Брать чужое - нехорошо

— Тш-ш-ш, здесь тебя никто не тронет. Гермиона сидела на ступеньках, слегка покачивая в руках рыжего кота. Ледяной осенний ветер простреливал мышцы, отчего их сводило краткой судорогой. Листья постепенно опадали, небо с каждым днем становилось все темнее и мрачнее, словно нагнетая на и без того продрогший город. Солнечные лучи тускнели, оранжевых оттенков становилось все меньше и меньше. Природа медленно засыпала, чего нельзя было сказать о брыкавшемся в детских руках коте. Зверек никак не мог усидеть на одном месте, постоянно дергая лапами или вращая головой. Рыжий, непримечательный на вид кот, отчаянно барахтался в руках хозяйки, крепко прижимавшей его к груди. Гермиона знала — насколько несправедлива жизнь и знала, насколько она сложна для нижнего слоя. У нее был выбор — остаться с другими беззаботными детьми, или же продолжить дружить с Томом, тем самым затягивая себя на дно. Совесть и сердце единогласно вскричали да, но благоразумие в сознании зашевелилось крохотным червячком. Гермиона ощущала себя одинокой. По-настоящему одинокой, а если бы не Том, она бы вовсе сошла с ума. Глупые насмешки, преследовавшие ее в Лондоне, вернулись в двойном размере здесь, где защитить ее было некому. Кроме Тома, конечно же. Они предпочитали не попадаться другим детям на глаза. Жизнь в тени, под деревом или на нем, вот то, что их полностью устраивало. Игнорировать все шутки и все издевательства так усердно, что скоро они прекратятся — это и был ее план. Но они не прекратились. Наоборот, усилились. Задеть «малышку Грейнджер» стало самым уважаемым достижением. Гермиона не лезла за словом в карман. Но никогда им не отвечала, предпочитая молча проглотить обиду и перешагивать через себя. Этому ее научили родители. Родители, которых она медленно начинала ненавидеть. Гермионе вообще было чуждо такое чувство, как ненависть. Она испытывала только сострадание ко всем живым существам. А после потери родителей… У нее был только Том. Он был с ней всегда — в независимости хотела она того или нет. И что-то медленно, практически неощутимо капало ей на мозг, что-то, что нашептывало о вине родителей. Потому что бросили. Потому что оставили её одну вместе с кровожадным миром и злыми детьми. Том аккуратно, словно дергая за ниточки, переставлял роли местами. Гермиону опускали так низко, ее так принижали другие сироты, что ей было трудно выходить из комнаты одной. Трудно и банально страшно. Пока не вмешался Том. Просто резко перечеркнул все издевательства. Защитил ее ото всех, одним лишь взглядом. И тогда все перестали. Перестали вымещать свою злость и боль на ней. И дети просто не замечали ее. Так было проще. Проще для всех. *** — Уродливый кот! — по двору разнёсся звонкий смех. Кто-то подхватил и теперь уже во всем дворе можно было услышать противный гогот небольшой мальчишеской шайки. — Криволапое чудовище! Вновь смех, и пальцы, направленные на съежившийся рыжий комок. Кот отступал назад, громко шипя на обидчиков. Что-то подобно искре пронеслось по двору, мелькнув почти на секунду. Гермиона почти летела на жалобное мяуканье своего кота, оставив даже открытую книгу на лавке. Животное окружили высокие силуэты, скалившиеся подобно диким волкам. Гермиона протиснулась сквозь толпу, широко разводя руки. Девочка была напугана даже больше кота, но не могла поддать виду. Дети вновь что-то выкрикивали в адрес питомца, и на сей раз что-то более оригинальное, что было неудивительно — в этот раз ее решила дразнить шайка постарше. — Глупая Грейнджер, такая же страшная как её кот! Гермиона почувствовала укол обиды, но уже за кота, а затем жгучую ненависть, разлившуюся по венам так быстро, что она не заметила, как страх сменился решимостью. Споткнувшись, она упала на колени, загораживая кота, и смотя на своих обидчиков снизу вверх. — У тебя. Уродливый. Кот. Удар. Пощечина. Гермиона вскакивает и со всей силы бьет по чужой щеке. На бледной щеке остается красный след от руки, а в ушах проигрывается тот шлепок, с которым раздался удар. Кто-то из шайки медленно пятится назад. Гермиона не успевает захлопнуть рот, прежде чем из него вырывается: — Замолчи! Немедленно замолчи! Ты в тысячу раз хуже него, самовлюбленный придурок! Мальчик как ошпаренный отшатывается назад, слегка качнувшись в сторону. Его зрачки расширены, а рот приоткрыт, словно он хотел что-то ей ответить. Дети разбегаются, и мчатся в разные стороны, трусливо поджав хвосты. Гермиона тяжело дышит, ощущая только першащее горло и то, как об ее ноги трется что-то мягкое. *** Тому было холодно. Жутко и до костей. Весь мир отторгал его. Вышвыривал сразу, стоило Тому только попытаться. Он с завистью наблюдал за весёлой игрой детей. Наблюдал за улыбками, за шутками. Ему было холодно, потому что никто никогда не показывал ему — что значит любить. Каково это — вместе собираться за обеденным столом. Желать кому-то спокойной ночи, крепко и изо всех сил обнимать кого-то. Говорить «я тебя люблю» Ему было холодно, но это было пока не появилась она. Ярко вспыхнула, словно метеорит, упав так внезапно, и в тот самый момент, что он попросту растерялся. Она стала его маленьким солнышком, его крохотным огоньком. Она стала его. Тишину прервали тихие шаги. Совсем легкие и невесомые, словно касание ветра. Гермиона поежилась — в открытое нараспашку окно дул холодный воздух, снежинками разлетаясь по комнате. Метель бушевала где-то за пределами приюта, поэтому холода девочка не чувствовала. Или её метель была внутри. Вполне логично, когда дверь отворилась, окно с громким стуком захлопнулось, заставив вздрогнуть маленькие детские плечи. Гермиона уже давно не пугалась — Том приходил каждую ночь и оставался до утра, а затем незаметно убегал в свою комнату, чтобы его не заметила рано встающая миссис Коул. Том плюхнулся на кровать, пробурчав что-то про ее неосмотрительность. Гермиона бы нисколько не удивилась, если бы не мерцающие огоньки в его руках. Девочка вскрикнула, отпрыгнув от него на полметра, распахивая свои и без того большие карие глаза. На секунду ей показалось — он держит в руках огонь, но это оказались просто маленькие светящиеся шарики. В кромешной тьме было сложно разглядеть на чем они крепились, но когда Том вытянул руку вперед, она сумела заметить ветвь ели. Небольшая веточка, с мягкими иголками и крохотной шишкой. На ветке переливались и вспыхивали маленькие оранжевые огоньки. Ей показалось, что это лампочки, но приглядевшись, она поняла, что это был самый настоящий огонь. Теперь она перевела взгляд на запыхавшегося Тома, на его покрытые снегом ресницы и милый румянец. Его лицо выражало что-то похожее на волнение, словно он беспокоился — понравиться ли ей подарок. — Снова? — только и сумела прошептать она. Огоньки грели и притягивали к себе взгляд, поочередно меняя цвет. В ее душе что-то вспорхнуло и перевернулось. — Да. В этот раз получилось получше. — Ты меня напугал. Гермиона знала об особенности Тома. Знала и о своих. Это было нечто странное. С ними всегда творились странные вещи, отчего другие дети избегали их еще больше. Том умел говорить со змеями. Это казалось бредом, но это было так — однажды он заставил небольшого ужика напасть на главного задиру. А Гермиона пару месяцев назад взобралась на дерево так высоко, что от испуга разжала руки и полетела с пяти метровой высоты. Полетела, а затем резко остановилась прямо у земли, не дотронувшись до травы даже ногой. Такое происходило с ней реже, чем с ним, поэтому можно было объяснить такую реакцию. Её глаза стали так похожи на горящие шарики, что Том невольно усмехнулся. Что-то общее эти два огонька имели между собой. — Тогда… Зачем? — она забавно встряхнула головой, придавая лицу строгий вид, но Том знал, это хороший знак. Гермиона делала так всегда, когда пыталась сдержать бушующие в сердце эмоции. Ее губа вечно подрагивала от нетерпения, а глаза прямо-таки искрились. Даже ярче, чем эти огоньки на ёлке. — Ты ведь… Любишь Рождество. Вот я и подумал… Он замялся. Он так мило и естественно запнулся, что из ее горла вырвался смешок. Один. А затем несколько. Из нее словно искорки посыпались смешки, плавно перерастающие в заливистый смех. На щеках появились маленькие морщинки, губы вытянулись в тонкую линию. Она вся заискрилась, загорелась — словно не было этих душащих, мучительных шести месяцев. Она смеялась так — как умеет только она. Том улыбнулся, вкладывая небольшую ветку с огоньками ей в руку. — Красиво… Кратко, но искренне. Ей перестало быть холодно. Просто миг — и она уже в самом теплом месте в мире. И неважно, что за окном снежная буря, что отопление работает отвратительно, что учителя в приюте излучают нечеловеческий холод. Неважно, потому что у неё тепло на сердце. Впервые за долгое время. *** Гермиона бегала по комнате, хватая все что попадется под руку. Книги, вещи, бумажки, порванные куски ткани, называемые одеждой, старую сломанную расческу — в общем, все, что попадало в ее поле зрения. Она была похожа на маленький ураган, бушующий в комнате с не менее разрушительной силой. В маленький, потрепанной рюкзак летело все без разбора, на который времени не было совсем. Гермиона вытирала слезы одной рукой и кидала вещи другой. Пару дней назад она решила прогуляться во дворе. После случая с Живоглотом и Томом дети ее не трогали, предпочитая обходить странную чудачку стороной. Как же она сейчас благодарила себя прежнюю, за то что решила прогуляться. Миссис Коул на входе в дом беседовала с молодой парой. Незнакомцы вглядывались в каждый уголок дома, презрительно оглядывая старые стены и стершийся пол. Это было нормально — порой кому-то везло, и какая-то семья забирала ребенка себе. В личном деле как Тома, так и Гермионы была крупная печать и плохая репутация обоих. Риддла за его нелюдимость. Гермиону за общение с ним. Но девочка услышала свою фамилию. «Все бумаги готовы, осталось только сообщить новость девочке» Миссис Коул нервно мяла краешек платья, в нетерпении взирая на недавно пришедших людей. Высокая, тонкая как спичка, с аккуратным пучком, в темно-болотном платье. Её улыбка была безумной Свихнувшаяся женщина «Мы заберем ее через пару дней» На пороге стояла женщина младше лет на пять, вцепившись в пиджак мужа. На ее лице то и дело проблескивала брезгливость, она морщила нос с горбинкой от запаха тины. «Надеюсь, вы смените ей имя? Как по мне, ее звучит ужасно» Миссис Коул едва не закатила глаза, вспомнив, имечко нелюбимой ученицы. «Гермиона… Да, пожалуй, стоит заменить на что-нибудь более романтичное… Как вам, к примеру, Кармелла?» Ее желание избавиться от надоедливого ребенка, делавшего наказания Риддла веселой и доброй игрой, было сильнее. Морщинистое лицо расплылось в мерзкой улыбке. Гермиона прижалась к стене, закусывая губу и тяжело дыша. Она старалась не выдать себя ни одним звуком или шорохом, но чем больше она вслушивалась в биение собственного сердца, тем громче становилось её дыхание. Пара вновь обсудила что-то с мадам, вот только Гермиона уже бежала по коридору, не видя перед собой ничего кроме своих слёз. Страх, что ее разлучат с Томом, сковывал все тело, но она продолжала бежать к его двери. Сейчас же вещи, которые она поначалу бережно укладывала в рюкзак, летели туда беспорядочно. Впрочем, особо вещей у нее и не было, все что было в ее доме до смерти родителей выкинули, а ей отдали лишь малую часть. Гермиона сажает в рюкзак котенка, бережно погладив мордочку. Затем она натягивает на себя два свитера, которые каким-то чудом сумела сохранить за два года. Этот день был выбран не случайно — предновогодняя и Рождественская суета отвлекала вечно бдительных учителей и надзирателей. Рождество учителя не воспринимали, как и большинство детей, ссылаясь на то, что нормального Рождества у них никогда не было. Знали ли они о нем вообще? А у Гермионы оно было. Целых восемь раз. Не считая двух в приюте, которые она считала обычным днями. Она как сейчас помнила запах маминой выпечки, горячего черного чая, вкус больших, ярких конфет, леденцы, отражающие сияние огромных люстр, свежий запах салатов и чуда. Именно его она ждала каждый год. И в этот раз ее желание было другим. Сбежать отсюда. Выбраться из клетки, сорвать с себя железные цепи, освободиться от контроля. 31 декабря на маленьком календарике, в котором на каждом дне, на протяжении года, она ставила маленький красный крестик. Это означало, что этот день прожит не так. Неправильно. Сейчас ненужная бумага полетела на пол, тогда как девочка вздрогнула от скрипа двери. Том пробрался почти бесшумно, прикрыв за собой дверь. На его плече болтался большой рюкзак, а на ногах были теплые ботинки Легкий кивок и… Окно. Небольшие стальные прутья находились слишком далеко друг от друга, что позволяло без усилий пролезть через них. Том открыл окно нараспашку, отчего снег влетел прямо в середину комнаты. Метель окутала город, словно кто-то встряхнул снежный хрустальный шар. Снежинки, одна за другой, усыпали пыльный ковер, заставив поблескивать его от лунного света. Помимо снега, дворик и дальнейшую дорогу застилала тьма. Редкие фонари почти не освещали улицу, а пара ламп на них и вовсе перегорела. Гермиона аккуратно пролазит через окно, а за ней вываливается Том, с легкостью приземляясь на землю. Снежная буря била в лицо снежным хлыстом, не давая рассмотреть даже кончик собственного носа. Снег залетал в глаза, рот, нос, уши, заполняя собой каждую клеточку. Гермиона жмурилась, шагая сквозь сугробы, крепко держась за холодную руку Тома — такую холодную, словно ее сейчас за собой вел снежный человек. Как только они обошли серое здание, Том рванул с места прямиком к их дереву, практически волоча за собой Гермиону. Та сумела споткнуться о сугроб и упасть на колени, но Риддл продолжал тащить её за собой. Гермиона почувствовала, как немеют руки и отказывают ноги, как сотни игл колют нос, и как снег попадает на оголенную кожу. Она боялась тьмы, в которую Том ее так усердно тащил. Гермиона и Том перелезли через забор с помощью дуба, и опустились на очищенную от снега дорожку. Асфальт слегка запорошило снегом, но по сравнению с двухметровыми сугробами по бокам, дорога казалась сущим пустяком. Том со всей силы сжал тонкую ручку, и побежал вперед, словно точно зная, куда идти. Гермиона лишь безвольно подчинялась, отдавая себя кромешной тьме. *** Зубы стучали друг об друга, но она этого не ощущала. Она вообще конечностей не чувствовала. Она вжала подбородок в ключицы и очень медленно переставляла ногами, едва ощущая замерзшие кончики пальцев. Щеки и скулы словно крепко сдавили рукой, руки сильно жгло, а тело, чтобы хоть как-то согреться, билось в дрожи. Чтобы окончательно не потерять нервные окончания, и чтобы хоть чуть-чуть ощутить движение, она закусила щеку. Том шел быстро, не отпуская ее руку, сворачивая в совершенно разном направлении. Гермиона так привыкла к его быстрому, размашистому шагу, что удивилась, когда он внезапно остановился. Том нахмурился, вглядываясь в бледное, как мел, лицо девочки. Она была похожа на кусочек льда, который уже был не в состоянии шевелиться. Гермиона опешила, когда ее шея, прикрытая только тонким воротником свитера, перестала ощущать жуткие порывы ветра. На шее болтался бесформенный шарф, закрывающий шею и грудную клетку от ветра. Она чуть ли не ударила Риддла, увидев, что он теперь был в водолазке и жилете, а значит никакой защиты от ледяного ветра у него не было. Гермиона хотела возразить, но открыть рот означало потратить драгоценное тепло, а лишние движение были бы бесполезны, так как переубедить Тома силой невозможно. Вскоре, через несколько минут они добрели до старого бара. Теплый свет исходил из витрин, в которых стояли различные праздничные наборы. Пышные ели, яркие украшения, елочные игрушки и еще огромная гора подарков. Было около полуночи, поэтому открытое заведение было редкостью. Они обошли уже около десятка зданий, но ни одно не работало, так как в такую зимнюю стужу люди предпочитали греться дома за чашечкой чая. Том толкнул дверь и едва ли не застонал от облегчения. Теплый воздух попал на лицо, а снег на голове, щеках и ресницах начал стремительно таять. — Вы что тут забыли? Д-дети? В такое время? — запинающимся голосом выпалил один из посетителей, хлопнув об стол кружкой с пивом. Гермиона сморщила носик от жуткого перегара, но смогла открыть глаза полностью, так как снег на ресницах превратился в воду. — Прошу прощения, сэр, мы с сестрой заблудились. Мы очень сильно замерзли. Вы позволите нам здесь остаться? Всего полчаса, всего лишь согреться. Кто, интересно, пустит в алкогольный бар двух заблудших детей, выглядевших так, словно они пережили всю зиму на улице. Но убедительный, в меру жалобный, вежливый тон Тома похоже сработал. Мужчина с округлым животом, неряшливой бородкой, за которой не ухаживали около месяца и кривыми желтыми зубами. Он задумался, демонстративно почесывая бороду, а затем разразился громким противным смехом. — Вы?! Чтобы дети в этом баре ночью? Проваливайте оба, к чертовой матери, проклятая детвора! Прозвучало не так уж и злобно, потому что в конце его язык заплелся и речь стала похожа на обычный набор согласных звуков. — Пойдем отсюда. Очевидно, в голове у Тома был план, и четкая карта города, ибо другой причины, чтобы так просто сдаться у него не было. — Постойте… Чей-то голос прозвучал слишком тихо, а музыка в баре еще больше заглушила хриплый баритон. Гермиона рефлекторно прочистила горло. Том резко обернулся и поймал на себе взгляд старого, на вид хиленького старика с длинной бородой. — Замерзли, говорите? *** Том сдержанно кивал и иногда улыбался на красочные и веселые рассказы старика. У того накопилось так много историй, анекдотов, забавных случаев и нелепиц в жизни — что уже час он без перерыва рассказывал их детям. Гермиона притихла за чашкой горячего шоколада, слушая истории и наслаждаясь уютом в баре. Они с Томом сидели на мягком диванчике, и за столом где их с любезностью накормил старец. Гермионе хотелось спать, но было невежливым отключаться от диалога, поэтому она всеми силами старалась разомкнуть веки. Которые стали слишком тяжелыми. У Тома был идеальный план — споить старика, украсть деньги и на них взять номер. Переждать хотя бы ночь. На утро они бы придумали как действовать дальше. — Приют Вула, говоришь? Человек в странной длинной мантии и забавной шляпе, которая отставала от моды лет на десять, задумчиво чесал бороду. Уже в который раз — пронеслось в голове у Риддла. Чай и немного печенья согрели их обоих, но дорога забрала все силы. Тому безумно хотелось спать. Но в отличии от Гермионы он не подавал виду. Том кивает, крепко сжимая чашку в руке. Керамика приятно греет ладонь. Он подносит лицо прямо под горячий пар, и наслаждается, как потоки горячего воздуха согревают лицо. — Не слишком ли далеко? Тому сейчас без разницы, они по ощущениям шли около часа, но за это время оба успели полностью продрогнуть. — Другой конец города, — продолжал старик. — Странно это всё. Детишки вроде вас обычно замерзают насмерть. Гермиона вздрогнула, отчего жидкость слегка выплеснулась из чашки на скатерть. Том невозмутимо всматривался в глаза старика. — Мы здесь не первые? Тома заинтересовала беседа, а потому кружку он отставил чуть дальше. Гермиона подвинулась ближе, сжав его ладонь. — Вы читаете газеты? Дети пропадают по всему городу и их находят в снегу. Немыслимо, вы так много прошли, не лишившись при этом конечностей! Милый мой мальчик, не замечал ли ты когда-нибудь, что вокруг тебя творятся странные вещи? А ты, девочка? Том слегка напрягся, неосознанно сжимая руку Гермионы. — Если они и были, что это означает? Риддл хотел чуть ли не выкрикнуть последнее на весь бар, но сдержался и выпалил шепотом. — Идемте со мной. Гермиона почти чуть не свалилась с лестницы, шагая по ступенькам. Они шли вместе со стариком на второй этаж, где-либо были в уединении парочки, либо отсыпались в хлам пьяные гости. — Вам стоит покрепче схватиться за плащ. Обещаю, путешествие будет не из приятных. Том недоверчиво взглянул на него, но прижал к себе Гермиону, взявшись за край мантии. Хлопок, и детей закружило в водовороте, свернуло в трубочку и вывернуло наизнанку. Том зачарованно смотрел на сменяющиеся картинки, на мелькающие перед глазами пейзажи. Всё это сливалось воедино, но взгляд притягивало. Гермиона сначала уткнулась в грудь Тома, на затем, заметив его восхищенный взгляд, сама начала разглядывать картинки. Ноги стукнулись об землю, а Тома с Гермионой отшатнуло в сторону. Они едва не упали, но сумели удержаться на ногах, схватившись за локти друг друга. Взгляду предстал еще один паб, вот только люди здесь были одеты куда страннее старика и были намного веселее. Музыка звучала из всех углов, кто-то активно танцевал, а всеобщий гул давал расслышать только обрывки фраз. В этом баре совсем по-другому пахло и здесь было гораздо теплее. — Вы немного особенные дети. Скажите, сколько вам лет? — Сегодня исполнилось одиннадцать. — Одиннадцать, — восторженно прошептала Гермиона, разглядывая огромную елку. Все было украшено ветками, шарами и мишурой, причем выглядело настолько празднично, что ее сердце невольно забилось быстрее. Ностальгия по прошлому. — Думаю, нет смысла ждать лета. Они в непонимании переглянулись, а мужчина загадочно улыбнулся. Голоса в баре стали громче, и Гермиона расслышала, как люди криками и смехом встретили новый, только что наставший год.