Point Of No Return: Come Home

Психиатрическая лечебница с крылом для осужденных и находящихся под следствием преступников, открывает свои двери перед Джеймсом Барнсом в марте и предоставляет отдельную палату, по размерам похожую на кладовку, круглосуточную охрану и нескольких докторов, решающих насколько он поехавший. К счастью, тот факт, что он сдался добровольно тоже принимают, поэтому оставляют хоть какую-то свободу действий. А, возможно, просто понимают, что если у него вдруг возникнет желание уйти, то простая охрана маловероятно остановит. Просто делайте то, что вам говорят, не ищите себе проблем и идите на контакт, — говорил адвокат, приехав сюда в первый раз. — От этих людей тоже во многом зависит ваше будущее. Джеймс все еще вспоминает эти слова, напоминая себе, какая модель поведения для него наиболее благоприятна и искренне старается быть тише воды и не привлекать к себе внимания, что оказывается довольно сложным, учитывая, что в общей комнате отдыха есть телевизор, а его дело транслируется 24/7. Можно подумать, что это единственное, что происходит сейчас в Нью-Йорке. Он бы и не против не выходить туда совсем, но докторам нужно подтверждение, что он больше не психопат, лишенный чувства вины и способности устанавливать нормальные взаимоотношения. В тот же первый день адвокат ясно дал понять, что сидеть затворником в своей палате не получится, если он, конечно, не хочет провести в ней весь остаток своей жизни. Так и проходят месяца: подъем, завтрак, групповые беседы, индивидуальные беседы, психиатрические оценки для дел, пара часов на комнату отдыха/прогулку, обед, прием препаратов, встречи с адвокатом, ужин и поездки в здание суда один или два раза в неделю. Весь суд вызывает слишком много подавленных воспоминаний, а тупое сидение за столом в это время, пока адвокат и прокурор обсуждают, мог ли он отвечать за свои поступки, новое проживание прошлого еще больнее бьют по совести. — Сержант Барнс сам давал показания, где довольно подробно описывал свои действия. Его рапорты тех годов так же доказывают, что он более чем четко понимал все, что делал и для чего. — Верно. Но мы все уже знакомы с психиатрической оценкой, заверенной несколькими докторами, что в голове моего клиента была четкая установка — выполнить приказ. Совершенно не имеет значения какой. Сам он был без памяти, должного контроля, без возможности дать самостоятельную оценку «хорошего» и «плохого», «правильного» и «неправильного». Он знал, что он делал — это факт, но почему он это делал? Потому что считал это правильным? Нет. Потому что хотел? Нет. Понимал он, хорошо ли это или плохо? Нет. Я не вижу здесь никакого проявления собственной воли, как и в делах, что мы рассматривали раньше. Джеймс выходит на задний двор лечебницы и садится на лавку, продолжая прокручивать в голове все, что он слышал на последнем заседании. Каждое из них все больше становится похоже друг на друга. Меняются имена, фамилии, места действий, но суть остается прежней. Все восемь месяцев сливаются в один чертовски долгий дрянной день, которому нет конца, а когда ты открываешь глаза после сна в надежде, что это начало нового утра, то понимаешь, что ничего подобного. Наверное, как-то так и выглядит Ад. Или Чистилище. Просто серое, вязкое существование, в котором каждый день тебя тыкают в самые темные пятна прошлого, заставляют надевать маску дружелюбного парня и обсуждают каждый твой шаг, следят за ним и ждут, когда, наконец, ты оступишься. — Я тебя сегодня опять по ящику видел. Джеймс уже не удивляется голосу рядом с собой, а шаги парня уловил, когда тот только подходил к лавочке. Майк шумно садится рядом с ним и сосредотачивает внимание на женщине, которая что-то рисует. — Миссис Бейти опять пытается рисовать. Мне нравятся ее пейзажи, но портреты явно не ее тема, — продолжает он. Джеймс смотрит на Майка, на женщину и только усмехается. Майк Уинстон появляется в лечебнице примерно в апреле, когда суд определил его невменяемым на момент совершения преступления, а доктора подтвердили диагноз ОКР*. Джеймс просто обедал, стараясь придерживаться своего плана, когда перед ним село это чудо и начало общаться, словно они были лучшими друзьями всю жизнь. Он не прогонял, подумав, что кто-то живой с ним во время приема пищи, не так уж и плохо (надобность в установлении нормальных взаимоотношений никто не отменял), но и не поддерживал беседу, монотонно пережевывая свою еду. По каким-то непонятным Джеймсу причинам Майк решил, что они непременно должны подружиться, что заставило включиться режим паранойи. Месяца хватило, чтобы понять, как здесь все устроено в лечебнице, и что, по сути, при желании можно получить все, что угодно. Таким образом, с помощью не очень принципиального охранника и скромной суммы наличными карта Уинстона оказалась в руках Барнса, а сам он подумал, что нарочно нечто подобное не придумаешь. Более того, присматриваясь к людям вокруг, он тогда казался наименьшей из зол для роли «приятеля», в принципе так и получилось. Безобидный парнишка двадцати пяти лет, только болтает много, но хотя бы насильно не затягивает в беседу, требуя ответов. Примерно в июне Майк пришел к нему и сообщил, что в общей комнате очередной выпуск новостей, освещающий дело Барнса. Сам Джеймс тогда впервые за все их общение, наверное, спросил хоть что-то личное: — Зачем ты поджег склад с фруктами? — Там были ананасы. А мне запретили обходить склад перед сном, — просто ответил он, оставив еще больше вопросов. — Я боюсь их. Ананасов. Эта их корочка, кожура твердая… колючая, — дернул плечами. — Я обычно обходил склад перед сном, проверял окна, двери и мог нормально спать. Кому-то там это надоело, выставили охрану, которая, кстати, избила меня пару раз, и мне не дали этого делать. Я продержался полторы недели, самые жуткие полторы недели. Поэтому я поджог его со всеми ананасами. Я не хотел, чтобы люди пострадали, но… один человек погиб. Мне просто надо было обходить склад… Больше Барнс ничего не спрашивал. С того разговора прошло несколько месяцев, но в настоящий момент не меняется ничего даже тут. Майк по-прежнему болтает что-то о картинах и других рутинных делах, Джеймс иногда слушает, иногда просто уходит в собственные мысли, размышляя о более важном для него. — Я что сказать-то хотел, не только про ящик. Там Джулиан собирается играть на пианино. Пойдем послушаем? В прошлый раз он интересно рассказывал про Баха потом. — Я жду кое-кого. — Того доброго охранника? Думаешь, он принесет мне колу и вафельные трубочки, как я просил? — Я передам тебе, если принесет, — спокойно отзывается Джеймс. — Да, знаю, но с тобой подожду, хочу сказать «спасибо», — отзывается Майк и начинает оглядываться. — Сиди спокойно, — устало кидает Джеймс и закрывает глаза, думая, что понятие «не жизнь, а дурдом» как нельзя лучше сейчас применимо к нему. — А когда он придет? Может, пригласить его послушать Джулиана? Джеймс открывает глаза и оборачивается к Майку, выдыхает. — Он здесь не для этого. — Типа персонально для тебя? — Что-то вроде. — Ты настолько опасен? — Смотря для кого, — сухо отзывается Джеймс и, наконец, замечает знакомую фигуру. Майк теряет нить разговора и начинает махать. Барнс просто встает на ноги. — Не могу я, умиляет меня это ваше общение, — усмехается Сэм, протягивает Майку пакет. — Держи, приятель. — Спасибо большое, — с улыбкой отзывается он и начинает распаковывать. Через секунду раздается звук, открывающийся жестяной банки, и довольное «дааааа». — Нравится мне этот парень, — снова повторяет Сэм, протягивает Джеймсу папку. — Он знает, что я не ох… — договорить не дает взгляд Барнса, говорящий «какая к чертям разница, кто ты, по его мнению». — Что Израиль? — спрашивает Джеймс, но потом замечает фото с уличной камеры. — Феск был там. — Да, но придержи коней, уже уехал, — отвечает Сэм. — Более того, несколько месяцев назад я, Стив, Наташа проверяли кое-что, никак не связанное с Феском, но, видимо, все-таки связанное, исходя из последних данных. Она тоже была в Лондоне. Стала кем-то вроде нового Пирса на развалинах Гидры. Там ее знали как Леону Хисс. Не связали раньше, потому что сейчас она называет себя по-другому. Но старое знакомое имя, не так ли? — Где она сейчас? — В могиле. Но она была в Швейцарии с середины июня по начало июля. В августе то, что началось в Швейцарии, продолжилось в Израиле. Нам удалось, наконец, отследить след. Думаю, она работала над составом Агнессы, потому что он похож на тот, что она вывела у Старка. Видимо, потом что-то пошло не так и… не знаю, ее убрали. Ее тело нашли в Акко. Вопрос тут в другом, откуда у него, у них все это. Я имею в виду, что, как мы выяснили, у Старка была только одна крыса и то, пролежавшая тьму времени в реанимации не без твоей помощи… Джеймс продолжает пролистывать папку, смотря данные, и поднимает голову, когда Сэм делает паузу. — Она всегда делала записи, может… он успел что-то передать, — заговаривает Джеймс. — Тот урод сдал всех после встречи с тобой, я не думаю, что он бы умолчал что-то. Кажется, жизнь ему была важнее… Джеймс пожимает плечами, вглядывается в данные. — Что они перевозили весной? Здесь есть данные о прибытии чего-то в Берн, но обратных нет. Значит, это все еще там. — Или это очередной подопытный, которого уже не было смысла перевозить куда-то, — отвечает Сэм, Джеймс закрывает папку. — Он продолжает работать над чем-то и не один. — Я мог… — Сиди на заднице ровно, Барнс, — перебивает Сэм. — Мы же договаривались, что пока идет суд, ты во все это не лезешь. — Конечно, — огрызается Джеймс, садится на скамейку. Майк откусывает от трубочки и с интересом смотрит на разговаривающих, давно привыкнув, что они обсуждают что-то непонятное ему. — Просто…это пустая трата времени. То, что я здесь. — Адвокат говорит, что осталось максимум пару месяцев до вынесения вердикта. Чертовски тупо сливать все после того, что было. Тем более из-за кого-то вроде Феска. Наступает пауза. Майк напрягается, поэтому протягивает трубочку и указывает ею на Сэма. —  Хоть я понятия не имею, кто этот Феск, о котором вы все время говорите, но он прав. И я говорю это не потому, что он приносит вкусняшки, — подает голос он. — Спасибо. Джеймс снова открывает папку, просматривает все данные и выдыхает, чувствуя раздражающие бессилие во всей этой ситуации и снова нарастающий гнев. — Найдем мы его и остановим, что бы он там не делал, — после паузы продолжает Сэм. — Спасибо, что, — Джеймс поднимает папку, — что делаешь это. — Я тоже хочу найти его. Барнс лишь кивает. *** Вечером Сэм приходит к скверу, где его уже ждет Стив, и просто садится рядом на скамейку, отогнав перед этим голубей, что-то клевавших на тротуаре. — Как все прошло? — Как обычно. Бесится, что стоит в стороне от всего этого. Я даже могу это понять, — отвечает Сэм, задумывается. — Знаешь, я тут ехал обратно после встречи с ним и вообще задумывался и раньше… Каким Барнс был до всего этого? Гидры, Зимнего и всего остального… Стив оборачивается к собеседнику, молчит, но уголки его губ поднимаются вверх. — Баки был веселым. Любил танцы, ярмарки, девушек, танцы и ярмарки с девушками, — с усмешкой проговаривает Стив. — Он не переносил насилия, особенно бессмысленного, не желал мириться с несправедливостью, всегда заступался за меня, когда я находил неприятности, и просто был рядом. Был способен на идиотские поступки, вроде просадить все деньги, чтобы выиграть медведя для девушки, а потом думать, чем платить за проезд домой. Процентов семьдесят воспоминаний о нем что-то такое, но… на него всегда можно было положиться. И… все это… Гидра, суд, Агнесса, погоня за Феском… не такого он заслуживает. Он пошел на войну, отдавая долг стране и… получил все это? Не знаю…не понимаю. Сэм просто согласно кивает и молча хлопает Стива по плечу. Сказать тут просто больше нечего.