Брать чужое - нехорошо

— Брать чужое — нехорошо, — отчеканила Гермиона, всплывая откуда-то из-за угла. Том лишь фыркнул, не сбавляя темпа, продолжив шагать. Гермиона готова была лопнуть от возмущения, потому что мальчик в руках жонглировал двумя спелыми зелеными яблоками, ловко перехватывая их руками. Она не сводила взгляда с фруктов, подлетающих вверх, словно если на них смотреть, украденное волшебным образом прирастет к ветви. Тома это ни капли не смущало, а даже наоборот забавляло — Гермиона взглядом просверлила в нем большую дыру. Том не любил, когда ему указывали, что можно, а что нельзя, предпочитая выбирать это самому. У соседнего частного участка росла прелестная яблоня, с крупными, сочными плодами, а Тому как раз сегодня было скучно. Просто скучно, и неважно, что Гермиона была категорически против. Неважно, что она шла рядом, пытаясь разбудить его совесть. А была ли она у него? Том подкинул яблоко вверх и поймал, в очередной раз крепко сжав его в руке. На молчаливый вопрос «будешь?» Гермиона сложила руки на груди и показала своё недовольство. Его привычка получать то, что захочется, выводила Гермиону из себя. *** Том удивленно приподнял брови, косясь на пушистый комочек в ее руках. Приглушенное мяуканье раздавалось с её рук, а клубок шерсти неугомонно пытался залезть на плечо Гермионы. Приплюснутая мордочка, худенькое тельце, и ярко-рыжая шерсть — Том еще не видел в своей жизни кота беспомощней и ущербней. Животное пыталось играть с кудрявыми волнами, что раздражало Тома куда больше, чем какой-то надоедливый рыжий цвет шерсти. В конце концов, только Том мог безнаказанно дотрагиваться до Гермионы, вот только коту это сошло сразу, потому что девочка одаривала его теплой улыбкой, покачивая в руках как младенца. Том почувствовал себя настолько преданным и оскорбленным, что едва ли не фыркнул. — Зачем ты его трогаешь? Может быть, он заразный, — мальчик решил оправдать свою неприязнь к коту отвращением. — Ничего он не заразный. У него нет семьи. Нужно же кому-то о нем заботиться, — прошептала Гермиона, разглядывая янтарные глаза котенка. Они бегали из стороны в сторону, словно зверек потерял ориентацию в пространстве. Его хвост распушился, придавая ему важный вид, хотя даже это не могло сделать кота симпатичней. Кривые задние лапы были вымазаны чем-то пахнущим подозрительно ужасно, а шерсть свалялась на животе и шее. Кажется, такое существо вызовет симпатию только у слепого. — Он такой некрасивый. Том сказал это так, как он привык говорить. Прямо. Четко. Так, словно его вердикт решающий. Так, словно и нет другого определения. — Разве это важно? — Гермиона подняла на него взгляд, и сдвинула брови к переносице. Том вздрогнул. В который раз. Эта девочка… Такая странная. Тома всегда боялись. Избегали, обходили стороной, уважали, конечно, но только из-за страха быть побитыми на следующий день. Разве кто-то смел ему возражать? Находились ли смельчаки, способные возразить и противостоять Тому? Таких не было. Никогда не было. Лишь глупцы, которые потом карались за собственную идиотскую храбрость. Гермиона была не такой. Совсем не такой. Пылающие глаза и взлохмаченные кудри, строгий взгляд и идеально выглаженное платье. Не боялась возразить. Не боялась возразить и не видела в нем опасность. Наверное, поэтому они и стали так важны друг другу. Почему-то Тома охватило ощущение, что кот заменит Гермионе его самого. Ощущение, что Тома как мусор выкинут и заменят чем-нибудь новым. И противиться этому ощущению было крайне сложно. На Тома нахлынула усталость и нежелание отпускать. Словно сейчас девочка убежит вместе с рыжим комком и никогда не вспомнит про друга. Как же это пугало. Ревность растеклась по венам, отравляя собою кровь. Том потупил взгляд, уставившись на носки ботинок и засунув руки в карманы старой жилетки. Внезапно что-то коснулось его груди. Гермиона подступила на шаг и вытянула руки с котенком так, что животное находилось у сердца Тома. Тот вздрогнул в который раз и уставился в большие, как два драгоценных камня, глаза. Оба моргнули раза два, и у обоих на лице был замечен скептицизм. Оба сощурили глаза, но отстраниться не давала Гермиона, ворвавшаяся в личное пространство и Тома, и кота. — Да ладно тебе, он довольно миленький, — с улыбкой на лице, встряхнув головой, проговорила Гермиона. — Вот именно. Я вполне себе миловидный, — Том победоносно посмотрел на кота, а затем на девочку, улыбка которой мгновенно слезла с лица. — Это я коту, — стараясь не зацикливаться на этом, она тут же вымолвила: — Наверное, назову его Живоглот. Как думаешь, подходит? Тому хотелось немедленно отстраниться, чтобы рыжие куски шерсти не остались на жилете, но Гермиона бы обиделась, поэтому пришлось продолжать невозмутимо стоять. — Я… Договорить он не успел, так как кот, не церемонясь, запрыгнул на его плечо. Том пошатнулся от контакта со зверем, но ничего сделать не успел, потому что взгляд наткнулся на счастливую Гермиону. На счастливую и крайне довольную, и тогда Том понял — сиди на нем сейчас хоть сто рыжих, плохо пахнущих котов, он бы не шевелился и спокойно стоял, — просто потому что ради этого ее взгляда, можно было кинуться в рыжее море. — Живоглот. Совершенно точно Живоглот, — на последнем слове ее голос слегка дрогнул, потому что кот боязливо потерся об щеку мальчика. *** — Том! Сегодня небо было просто потрясающе красиво. Облака — пушистые и огромные, медленно плыли по небу, отражая свет едва взошедшего солнца. Ярко-розовая полоса рассекала небо на две части, а на парк и асфальтовую дорожку падал тёплый свет. Небо переливалось десятками цветов, медленно выходя из сна. Птицы несмело начинали петь, а в городе понемногу просыпалась жизнь. Тихое щебетание прерывал только стук маленьких каблуков по дорожке. Глупо, наверное, было пытаться перепрыгивать по два шага за раз, но Гермионе это было не важно, потому что сейчас больше всего на свете она хотела оказаться рядом с ним. Над городом витала легкая дымка, которая слегка освежала легкие после душной комнаты. Гермиона была уже практически у забора, когда ее нога внезапно зацепилась за какую-то кочку, и сама девочка полетела вниз. Успев подставить руки, ей удалось избежать травмы головы и груди, однако весь удар пришелся на оголенную коленку. Грейнджер уже трижды пожалела, что неслась, стараясь обогнать ветер, потому что теперь коленку украсила красная ссадина. Отряхнув пыль с колена, Гермиона встала и начала вглядываться через решетку в сад. Их дерево невозмутимо возвышалось над решеткой, покачивая ветвями от порывов теплого ветра. Том в этот раз предпочел сидеть на лавке, вновь полностью погруженный в мир книги. Окликать его второй раз не пришлось — он тут же захлопнул чтиво и направился к забору. Ждать не было смысла и Гермиона, хорошенько разбежавшись, запрыгнула на дерево и, уцепившись за ветку руками, подтянула себя, перелезая через забор. Том, не успев подойти к забору, молча кивнул ей издалека, слегка нахмуриваясь от лезущих в глаза собственных волос. Гермиона тут же спрыгнула с обратной стороны и молнией понеслась к Тому. Немного опешив, тот не успел увернуться, и в конечном итоге оба валялись на земле. Гермиона заключила его в ловушку, обняв руками так сильно, что из-под них был слышен хруст рёбер. Том с легкостью перенес вес на руки, нависнув над почему-то плачущей Гермионой. Её руки разжались, медленно опускаясь на траву, а из горла начали вырываться всхлипы. Том сел напротив, недоумевая, почему они сидят на земле и почему она плачет. — Родители… Мама, папа… С-сказали, что мы, — каждое слово прерывалось новым всхлипом и новой волной слёз, — Что мы должны уехать отсюда. — Я… Я думала они шутят, но они собрали чемоданы. Я… Не знаю что делать. Она зарылась руками в волосы, крепко сжав виски, в неверии рассматривая крохотного жучка на траве. Том сидел и просто не понимал, что происходит. На его лице застыло безразличное выражение — хотя сам он вообще не понимал что к чему. Её сумбурная, невнятная речь или её дрожащие руки, или ее огромные карие глаза. Он ничегошеньки не понимал. Рука потянулась в карман, достав оттуда небольшой пластырь. Гермиона закрыла ладонями покрасневшее лицо, и лишь вздрогнула, сквозь расставленные пальцы смотря на то, как Том аккуратно клеет на ее коленку пластырь. Крови почти не было — да и вообще, ранка была пустяковой, не заслуживающей внимания. Тома это как-то странно успокаивало, её рыдание на миг прекратились, а дрожь перестала сотрясать всё тело. Внутри Том понимал, что-то идет не по плану, разваливаясь и рушась как карточный домик, но мальчик осознавал это настолько отдаленно, словно это звучало за тысячу стен. Мгновение и ее голова на его коленях. Она смотрит, не отрываясь глядит в чистое небо. Ярко-розовое с переливами в фиолетовый и оранжевый. Руки замком на груди, губы слегка приоткрыты. — Мы что-нибудь придумаем. Ему так нравится, как в её глазах отражаются зеленые листочки и мягкие облака. Так нравится, что вместо того, чтобы смотреть на небо, он смотрит в ее глаза. Потому что его небо живет именно в них. *** Хлопок. И тебя больше нет. Всего какая-то доля секунды и ты не существуешь. Тебя нет. Просто нет. Ты больше не дышишь. Не моргаешь. Не смеешься и не плачешь. И тебе глубоко плевать, что о тебе думают другие. Плевать на всё. Наверное, у каждого человека в жизни был период, когда он жутко боялся смерти. Кто-то в раннем детстве боялся зловещих теней, кто-то в молодости страшился будущего, кто-то уже перед самым концом задумывался о ней. Но о ней думали все. Все дети, наверное, боялись смерти. Хотя, как можно бояться того, чего не слишком понимаешь? Чьи-то родители объясняли главный закон природы на хомячках, чьи-то на бабушках и дедушках, ну, а кто-то и вовсе не хотел волновать свое чадо такими глубокими мыслями. Конечно, Гермиона знала что такое смерть, знала цену времени, знала об окружающей опасности, но… Как и все дети не понимала, что никто не был от этого застрахован. Ты просто не знаешь, что может случиться завтра. А Гермиона как раз таки знала, что завтра встанет, позавтракает овсяной кашей, выпьет чай с мятой, лениво оденется и сразу же побежит к Тому. Как ритуал. Неизменно одинаковый, без которого жизнь кажется неполной. Ей казалось, ничего никогда не изменится — по утрам она продолжит завтракать кашей и чаем, а затем со всех ног мчаться к Тому. Просто потому что — что может измениться? Разве что, вкус каши? Ее пугали эти люди, они сновали по дому, суетливо копошась в вещах и рыская непонятно что. Ей было попросту страшно. Она дрожала так сильно, что услышать стук зубов друг об друга можно было и соседней комнаты. Кто-то небрежно накинул ей на плечи плед, но даже колючая шерстяная ткань не могла её хоть немного согреть. Все произошло слишком быстро — крик, вспышка, грохот, ее крик, обеспокоенные соседи и люди в полицейских костюмах. В доме до сих пор пахло свежей выпечкой и мамиными духами, которые она пару раз брала без спроса. Стены родного дома сомкнулись вокруг нее, сужаясь всё больше и больше, отчего у девочки в приступе клаустрофобии закружилась голова. На виски давила свинцовая плитка, перед глазами то и дело появлялись темные пятна. Слез не было, не было и крика. Только… Больно. Она помнит, что было больно. Чьи-то руки мягко легли ей на плечи и подтолкнули к выходу. Гермиона как загипнотизированная шла к двери, машинально переставляя ногами. Всё плыло. Плыло перед глазами, смешиваясь в единый сгусток, скатываясь в громадный ком, который, кажется, застрял у нее в горле. Из-под дивана послышалось дикое шипение. Шерсть на спине у рыжего котенка встала дыбом, а хвост враждебно приподнялся. Кота выдавали уши, которые он в страхе прижал к голове. Что-то заставило Гермиону пройти два метра и взять на руки рыжую тушку. Кот сразу же успокоился, удобно устроившись на руках хозяйки. Гермиона пустым взглядом смотрела в одну точку, толком не осознавая, что сейчас происходит. Чьи-то руки вновь аккуратно подтолкнули ее к двери, но уже настойчивее, а затем кто-то взял её маленькую ручку в свою. Гермиона не нашла в себе силы поднять взгляд вверх — она даже не поняла, что ей нужно говорить. Она ничего не понимала. *** Сейчас Тому было страшно. Поистине страшно, потому что его Гермиона не появлялась у забора вот уже два дня. Том каждые полчаса проверял — но тонкого силуэта поблизости не было. Поначалу он слегка волновался, убеждая себя тем, что она просто занята и обязательно появится завтра. Так прошла неделя. Нестерпимая неделя. Бесконечная серая неделя, в которую он даже ночью сидел на дереве, выискивая её взглядом. Понимал — что это бесполезно, но сердце, при одной только мысли, что она и вправду уехала, пропускало удар. Он не находил себе места, и его не могло успокоить даже привычный шелест листьев. В итоге, он понял, что жить без Гермионы тоже самое, что и тыкать палкой в песок. Глупо и скучно. И дело было даже не в книгах, которые она частенько ему приносила. Без неё Том чувствовал себя ненастоящим. Неживым. Словно кто-то по хитрому замыслу соскреб все яркие цвета с жизненной палитры. И если сначала можно было вытерпеть банальную скуку, то терпеть чуть ли не ломку из-за нее было невыносимо. Том был на нервах, чем отпугивал других детей. Шарахались от него сейчас куда чаще чем обычно. Хотя, в какой-то степени это было даже плюсом. Сегодня на завтрак каша. Отвратительная овсяная каша, приготовленная обиженной жизнью старой, толстой поварихой. Вязкая, густая и с мерзкими комочками. Его сейчас стошнит. Том ложкой подчерпнул немного каши, а затем перевернув столовый прибор, скинул кашу обратно. Точнее, попытался. Липкая жидкость не спешила сползать с металла, только лишь по капле попадая в тарелку. В чашке было налито то ли какао, то ли чай с молоком, то ли еще какая-то белая жидкость. Столовая была одним из самых шумных мест, где собирались и воспитатели, и дети. Ужасное место, с обшарпанными стенами, слезшей штукатуркой и стертым полом. Потолок и вовсе был местами покрыт паутиной и плесенью. Том не доел, а просто встал и поплелся на математику. Скучно, боги, как же скучно. Тому все предметы давались легко. Настолько легко, что он предпочитал их не делать, а либо заставлять других, либо как-то самому выкручиваться из ситуации на уроке. О, с интеллектом Тома, можно предположить, что он круглый отличник, но это было совсем не так. Тома недолюбливали не только дети, но еще и учителя. Намеренно занижали оценки и откровенно боялись его. Тома это никак не волновало. Желания быть лучшим в стаде баранов не гложило его совершенно. Том устало выдохнул и прикрыл рукой глаза. Очередные элементарные задачки, на решение которых у класса уходит весь урок, а у Тома пять секунд в уме. Расшатанные парты, скрипучие стулья, старые, прогрызенные молью занавески — весь кабинет так и сочился мраком и унынием. Также как и голос миссис Пэриш. Еще немного и Том уснет, хотя, этого даже никто не заметит, потому что Риддла отсадили на самую дальнюю парту. Робкий стук в дверь и на пороге появляются Миссис Коул и какая-то девчонка. Том вообще туда не смотрел, узнав о новой ученице только по пробежавшему по классу шепоту. — Внимание, класс, наша новая ученица Гермиона Грейнджер, — Коул говорила загробным голосом с хрипотцой, в котором можно было услышать сочувствующие нотки. У Тома в груди все сжалось. Сжалось как скомканный клочок бумаги, который он сейчас сжимал в кулаке. Грейнджер. Его Грейнджер. Здесь. Шумный вдох через ноздри и такой же шумный выдох ртом. Том с силой закусил губу, всматриваясь в знакомую фигуру. Маленькую, хрупкую фигурку, которой, судя по опущенным глазам и сжатым в кулачки рукам, хотелось провалиться сквозь землю. Отдаленно прозвучало предложение сесть за любое свободное место и… Она идет. К нему. Не видит. Ни черта не видит перед собой, заслонившись гривой волос. Том еще никогда не видел её такой… Печальной. Словно она не пылает. Не пылает и не мерцает, так как умеет только она. Все взгляды устремлены на нее, но девочка садится на первое попавшееся место. Затем вновь Пэриш начала что-то бубнить, скребя мелом по доске. Как только тихое бормотание прервал оглушительный звонок, Том сразу же метнулся к ее столу. Схватил ее за руку, оттащив в дальний уголок класса, взглядом отгоняя всех желающих познакомиться. Его Гермиона. Его маленькая, ласковая, наивная Гермиона. У Тома в груди словно разжался стальной кулак, настолько большое облегчение он почувствовал. Все не медля покинули кабинет, включая ворчливую Пэриш. Гермиона словно в замедленной съемке подняла на него глаза и… Застыла. Застыла, не веря, что это он. Сумела только дважды хлопнуть глазами, а затем просто кинулась ему на шею. — Всё будет хорошо, ладно? Тебя никто не обидит. Никто, слышишь? Рукой поглаживая ее по голове, он пытался не задушить ее в объятии. Потому что организм давно требовал этого запаха. Наверное, это все что он мог сказать. Большее Том просто не смог из себя выдавить. Родное тело, которое он прижимал к своей груди, было настолько теплым, что чувствовал исходящие от неё волны жара. Том чувствовал, как быстро бьётся её сердце. Но ещё он чувствовал, как дико бьётся его. *** Жизнь в приюте была тяжелой. Поистине тяжелой. Не для маленьких плеч, на которые и взваливается вся эта грязь. Грязь и уныние. Нехватка любви. Здесь каждый был одинаковый. Такие же безликие куклы, все на одно лицо. Для воспитателей эти дети были как скот — покормить, выгулять, если что, ударить хлыстом. Детей никто не воспринимал как людей. А дети и не пытались возражать. В приюте уже давно установилась определенная иерархия, главой которой был хозяин приюта, затем воспитатели и учителя, а затем дети. Логично, не правда ли? Вот только эти группы старались максимально избегать друг друга, хотя это противоречило их работе. Тома почему-то не относили ни к какой группе. Его не могли принять дети, его не могли принять и учителя. Гермиона, всегда привыкшая проживать свой день одинаково прекрасно, не могла сразу привыкнуть. Не сказать, что она была ходячим мертвецом, не отвечающим даже легким кивком на фразы. Она просто стала замкнутой. Замкнутой и пугливой. Том впервые в жизни ощущал себя более чем неплохо. Его Гермиона теперь была всегда рядом, начиная от завтрака, и заканчивая глубокой ночью В коридоре раздался тихий скрип шагов по полу. Дощечка предательски заскрипела, слегка прогнувшись. Том чуть ли не выругался, когда под ногой, которую он поставил уже на вторую половицу, еще громче заскрипел пол. Идти вслепую оказалось непростым испытанием, учитывая то, что Том привык к бледному лунному свету. До серой двери на противоположной стороне приюта удалось дойти без приключений. Том приоткрыл дверь, заглядывая в комнату, освещенную только теплым светом лампы. Гермиона сидела спиной к нему, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Сердце Тома сделало кульбит, замечая, как тонкая ручка тянется к книге. К книге, которую она привезла из дома. Гермиона что-то тихо мычала себе под нос, напевая какую-то колыбельную. Нежный голосок наполнил пустую серую комнату, с кроватью, шкафом и парой ящиков. Том подошел как можно тише, аккуратно кладя руку на ее плечо. Гермиона вздрогнула и мгновенно обернулась, но заметив Тома, вновь расслабилась. Он присел рядом с девочкой, поджавшей ноги груди. Ее голова покоилась на своем колене, на том самом, которое она так глупо разбила. Она ничего не говорила. Он ничего не говорил. Она пела. А он слушал, как она поет. Тихо, так тихо, и такую родную мелодию. Никто никогда не пел ему колыбельных. Но эту он так отчетливо помнил. Помнил так хорошо, что мог подхватить слова, вот только он никогда их не слышал. Том задрожал от внезапного ветра. И от мелодии. Такой родной и теплой, успокаивающей и мягкой, словно говорящей: всё будет хорошо. Гермиона уже почти шептала слова, роняя слезы на раненую коленку. Том не смог сдержаться и аккуратно приобнял её за плечи, притягивая к себе. Гермиона обняла его, всё ещё тихо-тихо нашептывая слова. Что-то про светлую, тихую ночку. Эта ночь была другой. Темной, безликой. Поглощающей. Мерцающие звезды, которых в реальности было не видно из-за нависших туч. Тонкие лучи лунного света иногда всё-таки проникали через окно. Том очень плохо помнил, как её рыдания стихли, а его голова медленно наклонилась к плечу.