Donau in flammen

      — Таким образом, отменять всеобщий обязательный призыв магов во время магловской войны — это высшее проявление антипатриотизма и социального бессознательства, — поправляя сползшие на переносицу узкие прямоугольные очки, продолжает занудствовать Готфрид Мозер — мой самый ярый противник в магическом Национальрате, представляющий партию магловских лоялистов. — Что касается поправки об отмене дисциплинарных наказаний за публичное колдовство, то у меня вызывает глубокое недоумение наличие этого вопроса на повестке нашего заседания. Господа, это вопиющее покушение на незыблемость Международного Статута о Секретности, являющегося краеугольным камнем существования мирового волшебного общества! Герр Грин-де-Вальд мыслит чересчур популистскими, и, не побоюсь этого слова, террористическими категориями.       — Бросьте, герр Мозер, — весело роняю я. — Неужели я похож на Гаврило Принципа?       — Вы похожи на безумца, раскачивающего общую лодку, — сухо отзывается Мозер. — Или, что ещё хуже — на человека, совершающего это совершенно сознательно.       — Призываю вас соблюдать форму протокола, — строго одёргивает нас бундесканцлер Беренгар Хартманн, постучав молотком по столу. — Магический Парламент — не место для личностных прений. Герр Мозер, вы закончили своё выступление?       — Да, господин канцлер.       — Прекрасно. Герр Грин-де-Вальд, мы готовы выслушать вашу точку зрения.       Поднявшись со скамьи, я неспешно иду меж рядов, посылая благодушную улыбку Мозеру, с которым пересекаюсь в проходе, что он расценивает как высшее проявление нахальства.       — Всем присутствующим моя позиция прекрасно известна, — оперевшись руками на трибуну, молвлю я, окидывая взглядом хранящий молчание зал. — В конце-концов, предложенные партией «Маги Прежде Всего» законотворческие инициативы говорят сами за себя. Сегодня я собираюсь приоткрыть завесу над кое-чем доселе широкой общественности неизвестным. А именно — над существованием некоего «Ордена Священного Огня». Как вы можете понять по броскому названию — сия организация гордо провозглашает себя последовательницей славных традиций Святой Инквизиции. Иными словами: они убивают магов. Точно так же, как это делали их предки. Уже много веков подряд. По всей Европе. Прямо у нас под носом, и ряды это клуба убийц не прекращают полниться всё новыми и новыми членами. И что же делает наше многоуважаемое правительство, чтобы решить эту проблему? Вы не поверите: оно засекречивает сам факт её существования! Оно фальсифицирует места преступлений, маскируя смерти погибших от рук магловских фанатиков волшебников под несчастные случаи и случаи естественной смерти!       Канцлер прерывает поднявшийся в зале возмущённый ропот новым громким ударом молотка, поворачиваясь ко мне.       — Герр Грин-де-Вальд, вы располагаете какими-то вещественными доказательствами ваших вопиюще провокационных слов?       — Вы ведь прекрасно знаете, что я говорю правду, — мрачно отвечаю я. — Специальный отряд по противодействию «Ордену Очищающего Огня» подчиняется непосредственно главе магического правительства, дамы и господа! И да, я располагаю вещественными доказательствами своих слов.       Достав из кармана внутреннего пиджака серую картонную папку, я направляю на неё палочку и использую заклинание умножения, тут же отправляя многочисленные копии в руки депутатов.       — Вы можете ознакомиться со служебными отчётами этого особого отдела по зачистке за последние пять лет. К сожалению, некоторые из присутствующих узреют в них имена своих близких, — с тяжёлым сердцем информирую я своих коллег, выдержав долгую паузу. — Вместе с вами я безмерно скорблю о ваших потерях и обещаю, что эти трагические смерти не останутся безнаказанными. Больше нет.       Заметив, что рука канцлера Хартманна тянется к печатке на правом безымянном пальце, я обездвиживаю его по шею, не давая ускользнуть через порт-ключ.       — Нас с вами долго держали за подневольное глупое стадо, мои братья и сёстры! — восклицаю я, сотрясая высокие своды зала своим горячечным гневом. — Правительство, видите ли, боялось, что в обществе поднимется бунт. Что драгоценный Статут о Секретности, над которым оно так трясётся, рассыплется прахом. Правительство решило, что можно жертвовать парой десятков волшебников в год, дабы сохранять фиктивный мир. Нам было отказано не только в праве на самозащиту. Нам было отказано в праве на элементарное знание. Посему у нас с вами есть полное право отказать этому правительству в своём доверии.       — Это фальшивка! — вскочив со своего места, предсказуемо бросает мне в лицо новое обвинение Готфрид Мозер, потрясая кипой зажатых в руке бумаг.       — Герр Мозер, — делаю я рукой приглашающий жест. — Если желаете, пройдите ко мне и засвидетельствуйте собственной палочкой подлинность оригинала этого документа.       — Всенепременно.       Сто двадцать пять взглядов напряжённо наблюдают за тем, как он пересекает зал, касаясь палочкой парящей в воздухе папки.       — Верифицио.       Мгновение спустя папка подсвечивается мягким изумрудным светом, указывающим на то, что перед нами подлинник. Мозер резко переводит палочку на недвижимого Хартманна, но я не позволяю ему исполнить задуманное, заключая канцлера в защитное поле.       — Какого чёрта вы делаете, Грин-де-Вальд? — злобно рявкает он, делая своей целью уже меня.       — А вы? — тихо интересуюсь я.       Наши взгляды скрещиваются сталью остро заточенных шпаг.       — Три года назад моя племянница Брунгильда скончалась из-за призрачного вертиго, — Мозер с трудом проталкивает сквозь горло слова, продолжая крепко сжимать палочку подрагивающей рукой. — Так нам сказали.       — Но вам солгали.       Призрачное вертиго — редкая, но всё же вполне себе реальная причина стремительного летального исхода. Некоторые враждебно настроенные призраки, как правило, неупокоенные или неотомщённые, похищают живых в своё измерение, буквально вытряхивая из них душу. По ощущениям это похоже на нахождение в эпицентре урагана, потому и вертиго. Я знаю это, потому что сам в шестилетнем возрасте стал жертвой этой забавы, но выжил благодаря передающемуся в роду Грин-де-Вальдов через три поколения дару взаимодействия с потусторонним миром. У него два аспекта: общение с мертвецами и стихийные видения, как прошлого, так и будущего, зачастую олицетворяющие собой чью-то погибель. Внешне эта особенность проявилась в гетерохромии. Внутренне постоянное соседство со смертью во многом сделало меня тем, кто я есть. Я склонен считать это генетическое наследие скорее проклятием, нежели даром, однако и от проклятий бывает польза. Полгода назад именно призрак, сам того не желая, навёл меня на след «Ордена Священного Огня».       — Ей было всего пять лет.       Быть может, я патологически циничен, однако оценочная стоимость детской жизни всегда казалась мне завышенной. Чем жизнь пятилетней девочки ценнее жизни двадцатипятилетней женщины? Если отбросить сантименты и рассуждать сугубо прагматически, то зрелый и состоявшийся член социума занимает в нём более важное место, нежели дети. Взрослый человек платит налоги, выполняет работу, у него множество родственных и дружеских связей, следовательно, его потеря отразится на гораздо большем количестве людей. Я не утверждаю, что жизнь любого взрослого по умолчанию ценнее, чем жизнь любого ребёнка. Однако обратное мнение постулируется столь часто, что уже набило мне оскомину своей предвзятостью.       — Опустите палочку, Готфрид, — впервые обращаюсь я по имени к своему извечному оппоненту. Вернее, впервые я делаю это без издёвки. — Мне бы не хотелось причинять вам боль. Сегодня её достаточно собралось в этих стенах. Для всех, кроме господина канцлера. И я полагаю своим гражданским долгом это исправить. Смерть будет слишком милосердной формой возмездия для него и ему подобных предателей магического племени. Проблема в том, что предатели пустили цепкие корни по всей системе. Будьте уверены, что вскоре коллеги Хартманна попытаются возвысить его до статуса жертвы.       Мозер медленно опускает палочку, потирая придавленную очками переносицу.       — Как после такого скандала можно объявить его жертвой?       — Жертвенность, герр Мозер, как и все остальные оценочные категории, в глазах смотрящего.       Я призываю к себе длинный пергаментный свиток, на котором самопишущее перо по-прежнему ведёт подробный протокол заседания. Все четыре двери зала одновременно распахиваются, являя взорам собравшихся группу из дюжины сотрудников магического парламента, облачённых в светло-серые мантии. Менталисты. Как прозаично.       — Прежде чем вы погрузите нас в спячку и сотрёте нам память, позвольте кое-что уточнить, — обращаюсь к ним я, не нуждаясь, впрочем, в чьём-либо разрешении на пользование собственным речевым аппаратом. — Вы можете зачистить мозги ста двадцати пяти людям, верно. Вам не впервой. Но что насчёт ста двадцати пяти миллионов? Приблизительно, разумеется.       — О чём вы говорите? — хмурит соболиные брови сухопарая волшебница в сером, взмахом руки призывая сослуживцев повременить с активными действиями.       — О великой силе печатного слова, — торжествующе проясняю я. — Видите ли, протокол всего этого заседания с самого начала транслируется в редакции всех крупных европейских газет.       — Вы блефуете, Грин-де-Вальд.       — Блеф — это тактика, к которой прибегают при недостатке правды. У меня же оной в избытке.       Смятение в стане менталистов сменяется приказом проверить моё заявление. Один из них покидает зал, остальные же остаются нас сторожить будто преступников, каковыми они сами являются. Я создаю себе стул и занимаю наблюдательную позицию, раскуривая трубку вопреки запрету на курение. Обманывать свой электорат тоже строго воспрещено, ну и как здесь соблюдали эту юридическую и этическую норму?       — Вы не имеете права стирать нам память, Агата! — обращается к главной менталистке представительница партии, борющейся за охрану магической флоры и фауны.       — Ты плохо знаешь наши законы, Вильгельмина, — сурово отрезает та. — Параграф четыре положения Статута о Секретности, пункт два «а» чёрным по белому уполномочивает меня на подобные меры.       — Возмутительно!       — Это покушение на неприкосновенность наших фундаментальных свобод!       Я выдыхаю морских драконов из плотного белого дыма, грациозно фланирующих под потолком, внимательно прислушиваясь к шуму нарастающего недовольства. Индивидуальные проблески гражданской сознательности в дремучих сумерках массового патернализма радуют мой слух, но пока это просто буря в стакане.       — Фрау Штерн, — возвращается в зал уходивший менталист, протягивая ей свежие номера «Дунайского Глашатая». — Он не солгал. Перед зданием парламента уже собралась толпа.       — Что ж, — пролистав газету, поджимает губы Агата Штерн, поднимая на меня взгляд. — В таком случае я вынуждена арестовать вас за разглашение государственной тайны, Геллерт Грин-де-Вальд.       — Какого именно государства, фрау Штерн? — спрятав трубку, весело уточняю я, медленно поднимая руки за голову в щедром жесте добровольной капитуляции. — В столь вероломно разглашённом мною документе фигурирует целых семнадцать стран.       — Верховный Суд разберётся.       — Ваша слепая вера в наше правосудие вызывает у меня изжогу.       — Это естественно для преступников.       — Преступать «закон», — кривлюсь я, выплёвывая это слово будто ругательство, — провозглашающий постепенное уничтожение магов как вида — это инстинкт самосохранения. Нарекать его преступным — это низкопробный абсурд.       Я не оказываю никакого сопротивления аресту, ибо тюремное заключение — одна из допустимых вариаций моего плана. В свете обнародованных фактов моё нахождение за решёткой будет выглядеть политическим мученичеством. А мученичество, как известно, неотъемлемый компонент культа.       Менталисты с радостью избежали бы публичной огласки, но на территории Магического Парламента действует запрет на трансгрессию, и посему моим конвоирами приходится выводить меня под прицелом палочек на глазах у возбуждённой толпы.       — Герр Грин-де-Вальд, вам есть, что добавить к ранее сказанному? — интересуется один из множества газетных корреспондентов, прибывших в горячую новостную точку.       — Только одно, — не сбавляя ход, отзываюсь я. — Если подобное посягательство на свободы магического сословия не заставит его сбросить с себя ржавые оковы магловского гнёта и начать действовать… Значит, маги не заслуживают этой свободы.