, ни Улькиорра и даже сама Орихиме, которая никак не могла понять, сошла ли она с ума окончательно или, действительно, смогла произвести божественное отрицание и повернуть будущее, обратить время вспять, вернуть прошлое. Она всё время стояла на правильном пути вместо того, чтобы идти. А, пойдя, — не поверила, что судьба дала ей второй шанс всё исправить.       Сквозь оранжевый щит Улькиорра взирал на эту обезумевшую женщину, не понимая, зачем та его спасает. Он было хотел ей помешать, но Орихиме взглядом своим держала арранкара за горло, он не мог пошевелиться под гнётом её глаз, из которых текли слёзы в перемешку с любовью.       «Она спасает меня, но при этом плачет? Получается, она не хочет меня спасать? Но почему спасает?» — не понимал Улькиорра человеческих эмоций, не зная, что слёзы могут быть и признаком радости, признаком победы сердца и души над разумом.       Завершив отрицание, щит раскололся. Улькиорра принял свою изначальную форму, но в его теле не было больше дыры.       — Уль-ульки-улькиорра, — со страхом, что всё это окажется неправдой, выдавила по слогам из себя Орихиме, зрачки которой моментально сузились. Она хотела так сильно обнять Улькиорру, изо всех сил, что в ней оставались, едва не ломав ему рёбра, и никогда впредь не отпускать. Он — здесь, из плоти и крови. Реальный. Настоящий. Живой.       — Что ты сделала, Женщина? — пальпировал Улькиорра свою грудь, пытаясь отыскать прежнюю пустоту.       — Ты жив… — с новой силой побежали слёзы из девичьих глаз. Это правда, это всё правда: ей снова пятнадцать и у неё снова есть душа. И все живы.       — Зачем ты спасла меня?! — отойдя от удивления, негодовал своему чудесному возвращению Улькиорра. — Что это бьётся?! — паника овладела носителем цвета лавровых глаз.       — Сердце, — положила Орихиме руку на грудь арранкара. — А спасла потому, что у сердца свой разум, который нашему разуму непонятен, — сквозь слёзы улыбалась девушка — Теперь всё будет по-другому. Теперь моё сердце в обмен на твоё.       Веки арранкара дрогнули. Улькиорра хотел было что-то ответить, но не смог: он не знал, что говорить, понятия не имел. Весь рационализм и нигилизм разом рухнули, пали крепости цинизма под женскими словами. «Моё сердце в обмен на твоё» резонансом продолжало барабанить по голове. Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться. Голова кружилась, под нёбом сладко тянуло. Было страшно-волнующе и непонятно щемило в левых межреберьях. Теперь не просто она отражалась в его глазах, теперь и он отражался в её. Улькиорра увидел в глазах Орихиме то, что всегда чувствовал несуществующем сердцем.       — Иноуэ, что ты делаешь? Отойди от него! — в геройском духе, вооружившись дзанпакто, устремился на Улькиорру Ичиго, перебивая риторическую близость этих двоих.       — Нет! — неожиданно преградила путь к нему Орихиме, расправив руки в виде распятия. Она резко опомнилась, увидя, что перед ней стоит Куросаки, живой дурачок Куросаки, и кинулась к нему, обнимая изо всех сил.       — Орихиме, ты чего? — не понимал Ичиго поведения подруги, которая должна была бы бояться, а не радоваться происходящему.       — Ты тоже жив, Куросаки-кун! Исида! Друзья! — не могла совладать со своими эмоциями женщина, видя живыми и невредимыми своих друзей.       — Как бы я не пытался проанализировать твои мотивы, всё тщетно, мне непонятно ни одно сказанное тобой слово, Женщина, — сконцентрировал изумрудное серо у кончика пальца арранкар. — Благодарить за спасение не буду. Ничего не изменилось: я всё равно убью вас, жалкий мусор.