I
7 декабря 2018 г., 06:18
— Тебе здесь не рады, Грин-де-Вальд.
Столь невероятно ценное замечание вызывает у меня тихий смешок.
— Я здесь не для того, чтобы радовать, Баумгартнер.
Несмотря на заявленный словесный протест, он позволяет мне себя бесцеремонно подвинуть и никак не препятствует моему углублению в затхлый сумрак, сознавая тщетность и потенциальную травматичность активного сопротивления.
Оживлённый многоголосный гомон постепенно стихает сам по себе, когда я замираю посреди набитой под завязку пивной, пропахшей горьким духом солода, кислостью подвыветрившихся дрожжей и застарелого пота. Под прицелом множества настороженных и неприязненных взглядов, коротким взмахом палочки я создаю под своими ногами ступени, поднимаясь на пустой стол как на пьедестал.
— Десять лет назад я предупреждал магическое население Австро-Венгерской Империи о надвигающейся бесславной войне. Предупреждал, что размах её будет беспрецедентен, как и количество погибших на ней волшебников и ведьм. Меня освистали. Меня нарекли расистом и ксенофобом. Сказочником и пропагандистом. Действительности соответствует только последний титул. Потребность в этой оздоровительной пропаганде породила болезнь магического общества под названием «трусость», ошибочно именуемая «терпимостью». Испокон веков мы живём бок о бок с маглами. Изначально Статут о Секретности якобы носил под собой прагматический математический расчёт: их больше, нас меньше. Но уже тогда он содержал в себе грубую фактологическую ошибку, противопоставляя силу количества силе качества. Что могут сделать десять маглов, вооружённых горящими факелами против десяти магов, вооружённых палочками? Да ничего.
— Скажи это Святой Инквизиции! — раздаётся насмешливый крик из напряжённой толпы, в любой момент готовой наброситься на меня как стадо голодных зверей.
В этом и заключается главная трагедия волшебного социума: мы готовы грызть друг друга, тогда как нам давно уже следует сплотиться супротив главной помехи нашему процветанию — маглов.
— Во времена Инквизиции магическое общество было раздроблено. Каждый держался своей стороны, предпочитая не вступать в конфронтацию с карательными органами магловских государственных структур. Меж тем как необходимость этой конфронтации назрела уже давно! Двести двадцать пять лет назад наши предки храбро попрятались по углам будто подвальные крысы, приравняв свой малодушный эгоизм к букве закона! Нас с вами юридически оформили людьми второго сорта. На каком основании, братья и сёстры? Почему мы должны жить в подполье, трясясь над тем, как бы случайно не выдать свою природную суть чёртовым маглам? Почему мы раз за разом должны разгребать последствия их неуёмной агрессии, порождённой жадностью и невежеством? Почему волшебники подлежат обязательному призыву на бесконечные магловские войны, с каждым разом становящиеся всё более разрушительными? Почему мы позволяем им удобрять наши земли нашей собственной кровью? Почему мы не можем раз и навсегда поставить их на место, предотвратив тем самым новые жертвы? Вам известна настоящая статистика жертв среди магического населения? — запальчиво вопрошаю я, взмахом руки отправляя кипу агитационных листовок по рядам пока ещё критически настроенных слушателей. — Для тех, кто не желает утруждаться арифметическими изысканиям, озвучу контрольные цифры: на территории Австро-Венгерской империи зарегистрировано двадцать две тысячи шестьсот семьдесят три волшебника. Среди них — почти пять тысяч мужчин призывного возраста, и три тысячи наш мудрый Магический Парламент милостиво закинул в эту убийственную мясорубку! Каждый пятый волшебник вернулся домой ногами вперёд! Шесть сотен погибших за два года, а ведь война ещё в самом разгаре! И это только потери Австро-Венгрии, не самые большие среди всех участвующих в этой бессмысленной бойне государств! В этой войне нет ни доблести, ни славы. Это — не наша война! Маги не должны воевать между собой, нам делить нечего. Мы должны объединиться единым фронтом против маглов, фактически устраивающих нам опосредованный геноцид!
— Но ты же сам два года провоевал за маглов! — доносится до меня усиленное заклинанием эхо возмущённого замечания откуда-то с задних рядов моей взроптавшей публики. — Разве это не лицемерие?
— Я не воевал за маглов, — громко, но спокойно чеканю я, невзирая на то, что сиё обвинение оскорбляет меня до глубины души. — Я сражался за свою страну и за своих собратьев-волшебников, стараясь хоть как-то минимизировать наносимый ущерб. Мой дед сложил голову ради этой цели. Многие ваши близкие приняли смерть на чужом поле брани. И многих из вас вскоре ждёт та же участь, если вы безвольно будете позволять маглам определять свои судьбы. Мы должны быть выше их примитивных дрязг!
— Вы сказали, что маглов нужно поставить на место, — тихо произносит убелённый сединами старик, зорко вперившийся в меня полинялыми серыми глазами. — И что же это за место? Место на кладбище истории? И чем же вы тогда лучше самих простецов с их неуёмной кровожадностью, герр Грин-де-Вальд?
— Вижу, до ваших ушей дошли слухи о моих тиранических планах на передел мироздания, усердно распространяемые парламентскими служащими, — понимающе усмехаюсь я.
В какой-то мере все их басни мне даже лестны, ведь необходимость очернять противника порождается страхом проигрыша.
— Я не призываю истреблять маглов, ибо я желаю всем землям мира, а не новых фронтовых линий. Я призываю магов взять маглов под строгий контроль, ибо только так этого мира можно достичь.
— Иными словами, вы призываете лишить свободы воли несколько миллиардов людей?
— Проповеднику социального анархизма Михаилу Бакунину принадлежит много замечательных измышлений, одно из которых гласит: «свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». Перефразируя: свобода маглов не должна ущемлять свободу магов!
— Да! — звучат одобрительные вскрики толпы. — Дело говорит!
— К чему привела свобода воли маглов за последнее столетие? Наполеоновские войны. Опиумные войны. Крымская война. Англо-бурские войны. Русско-турецкая война. Гражданская война в Соединённых Штатах. Франко-прусская война. И это только те кровопролития, что лежат на поверхности. Как начался у маглов двадцатый век? Первой Мировой войной, логически продолжающей все предыдущие и стократно превосходящей их в разрушительности. Что это, свобода воли на убийства и смерть? Почему мы должны защищать эти сомнительные некросвободы, жертвуя своими жизнями? Сколько ещё мы должны прожить в тени маглов, чтобы наконец осознать опасность, которую они несут для нас и самих себя? Доколе, братья и сёстры? Вступайте в ряды единственно правильной армии — армии магов, беспокоящихся о будущем мира! Армии, желающей принеси в него осмысленный покой, а не очередное бессмысленное упокоение!
Удовлетворённо наблюдая за тем, как проникшиеся моим манифестом посетители пивной вносят свои имена в призывной список, через который впоследствии анонимно получат пробное поручение, я перекидываюсь парой слов со старыми знакомыми, узнавая прискорбные новости с фронта. Невзирая на то, что я отслужил положенные два года, я часто возвращаюсь на передовую. Порой, чтобы помочь. Порой, чтобы отговорить помогать.
— Геллерт Грин-де-Вальд! — громыхает голос рябого колдуна, предводительствующего кучкой вломившихся в пивную авроров. — Вы арестованы за разжигание расовой нетерпимости, саботаж и подстрекательство к дезертирству! Палочку на землю, руки за голову!
— Как много страшных слов, — сардонично отзываюсь я, игнорируя предъявленные мне требования и призывая к себе свиток с именами новобранцев. — И как мало в них правды. Впрочем, я согласен на саботаж. Препятствовать работе немощного и погрязшего в косности, тупости и бюрократии злокачественного новообразования на теле магического сообщества — дело офицерской чести.
— Палочку на землю, руки за голову! — злобным уличным псом рявкает слуга закона. — Больше повторять не стану!
— Знаете, почему правительство так на меня взъелось? — обращаюсь я к людям, внимательно следящим за происходящим фарсом. — Вовсе не потому, что я представляю угрозу для маглов. А потому, что я представляю угрозу для него самого. Мы. Потому что мы можем вырвать власть из его дряхлеющих рук. Потому что конкуренция ему ни к чему.
Отразив три полетевших в меня парализующих заклятия, я спокойно шествую к выходу, по пути исключительно обороняясь, а не нападая в ответ. Десяток моих новых последователей сего пацифизма, однако, не разделяют, отвлекая внимание авроров на себя.
— Ты не сможешь свободно отсюда выйти, Грин-де-Вальд, — с торжествующей ухмылкой обращается ко мне рябой командир ударного отряда. — Здание оцеплено защитным полем, подпитываемым снаружи.
— Я всегда выхожу свободным, — возражаю я, распахивая дверь. — Ведь главнее всего то, что подпитывает тебя изнутри.
Самый простой способ ликвидировать защитное поле — нейтрализовать тех, кто его поддерживает. Чуть сложнее — бомбардировка оного боевыми заклятиями. Но есть и третий, более деликатный и более опасный метод — иссечение. Дезактивация не всех чар в целом, а только их части. Используя палочку как хирургический скальпель, я вырезаю достаточный для моего роста проём на плотной голубоватой пелене, напряжённо мерцающей от происходящих по её периметру перепадов энергии. Опасность заключается в том, что малейшая неточность при проведении этой манипуляции потенциально грозит исполнителю молекулярной дестабилизацией с непредсказуемыми последствиями. Направив энергию вскрываемых чар не в то русло, можно лишиться части тела, как при неправильной трансгрессии, можно просто застрять, а можно случайно взорваться, целиком или же точечно. Пройдя сквозь прореху в защите, я салютую стоящим снаружи аврорам.
— Ich empfehle mich bestens, — с издевательской вежливостью обращаюсь к ним я, трансгрессируя в место следующей стачки.
