Очень сладкая вишня.

В Готэме никогда не было по-настоящему светло, но теперь казалось, что тьма поселилась здесь навсегда. Облака, густые и неподвижные, затянули небо серой пеленой. Вечный дождь. И всё же этот дождь, эта мрачная сырость казались уместными. Готэм словно обрел своё подлинное лицо. Здесь не было солнца, не было места для надежды. Вода, стекая с крыш, струями лилась на тротуары, забивая стоки, а вместе с этим уносила вниз мелкий мусор, мокрый пепел и остатки чьих-то жизней. Но хуже всего было то, что город молчал. Даже дождь, глухой и непрерывный, звучал как тиканье часов, отсчитывающее время до чего-то неизбежного. Кто-то тащил за собой тележку с остатками украденного продовольствия, кто-то сидел, ссутулившись, под козырьком разрушенного магазина, закрываясь от дождя куском картона. Лица обычных готэмитов были серыми, с пустыми глазами, в которых отражалась лишь бесконечная борьба за жизнь. А за рекой… В пригороде был такой же дождь. За рекой было так же «радужно». Эдвард Нигма осторожно шёл по длинному коридору особняка, держа в руках тяжёлый канделябр. Огонь свечей плясал, отбрасывая неустойчивые тени на стены, где давно осела пыль. Генератор снова вырубился, и теперь особняк очередной раз погрузился во тьму. Электричество исчезло в тот же день, когда город содрогнулся от взрывов. Генератор стал их единственным спасением, но он всё чаще выходил из строя. Эдвард стабильно починял его, чтоб не отвлекаться от исследований возможных вариантов пересечения реки. Со взрыва прошло 87 дней. Эдвард считал каждый из них, будто числа могли подарить хоть какой-то намёк на спокойствие. Особняк, хотя и оставался целым и невредимым, был неуклонно поглощён запустением. Слоёная пыль покрывала мебель, узоры на коврах исчезли под грязью, и даже воздух казался тяжёлым, застоявшимся. Везде, кроме двух мест – спальни Освальда, где обосновался Эдвард почти что сразу и организовал свой кабинет. И комната Мартина, где парень делал всё для своего комфорта. Наученный папочкой.

В особняке остались только трое: он, Мартин и Беатрис.

Освальд, Виктор и его свита уплыли в город почти три месяца назад. Их целью была Айви. Эдвард помнил этот день до мелочей: холодную воду реки, напряжённые лица и голос Освальда, полный уверенности, что они вернутся с победой. Но они не вернулись. Теперь их разделяла не только заминированная река, но и время. С каждым днём надежда становилась всё слабее, а особняк всё больше напоминал тюрьму. Эдвард остановился у двери комнаты Мартина и прислушался. Внутри было тихо. Мальчик, вероятно, спал, укрывшись в своём маленьком убежище. Эдвард не хотел будить его. Он был единственным, кто оставался здесь, кто всё ещё сохранял хрупкую нить человечности в этом мёртвом доме. Дойдя до конца коридора, он остановился перед огромным старинным зеркалом. Резная деревянная рама с орнаментом в виде запутавшихся виноградных лоз была покрыта слоем сероватой пыли, как и само зеркало. Эдвард посмотрел на себя. Лицо выглядело уставшим, с осунувшимися чертами, тёмные круги под глазами были слишком заметны даже в мягком свете свечей. Очки, покрытые мелкими пятнами, сидели неровно. Ткань халата Освальда, в котором он ходил в ночи, казалось, совсем утратила прежний лоск, а мелкие пятна на рукавах напоминали обо всех ночах, когда он чинил этот чёртов генератор. Он прищурился, чуть наклонив голову. — Вот ты какой, великий Загадочник, — пробормотал он, с кривой усмешкой глядя в отражение. Протянув свободную руку, он провёл пальцем по зеркалу, оставляя за собой ровную полосу на слое пыли. Его движения были простым импульсом. В центре своего отражения он нарисовал смайлик. Кривоватый, но от этого лишь более забавный. Эдвард хмыкнул, сделав шаг назад, чтобы взглянуть на свой шедевр. — Вот это и есть ты. Какая пыльная сатира. С этими словами он отвернулся от зеркала и зашагал дальше. Свет свечей освещал ему путь вниз по скрипучей лестнице. Внизу, у выхода, его ожидала небольшая тумба, на которой лежал старый дождевик. Эдвард поставил канделябр на ближайший край стола, нахлобучил дождевик на плечи, застегнул несколько кнопок и потянул за дверную ручку. Весь мир был окутан тяжёлыми тучами, дождь моросил по-готэмски мерзко. Эдвард медленно пробирался через мрак сада, обходя лужи и низкие ветки, которые цеплялись за его дождевик. Эдвард поднял капюшон, плотно натянув его, и направился к небольшому домику у края сада. Там стоял генератор. Добравшись до двери, он нащупал ручку, дёрнул её, и та, скрипнув, открылась. Внутри было холодно и сыро, воздух был пропитан запахами масла и ржавого металла. Эдвард достал из ящика масляную лампу, быстро поджёг фитиль и повесил её на крюк. Теплый, тусклый свет наполнил пространство, выхватывая из тьмы стены, заваленные инструментами, и массивный генератор посередине. Он склонился над генератором, внимательно изучая его повреждения. Слои масла и грязи покрывали детали, проводка от сырости стала хрупкой, а в топливной системе что-то забилось. Сняв верхнюю панель, Эдвард начал разбирать механизм, откидывая винты и шестерёнки на стол. Он зачистил окислившиеся контакты, заменил часть проводов, которые привёл в порядок заранее, и промыл забившийся топливный фильтр, стараясь не пролить горючую жидкость на пол. Через где-то минут двадцать он медленно собрал генератор обратно, подтянул крепления, сделал глубокий вдох и потянул за стартер. Генератор закашлялся, глухо гудя, но спустя мгновение заработал в привычном режиме. Эдвард выпрямился, смахнул пот со лба и кивнул самому себе, довольный своей работой. Эдвард уже собирался потушить лампу и направиться обратно в особняк, когда что-то заставило его замереть. Он повернулся, и в тусклом свете лампы увидел фигуру в дверном проёме. Сердце пропустило удар, и он едва не выронил лампу. — Чёрт! — выдохнул он, прижимая руку к груди. — Ты что, хочешь угробить меня, Беатрис? Девушка, стоявшая на пороге, тоже выглядела испуганной. Её лицо было наполовину скрыто тенью, но даже в этом свете Эдвард заметил, как она нервно теребит край своей кофты. Беатрис слегка кивнула ему головой, словно извиняясь. — Простите, мистер Нигма, — тихо сказала она. — Я не хотела вас напугать. Эдвард выдохнул и слегка поморщился, стряхивая остатки адреналина. Он поднял лампу повыше, чтобы лучше разглядеть гостью. — Почему ты не спишь? — спросил он, всё ещё с лёгким раздражением. Беатрис немного опустила голову, но её голос звучал спокойно. — Мартин только уснул, — ответила она. — Он долго ворочался. Мне захотелось пройтись немного, проветрить голову. А потом... я увидела свет и решила посмотреть, чем вы занимаетесь. Эдвард поднял бровь, её ответ застал его врасплох. — Чем я занимаюсь? — переспросил он. — Ты думаешь, я тут что-то интересное делаю? Беатрис пожала плечами и сделала шаг вперёд, словно ей действительно хотелось узнать. — Ну... Вы так часто ворчите про этот генератор. Захотелось посмотреть на это «чудо». Эдвард рассмеялся, но это был скорее нервный, удивлённый смех. — Чудо, говоришь? Чудо наступит, когда я наконец смогу решить свою главную задачу. Беатрис чуть улыбнулась. — Вы справились. — Ну, если так думать, то да. Но в следующий раз постарайся предупредить, прежде чем появляться из темноты. Ещё немного, и я бы отдал душу дьяволу прямо здесь. Беатрис снова слегка кивнула, её голос был мягким: — Я не хотела. Простите. Эдвард только покачал головой и потянулся к лампе, чтобы её потушить. — Ладно, идём. Возвращайся в дом, пока не простудилась. Здесь нечего делать. Беатрис слегка улыбнулась и вышла за дверь, а Эдвард, потушив лампу, последовал за ней. Девушка уже стояла у входа, терпеливо дожидаясь Эдварда. Холодный дождь продолжал моросить, стекая каплями с её волос. Эдвард, наконец, закрыл дверь домика, перевёл на неё взгляд и на мгновение остановился. Он ничего не сказал, лишь молча сбросил с себя дождевик и аккуратно накинул на её плечи. — Возьми, — коротко бросил он, поправляя капюшон, чтобы он лучше прикрывал её голову. Беатрис удивлённо посмотрела на него, затем благодарно опустила голову. Под прядью волос, прилипших к лицу, скрывался её слепой глаз, едва заметный в темноте. Она быстро отвела взгляд и кивнула. — Спасибо, мистер Нигма, — тихо сказала она. — Ничего, — ответил он, махнув рукой. — Просто не простудись. Если ты заболеешь, Мартин будет вне себя. Они шли через мокрый сад, обходя лужи и молча слушая, как дождь шелестит по листьям и стучит по земле. В особняке снова был свет. Беатрис на секунду остановилась перед порогом, крепче закутываясь в дождевик. Эдвард взглянул на неё из-под мокрых очков, но не сказал ничего. Они оба понимали — в этом доме мало тепла, но всё же это был их единственный дом. Ни каким-то случайным укрытием от дождя или хаоса за пределами, а единственным убежищем, которое Он хранил до лучших времен, а Она, возможно, искала всю свою жизнь. Беата была в добровольном плену. Даже если бы не случилось взрывов, даже если бы мосты не взлетели на воздух и не заминировали реку, она всё равно осталась бы здесь. Её ничто не держало в том мире, который они оставили за собой. В нём всегда было слишком много чужого. Там её «уродство» было мишенью для чужого презрения и жалости. Здесь же, в этом доме, среди этих людей, оно казалось ей естественным, почти нормальным.

Мартин.

Он был главным якорем, который удерживал её здесь. Сначала она видела в нём просто музыканта, мальчика, с которым она делит интересы, но со временем поняла, что он стал для неё слишком родным. Его тишина, его осторожные жесты и такие редкие слова были как эхо её собственной души. Ему не нужно было видеть её другой, чтобы принимать её такой, какая она есть. Здесь, в этом месте, со всем свойственным ему хаосом, её внутренний мир обретал покой. Она ощущала, что её странное чувство принадлежности наконец-то нашло свою почву. Это место, со всеми его трещинами, тенями и холодом, было её родиной. Эдвард закрыл дверь за Беатрис, взял у неё дождевик и аккуратно повесил его на крючок у тумбы. Она застыла на месте, как будто размышляла, что сказать, но Эдвард прервал молчание первым. Он потушил свечу канделябра, оставив коридор в полумраке. — Как там Мартин? — спросил он, глядя на неё. Беатрис помедлила, её взгляд блуждал, будто она искала нужные слова. — Сами знаете. Он не выходит. Уже больше недели, —сказала она наконец. Голос был тихим, с легкой ноткой беспокойства. — Мы не разговариваем. Он... требует тишины. Эдвард нахмурился, но в его глазах не было удивления. Он снял очки и протёр их платком, словно эта привычка помогала ему сосредоточиться. — Что его мучает сейчас больше всего? — уточнил он, но Беатрис покачала головой. — Не знаю. Он ничего не говорит. Просто сидит. Смотрит в окно. Иногда рисует. Но... мне кажется, он запутался. Он убит мыслью, что не может добраться до отца. Эдвард кивнул, принимая её слова. — Это черта Освальда, — произнёс он. — Уходить в себя, когда всё рушится. Закрываться от мира, как будто это может что-то исправить. Беатрис чуть улыбнулась, но улыбка была грустной. — Может быть. Но Мартин... хоть и вырос, но он ещё ребёнок. А дети не умеют защищаться так, как взрослые. Эдвард не ответил, только надел очки и чуть развёл руками, как бы признавая, что и он не знает, что с этим делать. — Если он выйдет... дай знать, — сказал он, наконец. Беатрис коротко кивнула и направилась в гостиную. Она сняла обувь, взяла с дивана плед и устроилась там, укутываясь в тёплую ткань. В комнате было тихо, только слабый свет от бра тепло озарял комнату. Нигма почувствовал, как сон начинает овладевать им. Он провёл рукой по лицу, сбросил уличную обувь, зевнул и тяжело поднялся наверх, на второй этаж. В спальню, которую они иногда делили с тем, кого он готовился назвать своим мужем, но кто был для него намного большим. Он вошёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь. На мгновение он остановился, опершись спиной о холодное дерево. Комната была в полумраке, освещённая лишь слабым светом от лампы на столике у зеркала. Его взгляд скользнул по комнате. Здесь всё осталось таким, каким было, когда Освальд был рядом. На туалетном столике всё ещё стоял аккуратный набор его вещей, включая флакон с вишнёвым блеском для губ, его набор расчесок, косметичка с разными продуктами и крем для рук в винтажной баночке. Рядом располагался небольшой рабочий стол, заваленный чертежами. Эдвард разрабатывал там одно из своих самых амбициозных изобретений — устройство, которое могло бы стать спасением.

Подводная лодка.

Сложнейший механизм, который, если он когда-нибудь его закончит, мог бы пересечь заминированную реку. Это было бы их единственным шансом снова увидеть город, узнать, что происходит. Увидеть Айви. Узнать, жив ли Освальд. Его взгляд задержался на бумагах. Там были детальные схемы двигателя, корпуса, соединений. Но сейчас он не мог думать о работе. Его руки машинально потянулись к крему для рук Освальда, стоявшему на туалетном столике. Он осторожно снял крышку и поднёс баночку к лицу. Запах был таким же, как и раньше — уютный, тонкий, но насыщенный. Это был запах Его рук. Эдвард тихо выдохнул, закрыл баночку и поставил её на место, аккуратно поправив, чтобы она стояла ровно. Он снял очки, положил их на стол, затем избавился от халата, бросив его на спинку стула. «Спасательные» таблетки сегодня в ход не пошли. Подойдя к кровати, он рухнул на матрас, даже не задумываясь о том, чтобы укрыться. Тяжесть сна накатила на него сразу же. Последней мыслью, пронзившей его перед тем, как он погрузился в тьму, было: «Освальд должен быть жив. Иначе это всё не имеет смысла.» Проснулся мужчина с тупой болью в затылке. Сон был неудобным, и тело это ощущало. Он открыл глаза и остался лежать ещё несколько секунд, пытаясь прийти в себя. Свет из окна, пробивающийся через шторы, был слишком ярким для его уставших глаз. Со вздохом он сел на кровати, медленно потянувшись рукой к затылку. Поднявшись на ноги, он выпрямился и сделал несколько круговых движений плечами, чтобы снять напряжение. Затем наклонился вперёд и назад. Нигма выпрямился, провёл рукой по лицу и задержался на мгновение, чтобы осмотреть комнату. Она была всё так же тиха, как и каждое утро. Нет суеты. Нет ничего. Как и всегда. Мужчина подошёл к столу и немного улыбнулся, будто в голове только что вспыхнула светлая мысль. Но она ускользнула так же быстро, как и появилась. Его взгляд скользнул по столу. И тут он заметил канделябр. Канделябр, которого ночью точно не было на этом месте. Чем дольше он смотрел на него, тем больше понимал — это не он. Кто-то был здесь, пока он спал.

Мартин.

Эдвард сжал челюсти, чувствуя, как раздражение поднимается внутри. Он с самого начала знал, что мальчик слишком тихий, слишком скрытный. Успел научиться. — Отлично, — пробормотал Эдвард, резко выпрямившись. Он потянулся за халатом, натягивая его поверх пижамы, и схватил с тумбы очки. Натянув их на лицо, он направился к двери быстрыми шагами. — Маленький к… Кобблпот, — пробормотал он. Эдвард громко постучался в дверь спальни Мартина. На мгновение за дверью повисла тишина, а затем послышался тихий голос Беатрис: — Да? Эдвард не стал ждать приглашения. Он грубо толкнул дверь и вошёл в комнату, где всё было идеально убрано: ни пылинки, ни лишней вещи. Мебель стояла аккуратно, будто здесь никогда не ступала нога человека, живущего в такой суровой реальности. Его фигура окончательно замерла, затаив взгляд на двух фигурах. Беатрис застёгивала Мартину рубашку, так неторопливо и заботливо. Парень стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, будто этот ритуал был для него чем-то привычным, почти автоматическим. На Эдварда нахлынула волна воспоминаний. Всё это было таким знакомым. Промелькнул образ Освальда, которому так любилось завязывать галстук, поправлять складки на пиджаке. Это был тот самый момент их общей жизни — близости, заботы, утренней рутины. Но сейчас перед ним были Мартин и Беатрис. Эдвард помотал головой, как будто это могло стереть наваждение. Он быстро кивнул в сторону Беатрис, подавая сигнал выйти. — Нам нужно поговорить, — сказал он сухо, глядя ей в глаза. Она не сказала ни слова, лишь кивнула в ответ. Она отступила от Мартина и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Мартин спокойно потянулся к вешалке, где висел его повседневный пиджак. Затем он опустил взгляд, взял небольшой блокнот, который всегда висел на шее, открыл его и быстро написал что-то карандашом.

"Доброе утро, мистер Нигма. Что-то случилось?"

Нигма по-отечески нахмурился, снова ощущая раздражение от этой почти невозмутимой реакции. Парнишка стоял перед ним, так же спокойно, как всегда, и ждал ответа. Эдвард стиснул зубы, с трудом сдерживая раздражение. — Ты действительно думаешь, что можешь просто так влезать в мои наработки? — выпалил он, чуть наклонившись вперёд. — Мартин, это не игрушки! Даже если бы ты спросил, я бы всё равно тебе не разрешил. Мартин спокойно смотрел на него без капли раскаяния. Затем он опустил глаза, взял блокнот и что-то быстро написал.

«Предлагаю сходить в сад.»

Эдвард моргнул, сбитый с толку. — В сад? — повторил он с сомнением, подняв бровь. — Ты серьёзно? Мартин только кивнул, его взгляд оставался спокойным, но настойчивым. Эдвард вздохнул, сцепил руки за спиной и замер на мгновение, будто раздумывая, стоит ли идти на поводу у мальчика. Наконец он резко развернулся и бросил через плечо: — Ладно. Встретимся внизу. Надень пальто, там холодно. Уже через мгновение оба встретились у заднего выхода. Они вышли во двор, где ночью Эдварда встретил дождь, а теперь лёгкий ветер тихо бродил среди деревьев. Сырость ещё висела в воздухе, но небо прояснилось, обнажая серую, мягкую светлоту. Эдвард прищурился, оглядывая пространство, но ничего необычного не заметил. Мартин шёл медленно, неторопливо, словно просто гулял, наслаждаясь свежим воздухом. Его шаги были лёгкими, неспешными, и это только больше раздражало Эдварда. — Ты собираешься объяснить, зачем всё это? — вырвалось у него, но Мартин не отреагировал. Нигма сердито выдохнул, чувствуя, как раздражение закипает снова. Но вместо того чтобы дать ему волю, он попытался остановить себя. Он сделал один глубокий вдох, затем второй, считая до четырёх, как когда-то советовала Освальду Айви. Ветер тихо пробегал между деревьев, лёгкие порывы трепали полы пальто Мартина. Его спокойствие было почти осязаемым, словно он нарочно создавал этот контраст, чтобы дать понять: Нигма должен остыть. И, к удивлению самого себя, Эдвард почувствовал, как его пыл начал утихать. Его раздражение сменилось скептицизмом, а затем — тихим ожиданием. Мартин, словно почувствовав перемену, плавно повернул, направляясь в сторону домика с генератором. Эдвард нахмурился. — О, только не говори, что ты ведёшь меня к этому проклятому генератору, — пробормотал он, но всё же пошёл следом. Шаги Мартина оставались такими же неторопливыми. Эдвард заметил, что парень даже не оборачивается, чтобы убедиться, что он идёт за ним. Это была игра — медленная, почти нервирующая, но в ней скрывался какой-то замысел. — Надеюсь, ты взял ключ, — колко заметил Эдвард, подходя ближе к домику. — Потому что я, конечно, нет. Мартин молча достал из кармана что-то металлическое и протянул руку к замку. Эдвард прищурился, заметив блеск самодельного ключа. — Мартин Кобблпот… Весь в отца — с усмешкой произнёс Эдвард, скрестив руки на груди. Мартин не обратил внимания на его тон. Он вставил ключ в замок, пару раз провернул, и дверь с тихим щелчком открылась. Эдвард слегка наклонил голову, наблюдая за процессом с гордостью, которую даже не пытался скрыть. — Ладно, показывай, — бросил он, заходя следом. Внутри домика всё было так же, как он оставил после последнего ремонта. Масляные пятна на полу, инструменты, сваленные в кучу, и сам генератор. Лампа больше не была нужна: естественный свет освещал помещение достаточно хорошо. Эдвард осматривался, всё ещё пытаясь понять, что Мартин хотел ему показать. Он перевёл взгляд на парня, который стоял у угла комнаты, рядом с чем-то, накрытым плотной тканью. Мартин аккуратно взялся за край ткани, но прежде чем снять её, посмотрел на Эдварда. Тот сразу узнал материал — это была старая штора из комнаты Мартина, когда-то висевшая на окне. — Я бываю приятным, я бываю внезапным. Ждёшь ли ты меня или нет, я всегда оставляю след. Что я? — пробормотал Эдвард, склонив голову в сторону. Мартин улыбнулся и одним плавным движением снял ткань. Перед Эдвардом оказался деревянный ящик с металлическими уголками, довольно старый. На крышке виднелись свежие следы ремонта — петли были заменены, а замок выглядел почти новым. Эдвард нахмурился, шагнул ближе и открыл ящик. Его глаза сразу же зацепились за содержимое: внутри лежал сонар. Настоящий. Аккуратно собранный прибор, окружённый множеством мелких деталей, которых не хватало для завершения его собственной подлодки. Он замер, глядя на устройство, словно оно было чем-то нереальным. — Ты... — начал он, но не смог закончить фразу. Мартин, стоявший рядом, уже держал блокнот. Он быстро написал несколько слов и повернул его к Эдварду.

"Я всё ещё бесполезный?"

Эдвард посмотрел на надпись, затем снова на Мартина, и его лицо отразило смесь изумления и слезливой противной сентиментальности. Он несколько раз открыл рот, словно хотел что-то сказать, но вместо этого вздохнул и провёл рукой по его лицу. — Должен признать, что ты и правда достаточно вырос — сказал он. Мартин шагнул вперёд и, не раздумывая, обнял Эдварда. Его руки крепко сжали старшего, словно это был единственный способ выразить всё, что он не мог сказать словами. Эдвард замер на мгновение, удивлённый таким порывом, но затем его руки тоже обвили Мартина, хоть и чуть неуклюже, как будто он забыл, как это делается. — Ты чертовски упрям, — пробормотал Эдвард, но его голос был мягким, почти тёплым, каким давненько не был. Он читал в этих юных глазах решимость, которую так часто видел у Освальда. В этот момент оба поняли: их шансы на воссоединение стали реальными. Это было не просто далёкой надеждой — теперь это было достижимо. — Ну что ж, — сказал он, убирая руку с плеча Мартина и выпрямляясь. — Похоже, у нас появился шанс. И давай мы его не упустим. Надежда, словно слабый огонёк в темноте, наконец зажглась в сердцах Эдварда и Мартина. Но Готэм... Готэм не оставлял места для надежды. Город, когда-то погружённый в вечный дождь и серость, теперь казался застывшим в состоянии разложения. Всё, что раньше было хоть как-то связано с жизнью, теперь напоминало декорации к фильму о конце света. Улицы лежали под толстым слоем грязи и мусора, окна домов были забиты досками или полностью выбиты, оставляя мёртвые глазницы на фасадах. Дождь, который когда-то был неотъемлемой частью Готэма, теперь шёл реже, уступая место едкому туману, пропитанному запахами гари и гниения. На дорогах стояли бесполезные металлические каркасы, которые когда-то были чьими-то машинами. И всё это – за какие-то месяцы. Люди, оставшиеся здесь, уже не выглядели как люди. Их лица были затянуты грязью и отчаянием, а глаза напоминали пустые оболочки. Кто-то имел смелость бродить по улицам, держа в руках то, что могло служить оружием, или стоять в углах, будто тени. Никто не доверял никому. Даже случайный взгляд мог стать причиной драки или чего-то хуже. Ночные костры, горящие в бочках, заменили уличное освещение. Их свет отбрасывал длинные, жуткие тени, которые больше напоминали призраков. А в воздухе висел постоянный звук: отдалённые крики, звуки падающего металла, выстрелы. Всё здесь стало хуже, чем кто-либо мог себе представить. Это был не просто город без закона. Это был город, где не осталось места ни для веры, ни для человечности. На территориях более сознательных жизнь текла совсем иначе. К примеру, территория Сирен – это место стало своеобразным оазисом, где власть принадлежала женщинам, а правила устанавливала Барбара Кин. Сразу после взрыва мостов она быстро взяла под контроль склады с провизией, алкоголем и холодным оружием. А жила и базировалась в Айсберг Лаундж, который уже нельзя было узнать. Её люди — исключительно женщины, закалённые улицами и войной, — охраняли эти запасы, как самые ценные сокровища. Каждый кусок хлеба, каждая бутылка воды и каждая единица оружия шли только в обмен на существенную плату. Мужчинам здесь приходилось нелегко. Их принимали лишь за щедрую компенсацию, будь то предметы роскоши или пули, которые особенно ценились. Каждый знал своё место, и только те, кто умел уважать правила, могли найти приют. Ночные огни здесь несли радость, а не тревогу. Но особой являлась Территория Пингвина. Его власть тянулась холодными нитями через модный район и половину алмазного района, который он делил с Барбарой. Союз между ними был лишь формальностью, маской для скрытых интриг. Центром же Территории Пингвина была ратуша — здание, которое он занял не только из-за её стратегического значения, но и в знак того, что выборы, конечно же, должен был выиграть он. Теперь её пустые залы говорили лишь о его власти. Это место стало его домом и напоминанием, что демократические иллюзии — не для Готэма. Но настоящая опора его Имени находилась у берега Финансового района, где круглосуточно гремели станки на заводе по производству пуль, ведь они стали новой валютой этих времён. Завод был не просто оружейным производством — он был сердцем его империи, механизмом, который кормил войну и подкреплял его влияние. Освальд Кобблпот стал воплощением страха. Его облик утратил прежнюю изысканность, превращаясь в мрачный символ силы и безжалостности. Он был холоден, немногословен, а его улыбка — если и появлялась — источала не тепло, а усталое безумие. Но самое страшное заключалось не в его словах или жестах. Самое страшное было в том, что он смирился с одиночеством. В этой новой реальности Освальд принял, что он остался один. Никто не придёт, никто не спасёт, никто не будет рядом. Именно это осознание стало краеугольным камнем его империи. Она была груба, сурова и лишена каких-либо иллюзий. Это не был мир, где правят амбиции. Это был мир, где правит выживание. Единственным слабым местом, которое он позволил себе, была собака. Однажды, возвращаясь с очередной вылазки, он нашёл на улице британского бульдога. Животное выглядело так же потерянно и изранено, как и сам Освальд. Он подобрал его, молча отвёл в своё логово и назвал Эдвардом. Шутки по поводу этого имени были категорически запрещены, а одна попытка пошутить стоила жизни одному из его рабов. Собака была единственным существом, которому он позволял находиться рядом в моменты единения со своими мыслями. Эдвард лежал у ног своего хозяина, молча наблюдая за тем, как он управлял своим серым, как и жизни Готэмитов, миром. Сейчас Освальд сидел за столом в своём зале. Перед ним стоял Артур Пенн, читая доклад. — Производство увеличилось на семь процентов, мистер Кобблпот, — говорил Пенн, его голос слегка дрожал, словно он боялся сказать что-то не то. — Однако рабочие начинают… Освальд поднял руку, и Пенн тут же умолк. Он бросил взгляд на своего помощника и медленно произнёс: — Рабочие — не проблема, Пенн. Если кто-то жалуется, их легко заменить. Ресурсы важнее. Что с ними? Артур замялся, быстро пролистал бумаги и заговорил снова, избегая смотреть в глаза Освальду. Пингвин слушал, но его взгляд был отстранённым. Пёс приподнял голову, чувствуя напряжение. Скоро он завершил доклад. Освальд выслушал до конца, молча кивая время от времени, а затем коротко произнёс: — Хорошо. Можешь идти, Пенн. Секретарь слегка поклонился и быстро покинул зал, оставив Освальда в одиночестве. Тот медленно поднялся из-за стола, взял трость и негромко позвал: — Эдвард. Бульдог, до этого мирно дремавший у его ног, моментально вскочил и завилял коротким хвостом. Освальд наклонился, аккуратно поднял собаку на руки и направился к лестнице. Шаги его были тяжёлыми и гулкими. он поднялся на второй этаж и только оказавшись в своей спальне, опустил Эдварда на пол. Когда-то это место было архивами, но теперь оно стало его личным убежищем. Спальня была просторной и изысканной. Полки с дорогими книгами и статуэтками, бархатные шторы, мебель из тёмного дерева. Всё это великолепие он получил благодаря помощникам Виктора, которые награбили достаточно добра, чтобы обеспечить Пингвина комфортом. Освальд подошёл к полке, достал бутылку виски, поставил её на стол и потянулся за ножом и лимоном, который лежал в маленькой хрустальной миске. Лимон был уже пожухшим, и это вызвало в нём вспышку раздражения. — Кто-то точно заслуживает пули за такую халатность, — пробормотал он, разрезая лимон, но силы для гнева не было. Он налил себе виски и, не говоря ни слова, уселся в кресло. На несколько мгновений мир показался ему далёким и приглушённым, словно давал передышку. Освальд поднял стакан к губам и сделал первый глоток. Эдвард уже свернулся клубком на ковре и заснул, когда Освальд допил третий стакан. Его голова кружилась, взгляд блуждал по комнате. Рубашка была расстёгнута, галстук давно снят, а воздух наполнился смесью запахов алкоголя и лимона. Освальд сидел на полу, прислонившись к стене. Он смотрел перед собой, но ничего не видел. Слёзы катились по его щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Он не всхлипывал, не издавал звуков — просто плакал. Наконец он кое-как поднялся и подошёл к большому зеркалу в углу комнаты. Освальд избегал его — слишком часто его собственное отражение вызывало в нём отвращение. Его руки дрожали от выпитого алкоголя и неутихающего внутреннего напряжения. Он хотел отвернуться, но что-то заставило его задержать взгляд. На его голове, у самой чёлки, ровной линией блестела седая прядь. Её он не замечал раньше. Она уничтожила его окончательно. В этот момент вся тяжесть одиночества, горечь потерь и страх, которые он так тщательно скрывал за маской, обрушились на него разом. Его лицо исказилось, но он не позволил себе вымолвить ни звука. В тишине комнаты он отвернулся от зеркала, пошатываясь, вернулся к столу и допил остатки виски. От горечи Пингвин схватил с тарелки остатки лимона, сунул в рот и почувствовал резкий кислый вкус, словно наказание самому себе. Не вынимая его, Освальд добрался до кровати, рухнул на неё, не раздеваясь, и уткнулся лицом в подушку. Слёзы текли по щекам, пока он не провалился в забытье. Сон пришёл к нему медленно. Освальда разбудил внезапный шум. Дверь его спальни с грохотом распахнулась, и в комнату ворвалась Барбара Кин. Её каблуки уверенно стучали по полу, а взгляд был острым, как нож. — Освальд! — резко бросила она, подходя ближе. — Вставай! Ты что, собираешься тут гнить весь день? Освальд медленно открыл глаза, и его лицо сразу же исказилось от боли. Желудок ныл, словно внутри что-то кипело. Он машинально потянулся рукой к животу и начал гладить его, стараясь хоть как-то унять дискомфорт. — Убирайся, — пробормотал он хрипло, отворачиваясь. Барбара закатила глаза, скрестила руки на груди и подошла ближе. — Поднимай задницу. Ты что, решил устроить себе отпуск? Освальд резко сел, но тут же схватился за голову, почувствовав, как мир вокруг закружился. Желудок крутило ещё сильнее, и ему пришлось опереться на кровать, чтобы не упасть. — О, как трогательно, — язвительно заметила Барбара. — Хочешь, я принесу тебе что-то от похмелья? — Уходи, — бросил Освальд, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — И оставь свои советы при себе. Он бросил взгляд на часы на стене. Время поджимало. — Чёрт, — выругался он, вставая на ноги и снова пошатываясь. — Твои шестёрки гимн споют, если ты сдохнешь прямо здесь. Любишь так радовать? — заметила Барбара, слегка усмехнувшись. Освальд проигнорировал её, направляясь к гардеробу. Он принялся снимать уже ненужный, помятый костюм, который после сна больше походил на тряпку. Пока он расстёгивал пуговицы, Барбара встала к стене спиной, наблюдая за ним с холодным интересом. — У меня есть для тебя информация, — сказала она, слегка повысив голос, чтобы привлечь его внимание. — Очень интересная. Освальд скептически хмыкнул, не оборачиваясь. — Что на этот раз? Твои сплетни всегда стоят слишком дорого. — Информация стоит пуль, — спокойно добавила Барбара, продолжая наблюдать за ним. Освальд молча натянул чистую рубашку, застегнул пару пуговиц и потянулся за жилетом. Но её следующие слова заставили его замереть. — Это про Айви, — сказала она, сделав акцент на имени. Он остановился на полпути, медленно выдохнул и развернулся к ней. Его лицо оставалось каменным, прикрывая атомный взрыв где-то, где могло быть сердце. — Говори, — коротко бросил он. Освальд наконец оделся. Он поправил манжеты, перехватил трость. Но живот всё ещё мучил его, напоминая о алкогольном… излишестве. Его глаза остановились на кувшине с водой. Он молча подошёл, налил стакан и начал пить небольшими глотками. Прохладная вода немного успокаивала, но боль в животе никуда не исчезала полностью. Стоило ему поставить стакан обратно, как Барбара оказалась рядом. Она подошла вплотную и прижала руку к стене, блокируя ему движение. — Вот столько лет тебя знаю. Ты всегда такой... противный? — спросила она, её голос был смешком, а в глазах горел огонёк провокации. Освальд на мгновение замер. Затем медленно взял трость и достал из неё тонкий, острый нож. В одно движение он вонзил его в стену, буквально в миллиметре от руки Барбары. Барбара застыла, её улыбка исчезла, а глаза расширились от неожиданности. Её спасла лишь удача. — Поиграй с Джимом. Ты его тоже давно знаешь, — холодно сказал Освальд, убирая нож и пряча его обратно в трость. Барбара провела рукой по стене, словно проверяя, не осталась ли там кровь. — Хватит, — тихо сказала она. — Слушай. Мои девочки нашли странный труп в районе парка Робинсон. Освальд поднял взгляд. — Один из тысяч, полагаю? Барбара чуть улыбнулась уголком губ. — Ты захочешь это увидеть сам. Тебя ждёт кое-что... интересное, — произнесла она, жестом пригласив его следовать за ней. Освальд посмотрел на неё с подозрением, затем опустил взгляд на своего пса, лежащего у кресла. Подойдя ближе, мужчина провёл рукой по голове Эдварда, и только после направился к двери. Когда он дошёл до балкона, вид на зал заставил его на мгновение замереть. Прямо посреди комнаты стоял длинный стол, накрытый простынёй, под которой угадывались очертания человеческого тела. Он замер, а в груди кольнуло странное чувство тревоги. Освальд направился вниз, и с каждым шагом его внутреннее напряжение росло. Он подошёл ближе. Барбара щелкнула пальцами, и её помощница аккуратно стянула простынь. Стоило картине предстать полностью, сомнения исчезли. Почерк Айви был слишком очевиден: тело было покрыто зелёными лозами, которые обвивали руки и ноги, а кожа была мертвенна-бледной, с едва заметными следами порезов, из которых явно проросли растения. Виктор расплылся в улыбке — Красиво, — раздался голос Виктора. Освальд медленно поднял взгляд на него. Кобблпот закатил глаза, в его выражении впервые за долгое время мелькнули прошлые эмоции. Барбара, стоявшая чуть в стороне, скрестила руки и с интересом наблюдала за Освальдом. — Труп нашли на северной стороне у парка Робинсон, — сказала она, её голос стал чуть серьёзнее. Освальд кивнул, его разум уже был сосредоточен. — Виктор, готовь машину, — коротко бросил он, затем повернулся к Барбаре. Виктор уже успел развернуться и уйти — Благодарю, Барбара. Она усмехнулась, но не упустила момента намекнуть: — Ты знаешь, что я попрошу. Освальд отмахнулся, словно это не стоило обсуждения. Он достал телефон и коротко набрал Пенна, дав очевидное поручение. Барбара довольно подмигнула ему и, сделав короткий поклон, ушла вместе с помощницей, оставляя его наедине с находкой. Кобблпот снова посмотрел на труп. Его дыхание стало неровным. Желудок снова напомнил о себе, закручивая боль тугим узлом. То ли это был эффект алкоголя, который всё ещё не покинул его организм, то ли сам вид тела, но ему стало не по себе. Он на мгновение закрыл глаза, глубоко вдохнул и, усилием воли отогнав слабость, снова посмотрел на труп. — Ты всё ещё здесь, Айви, — пробормотал он тихо, чтобы его слова услышал только пустой зал. Освальд сидел в автомобиле, крепко сжимая трость, его взгляд был устремлён в окно. За стеклом тянулись улицы разрушенного Готэма. — Это труп одного из ЛоБойз, — произнёс он. Виктор, сидящий рядом, кивнул с лёгкой усмешкой. — Да. Почерк совпадает. Айви определённо дала понять, что они ей тоже не нравятся. Освальд лишь хмыкнул в ответ, переводя взгляд на дорогу впереди. Машина вскоре остановилась у парка Робинсон. Освальд и Виктор вышли, за ними потянулась пара бандиток. Парк на первый взгляд выглядел обыденным — опавшие листья, сухие дорожки, качели, которые медленно раскачивал ветер. Но то место, где лежал труп, выделялось настолько, что взгляд сам притягивался к нему. Почва там была проросшей, словно что-то вырвалось наружу, покрыв всё зеленью. Разросшийся куст плюща создавал вокруг себя аномально живую атмосферу. — Не подходите, — бросил Освальд, останавливаясь на границе зелёного пятна. Бандитки замерли, оглядывая место, а Виктор ухмыльнулся, оглядывая происходящее с явным интересом. — Оранжерея, — тихо сказал Освальд, кивнув в её сторону. Это было место, которое они проверяли несколько месяцев назад. Тогда оно выглядело пустым, но теперь снова притягивало к себе. Зайти туда стало необходимостью. Они пересекли порог стеклянного здания, и внутри оказалось всё иначе. Каждый уголок был покрыт плющом, растения оплели стены, потолок, пол. Свет проникал внутрь сквозь небольшие щели, а воздух казался густым, как будто сама природа дышала здесь иначе. Тропа сквозь зелёный лабиринт едва угадывалась, и каждый шаг давался с трудом. — Айви! — неуверенно окликнул Освальд, его голос разнёсся эхом по пустому помещению. Ответа не последовало. Чем дальше они заходили, тем более странным становилось их состояние. Освальд почувствовал, как картинка вокруг начала плыть и вязнуть. — Уходим, — резко приказал он. Он повернулся и поспешил к выходу, прихватив бандитов. Они вышли наружу, хватая ртом свежий воздух. Виктор остался позади. Его взгляд задержался на одной из заросших троп. Плющ, словно живой, чуть приподнялся, открывая проход в другую сторону. Виктор, не раздумывая, пошёл вперёд, оглянувшись, чтоб его никто не засёк. Там, в глубине зелёного лабиринта, жило нечто. Огромный кокон, сотканный из лиан и цветов, висел в лучах дневного света. Сквозь тонкий слой зелёного покрова просвечивалось тело — человеческий силуэт. Это была Айви. Она казалась спящей или... перерождающейся. Виктор довольно улыбнулся, шагнул ближе и протянул руку, чтобы прикоснуться к кокону. Но растения тут же ответили. Лианы зашипели и мягко, но настойчиво оттолкнули его руку. — Ну, ладно, — пробормотал Виктор, с улыбкой махнув рукой, словно прощаясь с коконом. Он развернулся и вышел из оранжереи, присоединившись к Освальду. Машина тронулась с места, оставляя парк и его тайну позади. Освальд, не глядя на Виктора, тихо произнёс: — Будущее обещает быть... интересным. Виктор только усмехнулся в ответ, глядя на туманное небо за окном.