Очень сладкая вишня.

Больше новых трупов такого вида не находили. Ни намёков на лозы, ни следов Айви. Вера в то, что «его девочка» могла быть жива, мелькнула алым огоньком, но Освальд намеренно душил её в зародыше. Он уже был ранен реальностью много раз, что теперь не мог позволить себе снова оказаться в ловушке. Проще сразу лечь в гроб. Природа Освальда Кобблпота менялась. Медленно, но неумолимо, реальность смывала с него остатки чувств, желания жить как обычный человек. Всё пришло к намерению окончательно стереть всё то, что когда-то делало его более... живым. В возможные минуты тишины он всё чаще повторял одну и ту же мысль, как мантру, которая становилась его новой истиной: — У меня больше никого нет. И каждый раз, произнося это вслух, ему становилось легче. Прибавлялись силы. В одну из ночей он сидел в компании Зааса. — Виктор, — тихо сказал Освальд, поднимаясь с дивана. — Собирай машину. Мы едем. — Куда? — коротко спросил Виктор. — В церковь. На краю его владений, затерянная во мраке, стояла церковь — забытая, но не оставленная. Даже стены были омыты пылью, а пустые окна зияли, как глазницы черепа. Когда-то здесь звучали молитвы, мерцали свечи, шёпот верующих поднимался к куполу. Теперь же лишь один человек приходил сюда. Время от времени. Освальд вышел из машины, неспешно направился к тяжёлым дверям. Виктор вошёл следом и встал у выхода. Воздух тяжело давил на грудь, был наполнен пылью и воском, застывшим в забытых молитвах. Освальд шагнул вперёд, и каждый его шаг звучал эхом. Он приблизился к алтарю, колени коснулись каменного пола. Руки его сомкнулись в подобии молитвы. — Я больше не отец, — его голос дрогнул, но затерялся в холодной тишине. — И любви я больше… не принадлежу. Он замолчал, его взгляд упал на холодные оплавленные свечи — застывшие в вечном ожидании огня, который уже никогда не вспыхнет. Мужчина всматривался в застывший воск. — Я оставляю прошлое здесь, — продолжил он, словно исповедуясь. — Любовь. Семья. — Всё это — больше мне не нужно, — шёпотом сказал он, поднимая взгляд на алтарь. — Эдвард и Мартин, — произнёс он почти беззвучно. — Они. Их смех. Их тепло. Пусть живут. Пусть... забудут.

Так было легче.

— Они не заслужили этого, — прошептал он, прежде чем встать, развернуться и покинуть церковь. Виктор следовал за ним и не задавал вопросов. Освальд сел на заднее сиденье и закрыл глаза. — В ратушу, — коротко приказал он. И в этой мёртвой тишине он окончательно убедил себя: всё, что у него осталось, — это он сам. И этого вполне достаточно. Мало что менялось. Готэм всё глубже погружался в хаос, решения и движения тех, кто базировался в здании департамента Готэмской полиции казались смешными. Каждый новый день был похож на предыдущий: боль, страх, подчинение.

Он всё меньше спал. Всё реже доверял. Всё больше пил.

Хоть и окружали Пингвина только самые проверенные, и даже среди них он не был до конца уверен. Что уж говорить о Барбаре. Теперь каждая встреча была ещё более тонкой игрой на грани. Ни один из них не делал первого удара, но напряжение… Напряжение только росло, и Освальд направил его на окружающих. Рабочие на его заводах, ощутили на себе всю тяжесть его тирании. С каждым днём Освальд становился всё жёстче. Нормы производства увеличивались, требования становились невозможными, а отдых сокращался до минимума. Попытки побега не заставили себя ждать. Один из ночных патрулей поймал группу, которая пыталась скрыться через канализацию. Освальд даже не дал им возможности оправдаться. — Это не обсуждается, — бросил он Виктору, когда узнал о задержанных. — Это должна быть демонстрация. Тела тех, кто пытался сбежать, выставили у главных ворот завода. Их вид был мрачным напоминанием для каждого рабочего, входящего внутрь, что побег невозможен. Эти действия не приносили ему удовлетворения. Но именно тирания держала его империю на плаву, а внутри него — вытравливала слабость и формировала планы. Мысли.

Харви Дент, Харви Дент, Харви Дент, Харви…

145-й день. Это было начало декабря. Благодаря неплохой слежке дошли слухи, что полиции удалось уловить сигнал и подать голос на материк. Отчего внешний мир не реагировал на происходящее? Неужели Готэм и правда мусор? Ненужный мусор? Виктор, стабильно заглядывающий в гости к Буллоку, успел выудить несколько интересные новости пару недель назад. По всей видимости, они успели найти какой-то склад с едой. Полиция стала пристанищем тех, кто не был готов бороться за свободу грязными методами. Они селились в этих стенах, спали, где приходилось, питались малыми порциями, сердились, но затем снова всё по кругу. Буллок был в замешательстве. Ждать помощи со стороны было уже невозможно долго и бессильно. Узнав о текущей обстановке, Кобблпот только делал какие-то записи и ухмылялся. Никому не было доверено об этом знать. И вряд ли кому-то хотелось. За окном кружили снежные хлопья. Освальд откинулся в кресле, с удовольствием наблюдая, как последние кусочки стейка блестят в соусе на тарелке. Он потянулся за бокалом вина, сделал небольшой глоток и вновь уставился на тарелку. Еды осталось совсем немного — пара крошечных кусочков мяса и немного картофельного пюре. — Достаточно, — пробормотал он себе под нос, ставя бокал на стол. У ног, свернувшись клубком, дремал Эдвард, его британский бульдог. Животное слегка вздрагивало во сне, издавая тихие, почти умиротворённые звуки. Освальд мельком посмотрел на пса и усмехнулся. — Эдвард, Эдвард, — сказал он, затем повернулся к двери и крикнул. — Эй! Вскоре в зал вошёл один из служащих. Парнишка в серой, запылённой робе медленно подошёл к Освальду. Руки были прижаты к телу по швам, а губы слегка подрагивали от напряжения. — Подойди ближе, — приказал Освальд, даже не глядя на него. Когда парень подошёл достаточно близко, Освальд толкнул в его сторону тарелку. — Отнеси это в подвал, — сказал он, почти лениво. Парень быстро кивнул, осторожно взял тарелку и поспешил к двери, стараясь не задерживаться. Освальд проводил его взглядом, затем снова потянулся за бокалом, делая небольшой глоток. В подвале, куда направился раб, находился особый пленник — Джим Гордон. Его сохраняли на случай, который знал только Освальд. Гордон выжил во время взрыва, но это едва ли можно было назвать удачей. Хотя видеть стабильно сырой подвал, возможно, было лучше, чем наблюдать судьбу города. Когда парня пустила охрана, тот спустился по лестнице. Там, глубоко под ратушей, за решёткой Джим сидел на своём обычном месте — на жёсткой скамье у стены. Он поднял глаза на гостя. Парнишка поставил тарелку на столик в углу комнаты и, не говоря ни слова, поспешил обратно. Гордон медленно поднялся, подошёл к тарелке и посмотрел на остатки стейка. — Как великодушно, — пробормотал он себе под нос с лёгкой горькой усмешкой. Приходилось есть. Гордость не исчезла, но и огня было уже не так много. Нужно было выжить. Нужно было дожить до того момента, когда Освальд воспользуется им. И, быть может, судьба распорядится так, что Гордону и удалось бы сбежать подальше. Может быть. По другую сторону реки, в тишине особняка, работа кипела. У самой воды собиралась конструкция. Ещё немного, и её можно было бы назвать полноценной подводной лодкой. Грубые металлические листы уже сформировали корпус, обводы стали чётче, каждая заклёпка говорила о том, что этот проект почти закончен. Но внутри оставалось ещё много незавершённого. Десятки проводов ждали, когда их соединят в единую сеть. Панели приборов, кое-где всё ещё открытые, ждали точной настройки. Оставались важные механизмы, от которых зависела сама жизнь в этом железном сосуде. Работа двигалась, но пока это всего лишь каркас. Мартин помогал, но его рвение становилось чересчур навязчивым. Он следил за Эдвардом, предлагал помощь в каждом деле, словно пытался доказать, что может быть полезен. Эдвард понимал причину. Мартин хотел отправиться в Готэм. Но для себя Нигма уже принял решение — нет. Что сейчас творится в городе, было неизвестно. Как сильно всё изменилось — оставалось лишь гадать. В таком хаосе он не мог подвергать названного сына риску. Кроме того, он пытался поймать сигнал Готэма. Если город был отрезан, значит, вся связь должна была так же оборваться. Но шанс оставался. Внизу, в одной из комнат особняка, стоял прибор, который он собрал сам. Радиопередатчик, соединённый с мощным приёмником, настроенным на частоты старых городских каналов. Он работал через антенну, размещённую на крыше. Проблема была в том, что сигнал то и дело срывался. Иногда он просто не доходил. Иногда Готэм будто бы не слышал его. Не то, чтобы Эдвард был на этом зациклен. Скорее, он был зациклен на том, что отсутствие хоть какой-то связи просто раздражало. За окном было тихо. Беатрис и Мартин ушли в сад. Снег хрустел под их шагами, чуть посвистывал ветерок, но в особняке царила полная тишина. Нигма подошёл к столу, лениво сделал себе сэндвич с курицей и сел перед прибором. — Может в этот раз... — пробормотал он, запуская систему. Экран засветился тускло-жёлтым цветом. Эдвард взял в руки наушники и приготовился ждать. Ничего. Только шум. Гулкие помехи заполняли наушники, обволакивали его мозг раздражающим белым шумом. Эдвард перещёлкивал частоты, ловил случайные фрагменты чужих голосов из других городов — где-то кто-то переговаривался, кто-то вел трансляции. Но Готэм молчал. Прошло много времени. Он не сразу осознал, что уже доел сэндвич, что смахнул со стола последние крошки и остался сидеть, опустив руку на клавиши передатчика. Когда раздражение достигло точки кипения, Эдвард резко поднял руку и скинул со стола тарелку. Она с глухим звоном ударилась об пол, разбившись на несколько крупных осколков. — Чёрт... — выдохнул он и стёр рукой усталость с лица. Он встал и начал ходить по комнате, сделав несколько кругов. В ногах разливалось неприятное напряжение, а задница ныла от долгого сидения. Мужчина ходил и ходил, а остановился ровно в тот момент, когда внутри головы раздался звонкий, тягучий голос, будто пробирающийся сквозь трещины в его разуме.

"Эдди... Ты, будто в клетке."

Эдвард сжал челюсти, но голос продолжил, лениво смеясь:

"Хотя ты и так в клетке, ха-ха!"

— Замолчи. — Голос Эдварда был хриплым, усталым, но с отголосками ярости.

"Ну же, не ври себе, дружок. Мы не дураки. Ты мечешься по этому дому, как зверь в загоне. А я вот знаю, что тебе хочется, ммм?"

Эдвард закатил глаза. — О, давай, давай, расскажи мне, что мне хочется. Мне правда не терпится услышать очередную гениальную мысль из глубин моего сраного подсознания!

"Ох, дорогуша, тебе не терпится? Так вот, я подскажу: тебе хочется бежать. Хочется в Готэм. Хочется доказать, что ты не проиграл. И ещё тебе хочется..."

— Нет! — Эдвард резко махнул рукой, будто мог оттолкнуть голос. — Не тебе решать, что мне хочется.

"О, правда? А кто тогда решает? Ты? Смешно, Эдди. Ты уже давно не решаешь за себя. Ты привязался к этим людям. К мальчишке. К девчонке. И теперь цепляешься за них, как старик за трость!"

Эдвард сжал пальцы, его плечи напряглись. — Как же ты заебал.

"Да ладно тебе. Лучше развлеки меня! Расскажи, каково это — быть маленьким запертым Эдвардом Нигмой, который боится того, что найдёт в Готэме?"

— Я не боюсь!

"Брешешь! Ах, Эдди, бедный мой Эдди…Ты ведь не за Освальдом туда хочешь, правда?"

— Заткнись, — резко бросил Эдвард, всё ещё сжимая кулаки.

"Не за Освальдом, не ради мальчишки… Ты хочешь туда не ради них. Ты хочешь туда ради себя."

Эдвард скрипнул зубами. — Я хочу знать, что там происходит.

"Ага, ага, конечно! Тебе так хочется узнать… прямо умираешь от любопытства! Но почему же тебя так гложет, что ты не там? Почему, а?"

Эдвард повернулся на пятках, прошёлся по комнате, упёршись руками в стол. — Я не обязан тебе ничего объяснять.

"Но ты же сам со мной споришь, милый! О, давай, скажи вслух: я хочу туда, чтобы узнать, что с Освальдом! Ну же!"

— Я хочу туда, чтобы разобраться, что происходит в этом проклятом городе!

"Ха-ха-ха, Эдди, Эдди… опять врёшь, и даже себе!"

— Я не вру!

"Ты хочешь туда, потому что не можешь вынести даже мысли, что весь этот хаос происходит без тебя! Что Готэм живёт, а ты за бортом! Тебе хочется, чтобы тебя там боялись. Чтобы гимном звенело имя Загадочника. Тебе надо, чтобы твой ум, твои идеи, твои загадки пригодились в новом будущем Готэма!"

— НЕ НАДО! "Ну-ну, конечно… не надо…"— голос стал мягче, почти шёпотом. "Но вот только ты прямо сейчас, прямо в эту секунду, мечтаешь представить, как стоишь посреди Готэма, как люди замирают, услышав твоё имя, как они восхищаются, как они трепещут…" Эдвард замер, его дыхание участилось. — Это… не так.

"А что, если так? Что, если ты хочешь этого даже больше, чем Освальда? Больше, чем узнать, жив ли он?"

— Я не хочу.

"Не хочешь? Или боишься признаться?"

— БОЖЕ, ЗАТКНИСЬ!

"Ох, милый, я молчу… но ты ведь знаешь, кто из нас прав."

Эдвард дышал тяжело, лицо пылало. Он зажмурился, крепко сцепив пальцы, пытаясь не слышать. Но голос внутри только довольно усмехнулся. "Ну-ну..." — в голосе Загадочника звучала усмешка. " "Чем больше меня кормят, тем я сильнее. Чем больше меня ранят, тем я опаснее. Я заставляю восхищаться собой, но ослепляю от истины. Что я?" Шум пропал. Эдвард замер. Ещё секунду назад эфир был заполнен белым фоном. А теперь — тишина. Такая чистая, что она казалась ненастоящей. Эдвард резко обернулся. Подошёл к аппарату, схватил наушники, натянул их на голову. Рука автоматически нажала кнопку связи. — Готэм? — его голос был ровным, но внутри что-то дрогнуло. — Вы меня слышите? Несколько секунд молчания. А потом — тихий, ленивый голос. — Ну надо же… живой. Эдвард нахмурился. Голос был знакомым, но искажённым помехами, глуховатым. — Кто говорит? — Мистер Нигма, разве Вы меня не узнали? — голос звучал с усмешкой. — Ты знаешь, кто я. Но кто ты? — Давай посмотрим… — собеседник сделал паузу, словно смакуя момент. — Я тот, кого никто не видел, но все обсуждают. Я тень, которая висит над твоими давними друзьями. Я тот, кто смотрит на руины Готэма и улыбается. Эдвард медленно выдохнул. — Дент. — Именно, — Дент усмехнулся, голос скользил, как масло по стеклу. — Сразу видно, что с Загадочником беседую. Только странно. Ты ещё там. За пределами города. Смотришь. Слушаешь. Но не действуешь. Это не похоже на тебя. Эдвард сжал челюсть. — А ты, значит, там, не так ли? — Мистер Нигма, разве я мог оставить всю эту милую картину без внимания. Да и в конце концов. Это же твоя любимая игра, Загадочник. Город — это головоломка. Что же ты не в гуще? Да и разве ты не разгадал основную причину событий? — Я не хочу играть в игры, — процедил Эдвард. Дент весело усмехнулся. — Ты любишь игры, Эдвард. Всю жизнь ими жил. А теперь скажи мне… тебе правда неинтересно, что здесь творится? Правда не хочется… ну, вмешаться? Эдвард молчал. — Хотя. Может ты и правда теперь приличный человек. Сидишь в своём домике, строишь… что-то. Отдалён от всего. И, наверное, тебя правда больше не трогает эта тьма. Харви выдержал паузу и добавил особенно мягко, с нажимом: — Но мы-то все прекрасно знаем, что нет. Эдвард сжал наушники так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Не думай, что сможешь меня разозлить. — Я даже не старался. И затем, прежде чем Эдвард успел сказать хоть слово, Харви насмешливо добавил: — Так смешно наблюдать на всеми вами. — Наблюдать за чем? — За вами. За каждым. Это… увлекательно, Эдвард. Видеть, как люди раскрываются в темноте. Как обнажается их истинная сущность. — О чём ты говоришь? — О чистоте, друг мой, — голос Дента стал серьёзным. — О том, что в грязи и разрухе остаются только те, кто должен остаться. Остальное — просто мусор. Иногда нужна лишь малая искра, чтобы… Эдвард затаил дыхание. — Ты… — Да, — Дент усмехнулся. — Это я взорвал мосты. На несколько секунд тишина в наушниках стала оглушающей. — Не захлебнись в своём прокурорском разуме — выдавил Эдвард. — Разве могло быть иначе? — Ты убил тысячи людей ради какой-то призрачной справедливости. — Нет, — голос Дента был абсолютно спокоен. — Я освободил их. Это не хаос. Это проверка. Готэм давно запутался во тьме. Теперь он станет чистым. Белым и чёрным. Всё лишнее исчезнет. — Ты безумец, — выдохнул Эдвард. — Нет, — Дент улыбался. Эдвард слышал эту улыбку. — Это ты – безумец. И друзья твои – безумцы. А я – всего лишь подбросил монетку. Посмотрим, кому из вас всех сопутствует удача. Связь оборвалась. В эфире снова был только шум. Последняя фраза Дента пронзила его, как острие кинжала.

"Удача"

Эдвард сорвался с места, сбросив наушники так резко, что те с глухим стуком ударились о стол. Сердце билось быстрее обычного. Пальцы дрожали, но не от страха, а от ярости. Харви Дент. Этот человек, этот психопат посмел заявить, что он не безумен. Что он просто честен.

«Он, значит, решил, кто должен жить, а кто нет? Кто "чистый", а кто "лишний"?!»

Эдвард зашипел, схватил ближайший гаечный ключ и сжал его так, что побелели костяшки. — Посмотрим. Эти слова он сказал вслух. Громко, в пустоту комнаты. Затем развернулся и пошёл. Теперь каждая секунда имела значение. Темпы работы должны были возрасти в раза три. Теперь каждая деталь, каждый механизм, каждая мелочь должны были быть идеальными. Он не просто собирался попасть в Готэм. Он собирался взглянуть Денту в глаза и обыграть его. Доставить ему такое неудобство, чтобы взрыв мостов показался бы ничтожной тратой пороха. Когда Мартин в очередной раз подошёл, явно собираясь спросить, что происходит, Эдвард даже не обернулся. — Неси мне инструменты, — бросил он, перегибаясь через металлический каркас. — Нам нужно ускориться. Мальчишка не двинулся с места от количества вопросов. — Неси чёртовы инструменты, сейчас же! Голос Эдварда прозвучал так резко, что Мартин сразу бросился исполнять приказ. Загадочник умело брал верх. В это время Освальд стоял под душем, позволяя чуть тёплой воде стекать по телу. Струи были ленивыми, как и его движения. Он провёл рукой по мокрым волосам, затем аккуратно коснулся воды, капавшей из душевой лейки. Было щекотно, почти смешно. Он едва заметно улыбнулся. Таблетки всё ещё держали его в мягком тумане, убирая края реальности, делая её мнимо безопасно размытой. Освальд закрыл глаза. Рука машинально потянулась к безымянному пальцу. Там когда-то было кольцо. Теперь его там не было. Пришлось спрятать его далеко. Но кольцо — даже спрятанное — оставалось тяжёлым грузом. Он вспомнил взгляд Мартина, серьёзный, глубокий, слишком взрослый для его возраста. Этот взгляд в минуты лёгкой эйфории всё ещё преследовал его, как укор, как тихое обвинение, вырывая из покоя. — Чёрт! — вырвалось из него, и он резко ударил ладонью по стене, создавая глухое эхо в пустой ванной. Освальд закричал. Бешенство, обида, боль — всё смешалось в этом крике. Он ненавидел себя за то, что эти образы всё ещё были живы в его сознании, несмотря на все усилия избавиться от них. Вода продолжала стекать по его лицу. Но вдруг в голове вспыхнула мысль — резкая, яркая, как удар молнии. Он широко открыл глаза, выпрямился и сразу же выключил душ. Выхватив полотенце, он секундно обтёрся, накинул халат и бросился в спальню. Вода всё ещё стекала с мокрых волос, капая на пол, но он не обращал на это внимания. Добравшись до тумбочки, Освальд резко выдвинул ящик, где лежала его потёртая тетрадь. В ней на каждой странице было имя, но его взгляд сразу же упал на главное, чуть ли не насквозь вычерченное острой ручкой — Харви Дент. — Я достану тебя, сука ты паршивая, — пробормотал он, склонившись над тетрадью. Ему нужен был прокурор. Месть. Но каким образом? Освальд знал, что Дент не выдержит несправедливости. Но главным вопросом было «Какой именно несправедливостью стоит воспользоваться в таком потоке ужаса?» Нужен был наглядный пример. Освальд задумался, кого можно использовать. Публичное наказание кого-то из рабов? Это привлекло бы внимание, но слишком просто. Особенно, с учётом того, что он стал делать это стабильно часто. Он прищурился, вспоминая фигуру, которую приходилось хранить за решёткой в подвале до нужного случая. Джим Гордон. Идея заставить бывшего комиссара снова работать на него, но теперь открыто, как символ поражения и унижения, показалась идеальной. Он стал бы прекрасным инструментом в его тирании. — Вот оно, — прошептал Освальд, резко закрывая тетрадь. Всё начинало складываться. Харви не выдержит этого. Он обязательно сделает ход. И тогда не придётся долго ждать. Освальд, успев переодеться и приобрести нормальный вид, выбежал на балкон над залом и громко окликнул: — Виктор! Его голос эхом разнёсся по пустому залу, но в ответ — только тишина. Освальд нахмурился, его пальцы нервно барабанили по трости. Он снова крикнул, но ничего не изменилось. — Чёрт, — пробормотал он, затем схватил телефон и быстро набрал номер. — Где ты, чёрт возьми? — резко начал он, едва Виктор ответил. — Я занят, — ответил Виктор спокойно, как будто ничего не происходило. — Неважно. Бросай всё. Мне нужен Джим Гордон. Прямо сейчас. В зал. Виктор, не споря, положил трубку. Кобблпот медленно положил телефон в карман. Затем выдохнул и спустился вниз. Спустя некоторое время Освальд уже сидел на диване в центре зала. Дверь открылась, и внутрь вошёл Виктор. За ним шёл Джим Гордон. Лицо бывшего комиссара было холодным, упрямым, с лёгким налётом презрения. — Подведите его сюда, — приказал Освальд, указав тростью на пол перед собой. Виктор без слов подтолкнул Джима вперёд, и тот оказался буквально у ног Освальда. — Доброе утро, Джим, — произнёс Освальд, склонив голову. Его голос был сдержанным, почти дружелюбным. — Как спалось? Джим давно принял свою судьбу. Его сознание уже давно устало бороться. Даже если бы Освальд поднял руку, угрожая ударить, или Виктор наставил пистолет ему в лицо, Джим бы просто сидел. Принял бы всё. Потому что жить нормально не получится, а побеждать — бессмысленно. Освальд, напротив, был в отличном настроении. Ему доставляло удовольствие видеть такого человека, как Гордон, сломленным и послушным. Только молчание выдавало лёгкую пыль на его гордости. Он слегка толкнул Джима в плечо тростью, но тот даже не дрогнул. — Гордон, — протянул он с ухмылкой. — Ты уже не тот несгибаемый, каким был когда-то, — Он щёлкнул пальцами и свистнул. Виктор кивнул, подошёл к Джиму и быстро освободил его руки от грубых пут. Затем, без церемоний, усадил его на диван рядом с Освальдом. Джим поднял взгляд, его глаза были мутными, но в них ещё теплилась тень гордости. — Смотри на меня, Джим, — тихо сказал Освальд, склоняясь ближе, как змей, вившийся вокруг своей жертвы. — Скажи, что ты чувствуешь? Джим хотел бы попросить, чтобы его убили. Это было бы честно, просто, правильно. Но остатки чувства собственного достоинства не позволили ему произнести эти слова. Он молчал. — Ничего? — ухмыльнулся Освальд, его глаза блеснули. — Ты действительно стал пустым, Джимбо. Амёбой, как ты сам, наверное, думаешь. Но знаешь, что самое смешное? Даже пыль сопротивляется. А ты — нет. Джим едва заметно сжал челюсти, но продолжал молчать. Внезапно в зале послышались звуки шагов, тяжёлый стук каблуков разнёсся по комнате. Виктор мгновенно обернулся, его пистолет уже оказался в руке, готовый к действию. В зал вошла Барбара. Её взгляд скользнул по Освальду, затем остановился на Джиме. Она замерла, словно увидела призрака прошлого. Её собственные воспоминания о Джиме оставили глубокий след, который никогда не зарастал. Медленно она обошла диван, глядя на него, словно хотела понять, действительно ли это он. — Джим, — тихо произнесла она, но он отвернулся, уведя взгляд. Освальд, заметив это, улыбнулся. — О, Барбара, — сказал он с фальшивой радостью. — Ты вовремя. Смотри, кто у нас здесь. Наш дорогой Джим. Он вернулся. — Что здесь происходит? — холодно спросила Барбара, её взгляд был прикован к Джиму. Освальд не стал отвечать сразу. Вместо этого он встал с дивана, обошёл Гордона сзади и тихо сказал: — Ему особенно стыдно перед тобой, Барбара. Видишь? Он даже не может на тебя смотреть. Интересно, почему? Может быть, потому что ты всегда знала, какой он слабак? Джим сжал кулаки, его пальцы побелели. — Достаточно, Освальд, — наконец произнёс он, но его голос звучал тихо, почти подавленно. — Достаточно? — Освальд рассмеялся, громко, впервые за много недель. Его смех наполнил зал. — Нет, Джим, это только начало. — Освальд, ты что, с ума сошёл? — бросила Барбара, но тот только махнул рукой, продолжая смеяться. Это был смех, полный триумфа. Смех человека, который наконец нашёл слабое место, чтобы раздавить, и наслаждался каждым мгновением этого процесса. Барбара была в ужасе. Она запомнила Джима совсем не таким, каким знали его остальные. В её воспоминаниях был человек, который в какой-то момент перешёл черту, заставив её увидеть его с другой, неожиданной стороны. Его поступки тогда, его манера держать её в заложниках — всё это было чем-то чуждым для него самого. Да, он позволял свершаться очень жестоким вещам. И, в основном, её страдания были сделаны руками Стрейнджа. А Джим… Он требовал её внимания. Он не угрожал смертью открыто, но его действия не оставляли выбора. Похищение, тёмное помещение, холодный голос… Но самое странное было не в этом. Она чувствовала, что это был не столько контроль или угроза, сколько способ удержать её рядом, заставить её видеть только его. И сейчас, стоя перед Джимом, который выглядел таким же измученным, она чувствовала, как все эти воспоминания накатывают волной. Джим, напротив, хотел забыть. Всё, что было связано с бандами, с городом, с её взглядом — он отрицал это так яростно, что сама мысль об этом причиняла боль. — Гордон, — произнесла она тихо. Освальд, наблюдавший за всем из-за дивана, прикусил губу в ожидании. Его взгляд метался между Барбарой и Джимом, как у хищника, предвкушающего охоту. Джим медленно поднял глаза, встретившись с ней взглядом. В зале повисла тишина. Пауза была почти невыносимой, как натянутая струна, готовая порваться. И вдруг Барбара, не произнеся ни слова, резко ударила его с ноги. Удар пришёлся в бок, Джим пошатнулся, но удержался на диване. Его лицо оставалось бесстрастным. — Вот так, Барбара, — пробормотал Освальд с довольной улыбкой. Барбара, разозлившись ещё больше, замахнулась рукой. Но Джим, несмотря на своё состояние, среагировал быстрее, чем она ожидала. Он перехватил её руку, сжав запястье с такой силой, что она замерла. — Не надо, — хрипло сказал он, впервые за всё время разрывая тишину. Барбару затрясло. Её лицо побледнело, а взгляд дрогнул. Она выдернула руку, но стояла на месте, как будто не могла отступить. Освальд захохотал. — Ох, Барбара, это было прекрасно! Джимми, ты всё ещё можешь удивить, — сказал он, присев на диван напротив. Его глаза горели, как будто он был свидетелем представления, которое превзошло все ожидания. Барбара медленно отступила, она не сказала ни слова. Джим снова опустил взгляд, как будто хотел скрыться от мира, который продолжал давить на него со всех сторон. Барбара, не отводя взгляда от Джима, прищурилась. — Что он здесь делает? — холодно спросила она, поворачиваясь к Освальду. — Я думала, ты убил его. — Ты так думала? — произнёс он с явным наслаждением. — Ну, если даже ты была уверена, значит, и весь остальной Готэм точно так же считает. Барбара нахмурилась. — И что это значит? Ты хочешь, чтобы все знали, что он жив? Освальд ничего не ответил, только откинулся на спинку дивана и ударил тростью по ковру, привлекая внимание Джима. Джим, всё ещё сидевший на диване, молча взглянул на Освальда. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах читался вопрос. — Что тебе нужно? — наконец спросил он, прерывая тишину. Освальд поднялся и сделал несколько шагов. — Мне нужно, чтобы ты снова работал на меня, Джим. Публично. Как когда-то. Джим сжал челюсти, его взгляд стал холодным. — Нет, — коротко ответил он. Барбара удивлённо посмотрела на Джима, словно не ожидала такой резкости. Освальд же только хмыкнул, будто это было лишь временное препятствие. — Ты передумаешь, — сказал он с абсолютной уверенностью. — Как однажды. Он сделал знак Виктору, который до этого молча стоял в углу. — Отведите его обратно, — сказал Освальд. Виктор кивнул, подошёл к Джиму, взял его за плечо и поднял с дивана. Джим не сопротивлялся, просто встал и пошёл за ним. Барбара подождала, пока дверь за ними закроется, затем повернулась к Освальду с явно требовательным видом. — Объясни, — резко произнесла она. Освальд посмотрел на неё, будто не понимая, о чём она говорит, затем с лёгкой улыбкой произнёс: — Объяснить что? — Почему он здесь? Почему он жив? И что за игру ты затеял? — Барбара шагнула ближе. Освальд только покачал головой. — Барбара, милая, — сказал он с улыбкой, — зачем ты пришла? У нас с тобой наверняка есть дела поважнее, чем разговоры о Джиме. — Вообще я пришла разобраться, Освальд, — сказала она. — Почему твои люди так спокойно хозяйничают на моей территории? Освальд чуть приподнял брови, усмехнулся и сел обратно на диван, жестом приглашая её продолжать. — Они захватывают склады, берут всё, что считают нужным, и даже не считают нужным спросить. Это что, новая форма благодарности? — её голос становился всё жёстче. Освальд оперся на трость, внимательно глядя на неё. — Барбара, — начал он спокойно, его тон был почти нежным, — я ничего не буду объяснять. — Почему? — холодно бросила она, не отрывая от него взгляда. — Потому что это очевидно, — ответил Освальд с лёгким вздохом. — И ты достаточно умна, чтобы понять это без моей помощи. Освальд снова встал, сделав шаг к ней, и продолжил, чуть склонив голову: — Ты хочешь понять, почему я делаю то, что делаю? Давай начнём с того, кем ты была раньше. Помнишь те времена, когда ты бегала за Фальконе, выполняя её поручения? Маленькая шестерка с большими амбициями. Барбара сузила глаза, её губы дрогнули, но она сдержалась. — А теперь ты такая... баронесса, — продолжил Освальд, медленно водя пальцами по головке трости. — Хозяйка своей территории, своих людей. И всё равно временное пристанище, которое ты называешь своим, — это мой клуб. Ты лишь временно играешь в Босса. — Это звучит как призыв к войне, — прошипела Барбара. Освальд снова рассмеялся. Коротко, резко, а затем приблизился к ней ещё ближе. Он громко вдохнул её аромат, его нос уловил тонкие ноты жасмина и цитруса. — Война? — повторил он, слегка цокнув языком. — Барбара, это звучит так... пафосно. Он отступил на шаг и посмотрел на неё с видом, будто уже одержал победу. — Нет, милая, это не война. Это просто нужный городу порядок. Смирись с очевидным, и всё будет хорошо. Его тон стал резким, ледяным, когда он добавил: — Я требую от тебя того же, что и от всех остальных. Смирения. Сила на моей стороне, и тебе это прекрасно известно. — Никто не будет этого долго терпеть, Освальд, — сказала она с холодным предупреждением. — И не придётся, Барби, — небрежно ответил он. — Долго терпеть не будет никто. Всё устаканится намного раньше, чем ты думаешь. Она прикусила губу, не сказав больше ни слова. Её пальцы чуть дрогнули, как будто она обдумывала, стоит ли продолжать разговор или уйти прямо сейчас. — Если только ты не решишь нарушить этот порядок, — добавил он, не дожидаясь её ответа. — А это, моя дорогая, плохая идея. Барбара резко развернулась, бросив последний взгляд на Освальда, и направилась к выходу. — Ты смешон, — сказала она на ходу. Освальд смотрел, как она покидает зал. Её шаги эхом раздавались в тишине. Когда дверь за ней закрылась, он выдохнул, прикрыв глаза, и на мгновение замер. — Умна, но всё ещё наивна, — пробормотал он себе под нос, покачав головой. Собравшись с мыслями, Освальд медленно направился наверх, к своей комнате. Его трость стучала по каменным ступеням, как метроном. Дойдя до спальни, он закрыл дверь, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. — Долго терпеть, — тихо повторил он, улыбнувшись уголком губ. — Это правда, Барбара. Никому долго терпеть не придётся. Его мысли были ясными и острыми, как лезвие ножа. Планы, которые он выстраивал, начинали обретать форму. Медленно, но верно, Освальд копил власть, укрепляя свои позиции. Его территория неуклонно расширялась, словно тень. Карта города постепенно менялась, каждый новый кусок земли становился его, каждый захваченный район добавлял штрих к его империи. После жалкой и плохо продуманной попытки нападения со стороны ЛоБойз их территория перешла к нему почти без сопротивления. Этот конфликт показал всем, кто на самом деле контролирует город. ЛоБойз были сломлены, а их остатки либо бежали, либо подчинялись новому порядку. Но вместе с этим банды действовали всё смелее, поднимая уровень насилия в городе. Полиция, которая играла в пристанище , теперь начала реагировать по-настоящему. Полицейский участок стал заметно активнее: рейды, задержания, редкие, но и громкие столкновения с вооружёнными группами. Тех, кого полиция стала оберегать , стало больше: беженцы, потерявшие всё, раненые, больные, и просто сломленные люди, которые уже не могли бороться за жизнь на улицах. Коридоры теперь были заполнены ещё большим количеством матрасов, импровизированными палатами. Полицейские, оставшиеся на службе, в большинстве своём были такими же выжившими, как и их подопечные. Они не могли предложить защиту, но могли предложить крышу над головой и несколько часов безопасности. Этот новый образ полиции, превращённой в слабую, но единственную опору для таких же слабых, вызывал у Освальда лишь презрение. Для него это было знаком их полного поражения. Вместо того чтобы действовать, они отступили, оставив свои стены для тех, кто не мог бороться. Но Кобблпот знал, что именно из таких мест порой вырастают неожиданные проблемы. За участком стоило наблюдать особенно пристально. Появление новых лиц, их связь с остальными, каждый шаг — всё это должно было быть под его наблюдением. Ведь он понимал: рано или поздно это приведёт к тому, о ком в городе говорили уже долгое время. Дент. Имя Харви Дента витало в воздухе, как призрак. О нём говорили. Много говорили. Он всё ещё был фигурой, с которой считались, но никто не знал, где он находится. Будто он растворился в тенях города. Для Освальда эта неопределённость была привычной, почти естественной. Загадки — его патологическая слабость. Дент оставался для него самым важным элементом, куском пазла, который нужно было уничтожить, чтобы закончить игру. И перестать разгадывать всю эту притчу. За это время Кобблпот сумел привыкнуть к такого рода одиночеству. Либо, он просто перекрывал свои эмоции кипящими планами. Каждый раз он напоминал себе: всё это неважно. У него была цель. Уничтожить Дента. А за окном лишь сыпался снег, приближая спуск подводной лодки на воду.