Хочу в сказку

Тише, тише… Кот на крыше… Мамы умеют ходить так тихо, что ни одно чуткое ухо не услышит. Особенно папино. Если папа спит. — Инга, не надевай пижаму. О, нет… Судорожно путаюсь в петельках… — Пожалуйста… Эту интонацию он позаимствовал у сыночка: «Мам, не уходи…» Но я упрямо, хоть и нервно, нащупываю нижнюю пуговицу. — Леш, три часа ночи… Тут я приврала. Половина или уже без двадцати. Я малость выспалась. Залезла ВК и залипла на присланные Олькой фотки настоящей орегонской зимы. Не чета нашей новогодней слякоти. Брр… Олька как раз с подъемника слезла, ножки в лыжных ботинках вытянула и какао отогревалась. Я читала ее сообщения и косилась на непочатую бутылку вина. Не… в одно рыло, это уже алкоголизм! Да и спать надо… Упахалась сегодня, полдня на работе и полдня дома… — Инга… Не три часа, но близко. В семь уши разорвет треклятый будильник. Думаешь, мне хочется чего-то, кроме поспать? Но говорю другое. Угрожающе-предупреждающим шепотом: — Монстр скоро придет. Да, в полночь наш любимый сыночек превращается в монстра, забирающего у нас половину кровати. Иногда в полночь. Иногда в час. Инога в два. Как повезет. Сейчас три, а он пока еще в своей кроватке. А вдруг сегодня исключение из правил и он проспит в ней до маминого будильника? — Сегодня не придет, — слышу я в ответ такой же шепот. — Мы пять остановок пешком до магазина шли и столько же обратно. Думаешь, зря? Думаю — зря, а вслух говорю: — Леш, я честно не хочу сейчас. Сказала правду, и сразу легче стало. Четыре часа до будильника! Какой еще секс! — Блин, Инга… Издеваешься? Сама посмотри, как я с таким теперь усну… Посмотреть? Чего я там не видела за десять-то лет! — Отвернись к стенке, — говорю и тянусь за пижамными штанами. — К которой? У нас кровать по центру стоит! — про шепот забыл. Рычит. — Ну, хочешь, вина принесу… Для разогрева. Я уже натянула штаны. Темно, но он все равно меня видит. И я его. Лежит, не шевельнется. — Инга, у нас секса неделю не было. — Три дня, — отвечаю ему на автомате. — У тебя всегда три дня! Стою у своего края и понимаю, что Лешка лежит ровнехонько посередине. Ни там, ни там места для меня нет. Но умудряюсь зависнуть на самом краю и прячу ладонь под ухо. Как маленькая… И тут же получаю под взрослую грудь мужскую руку. Одно движение, и пуговицы я буду собирать по всей комнате. — Ну я же сказала, — рычу в темноту. Такой же рык в ответ: — Я просто обнять… Нельзя, что ли, обнять жену? Ага… Как на первом свидании — расстегну всего одну пуговицу… Двигаю локтем. Отодвигается. А потом отодвигаюсь я. От края, на самую середину. Где только что лежал Лешка. Теперь он на мне или я под ним… Но это уже несущественные мелочи. На нем нет футболки. У меня уже расстегнуты все пуговицы. Блин… Картошку бы так проворно чистил! — Да тише ты! — шиплю, пытаясь понять, что это скрипит, кровать или уже мои кости. Или паркет под маленькими ножками? Нет, не паркет. Фу… Вытягиваю из-под Лешки руку, чтобы та осталась целой, и обнимаю… Сначала за шею, потом все ниже и ниже, минуя незначительную родинку под лопаткой, чтобы сжать пальцами крупную на позвоночнике, которую в темноте мне уже десятый год хочется открутить, как ненужную гайку… Лешкины руки тоже бродят по моей спине, по жениховской привычке ищут то, чего там давно нет — застежки от лифчика. У нас всегда вот так, под одеялом, без романтических стриптизов. По-семейному, по-родительски, пока нас не застукали… Бросает спину, находит щеки… Целует в губы осторожно. Как в первый раз. Всегда так начинает, точно боится, что оттолкну с воплем «Идет!»… Вместе прислушиваемся к тишине. Пока все тихо. Теперь можно целоваться по-взрослому, проверяя пальцами длину волос — мои выскальзывают быстро, его путаются в длинных прядях. Приходится приподниматься и спасать свои лохмы. Каждый раз говорю, что постригусь под мальчика, и снова раскидываю белесые пряди по подушке, чтобы он топтал их локтями. — Давай вина принесу… Глаза горят. С такого ракурса с полуоткрытым ртом он кажется лет на десять моложе, а я… Я слушаю тишину. Выпить и расслабиться в три часа ночи? — Завтра на работу… Я просто отказываюсь от вина, а он воспринимает это командой к действию. Верх на мне, а низа уже нет и найти его смогу лишь утром. Хочу помочь ему с трусами — куда там, угонишься разве… Пять лет отцовства будет покруче любого спецкурса молодого бойца. А меня постоянные оглядывания на дверь оставят вечно молодой — только б не застукали, только б… Страх быть пойманными круче любого вина. Такой катализатор еще поискать надо… Мы знаем, что срабатывает в нас за секунду и безотказно. Скольжу губами по гладкой щеке. Ждал меня, выскоблилися до блеска. Сжимаю губы на мочке. Знакомый стон. От него я вспыхиваю бенгальским огнем. Одеяло на нас по привычке, оно нам не нужно… И не в батареях дело… Распахиваю пижаму, чтобы грудью чувствовать его грудь… Вечно ломаюсь, вечно отнекиваюсь, потому что потом меня не остановить. Мы плюем на сон и утром молимся на кофе… Сколько сейчас? Уже четыре? Похоже, я шепчу свой вопрос ему в ухо, безжалостно сжимая губами мочку, и Лешка вырывается и стаскивает меня с подушки. До четырех он успеет, точно. Руки скользят вниз, чтобы он не покидал меня больше. Никогда… — Не торопи меня, — со стоном молит Лешка, сбрасывая мои руки. Тогда нахожу его пальцы, сжимаю так крепко, что слышу их хруст. О, нет… Акробатическим движением скидываю его с себя и чувствую на глазах слезы… Хлопает дверь. И я тут же получаю по лицу краем одеяла, сжимаю его у голой груди и смотрю в темноту, где уже горят два маленьких глаза. Потом они закрываются, и Кирюша на ощупь лезет в кровать и тащит на себя одеяло. Я шарю ногами, но не могу нащупать пижамных штанов. Щелкает резинка трусов, как тетива у лука. — Пойдем, я с тобой посижу, — рычит папочка голосом голодного пса. Маленькие ручки исчезают с моей шеи, но острые коленки еще секунду упираются мне в живот. Теперь глаза у меня точно мокрые. Хлопнула дверь. Затихло шарканье и приглушенное бурчание моих любимых мужчин. Закрываю мокрые глаза. Быть папой непростое ремесло. Однако же ему не учат в школе. В отцы случайно многих занесло И многие не взяли этой роли. Лешка взял. К родительству мы сознательно шли пять лет, и вот скоро пять лет, как нас трое. Трое в одной постели! Прошла минута. Две… Лешка не возвращался, и я перевернулась на другой бок. Пять минут. Закрыла глаза. Темнота. Неприятная. Одинокая темнота. Обняла подушку для спокойствия. Та не сопротивлялась. Вжалась в нее носом. Она уже не пахла альпийскими лугами. Мятая наволочка наполовину слезла с подушки, моля — постирай… В следующем году, получила она ответ и со вздохом вобрала в себя подушку. Десять минут прошло. Или больше? Я уже отлежала все бока. Неужели не спит до сих пор? Ну что за маразм! Возьми ребенка к нам! Осталось спать-то, а он войну затеял… Включаю свет. Нахожу пижаму. Натягиваю. Выхожу в коридор. Дверь закрыта. Тихо. Привстаю зачем-то на цыпочки, будто так петли точно не скрипнут. Ночник тихо дрожит в стене. Спят. Оба. Один на подушке. Другой у кроватки на огромном льве, вытянув ноги по полу, перегородив ими всю комнату. Коврик жесткий, для игры с машинками, а папа в одних трусах. Счастье, что хоть в них. Стягиваю со стула аккуратно сложенное покрывало с тракторами и кидаю на Лешкины ноги. Не пошевелился. Пусть спит. Скоро вставать. Возвращаюсь к нам и проверяю на телефоне время. Без четверти пять. И сообщение: «Письмо Деду Морозу написала?» Олька не в сети. Можно проигнорировать.