Rot

Салли стягивает с крашеных, жёстких волос канцелярские резинки и затягивает их на узких запястьях. Через несколько минут прекратится кровоток, и вены на этой части руки вспухнут, а кожа побагровеет, а может, и посинеет. Не в цвет волос, а в цвет трупной ткани. Синяя — вены, сосуды наружу. Буэ. Руки, тонкие, вздымаются вверх в приходе, а глаза, бледные, безумные смотрят нескончаемо и пытают взглядом. Джонсон лишается дара речи, он в этом уверен. У него язык прилипает к обратной стороне обожжённой глотки, а глаза, его собственные, темные и выпученные, видят все в ультрафиолете подобно тепловизору. Комната кружится и расплывается вокруг, шаги по давно не стиранному ковру нетвердые, но уверенные. Музыка играет где-то на периферии сознания, где-то там далеко, а его не существует. Он хочет сказать что-нибудь о том, как же, блять, мажет, как же ему заебись и как же хуево одновременно, но язык не оторвать от горла. Глаза заходятся друг за другом в припадке и катятся с лица. Грязные, зачесанные назад волосы свисают на плечи, а голова зудит, но зудит — мыслями, гениальным образами, только карандаш бы взять и бумагу. Если сейчас ещё шаг — он упадет. Что он нарисует сейчас? Может быть, что-то уровня Дали, а может быть чокнутую крокозяблу? Какой вариант вероятнее? Вероятнее, он проедет носом по полу, если вдруг решит споткнуться. Ещё пара шагов до столика с блокнотом, ещё пара шагов до цели, но ковёр какой-то мягкий, его ноги продавливают, полы провисают под тяжестью тела. — Бля, Сал, пол течет. — Что? — Он делает музыку тише, но ни за что не выключает. — Пол разжижился, видишь? Салли шарит своими бледными глазами, своими колючими, блестящими зрачками по полу, а светлые брови под маской изгибаются недоуменно. Ларри этого не видит. — Мне от матери пизда… Ноги не двигаются, а парят над этим злополучным полом, пол горячий. Ларри боялся увязнуть и, кажется, взлетел. Его руку что-то костлявое, цепкое тащит. У Салли руки горячие, неужели это из-за него все? Неужели сейчас у Ларри потечет рука? Кожа расплавится и потечет? Ларри думает это, или это что-то само думается Ларри без его ведома, но руку он не одергивает. Салли где-то рядом совсем, очень близко, он слышит, как он сипло дышит, даже под маской. — Чувак… — У Ларри же языка нет! Фраз больше тоже нет, он сам не знает, что хотел сказать, слова тонут и завариваются в каше, в горле вкус молока, как в детстве. Пока он пытается его распробовать, все окончательно растекается, и, конечно, они падают. А как ещё? Хорошо, что рядом кровать была. Интересно, как скоро и ее расплавит? — Твой пол самый что ни на есть твердый, не беспокойся. Он забыл про Салли, как же так? Вот он, здесь, на нем… И Ларри чувствует каждую его кость, чувствует на своём лице его руки, горячие и влажные. И это вроде даже не противно. — Я не беспокоюсь, я просто немного… — Ларри виснет, но оно стоит этого. Он пялится на маску Салли вплотную, и ему кажется, что нарисованный рот сам изгибается в усмешке, кажется, что эта гримаса к его лицу все ближе и ближе. Обожжет? — Немного потерян. Салли, это пиздец, меня мажет. — Меня тоже… Ларри трогает его спину, она тоже костлявая и кривая — сколиоз. Но главное, что она твердая. — А ты не знаешь, твоя маска не может сама двигаться? Мне просто кажется, что… — Ларри даже не хочет договаривать, ему страшно, это может услышать. Что? — Ты можешь снять её, если хочешь. И Ларри послушно тянется узловатыми, изломанными пальцами к ремешкам на жёстких, пересушенных краской волосах, и путается в них, пока ищет застежки. А потом находит их совершенно случайно, по наитию, и они щелкают, а маска падает ему на лицо, и оказывается холодной. Он ничего не успевает осознать, Салли ее тут же отбрасывает, наверное, чтобы Джонсон не пугался ее, она ведь живая, да? Он где-то видел такое, в каком-то фильме или книге. Маска сама, отдельно — она осознанная! В отличие от него. Она ударяется где-то то ли об пол, то ли о стену, а Салли нависает над ним ещё ближе, и Ларри смотрит на его лицо, а оно расплывается, течёт разными цветами перед ним, как чёртовы горки в парке аттракционов. Но глаза он все ещё видит, они все ещё объебанные и голубые, и от этого хочется смеяться. Они «объебанные» — слово смешное! Он хочет сказать Фишеру об этом, но не успевает, тот затыкает ему рот самым странным способом. А губы у Салли — сухие, но легкие, их вообще едва чувствуешь на себе, а язык горячий и обыкновенный, скользкий. У Ларри ведь нет языка! От Фишера пахнет чем-то странным, от него пахнет холодом и прозрачной водой. Ларри до этого никогда бы не подумал, что они будут целоваться. Сердце выскакивает из горла, а язык, наверное, всё-таки был все это время где-то, и теперь он тащится по шее Фишера, которая солёная, действительно, как вода, морская только. Нет, от Салли пахнет чем-то сладковатым, но терпким. Это ни с чем не сравнишь, это запах живой вроде кожи. Салли маленький и хрупкий, как девчонка, и, оказывается, Ларри ничего не стоит его смять под себя, схватить его маленькие руки, чтобы беспорядочно слюнявить тощие пальцы с острыми, отросшими ногтями, пока Салли сипит и задыхается, пытаясь вырвать руки от греха подальше. Тем временем, Ларри чувствует, что твердый здесь не только пол, хотя в твердости пола он всё-таки как раз уверен меньше всего.