Помеченный

У мужчины, что открыл им дверь, были в точности такие же, как у нее, золотисто-карие глаза. — Папочка, — выдохнула Гермиона; ее лицо мгновенно просветлело. Он ответил ей выражением радостного удивления и заключил дочь в теплые объятия. — Гермиона! Разве мы не должны были забрать тебя в субботу с Кинг-кросс? — О, теперь я совершеннолетняя, и мне необязательно пользоваться магловским транспортом, — она солгала; ее голос вдруг сделался выше, и она, невольно отступив на полшага, робко покосилась на свою обувь. — Что? — ее отец растерянно склонил голову набок. — Но ведь на Рождество мы тебя забирали… Она почувствовала, как Малфой рядом шевельнулся, и чуть не подпрыгнула на месте. — Ох, папа, я почти забыла… это Драко, — голос звучал осторожно, и она чуть отвела плечо назад, позволяя отцу увидеть Малфоя. — Драко, это мой отец, Дэвид… — … а это, случаем, не Драко Малфой? — перебил ее отец, подозрительно сощурившись. Гермиона нервно закусила губу; ей посчастливилось забыть, кем был Малфой полгода назад — до того, как начались все эти потрясения. Последнее, что слышали ее родители о высоком блондине, стоявшем рядом с ней — это впечатления о довольно неприятном Малфое из прошлого. — Не тот ли это Драко Малфой? Который обзывал тебя гр… Она громко кашлянула и скосила взгляд в пол. — Печально видеть, что моя репутация бежит впереди меня, — подал голос Малфой; на его лице возникло едва уловимое выражение неподдельного разочарования. Она с восхищением наблюдала за тем, как он пристально смотрит на ее отца, и как его глаза выдают ту самую искренность, в которую — до этого момента — была посвящена только она. — Какие бы слова вы для меня ни подобрали, уверяю вас, мистер Грейнджер, я заслуживаю их. Сердце Гермионы тяжело стучало. Ее отец с суровым видом скрестил руки на груди, оглядывая Малфоя с головы до ног. — Может, тогда первым начнете? — предложил ее отец — и замолчал. Малфой устало взглянул на нее, и она ответила ему мимолетной извиняющейся улыбкой, вдруг вспомнив тревожное выражение на его лице перед тем, как она постучала в дверь. — Чего ты надеешься добиться этим вечером, Грейнджер? — спрашивал он несколько секунд назад. — Ты ведь не собираешься их заговорить… — Нет-нет, — заверила она его, — я… я хотела бы, чтобы мы поужинали с ними, если ты не против. Он пристально смотрел в ее лицо, прежде чем кивнуть, выражая тем самым согласие. — Хорошо, — только и ответил он. Не было ни вопросов, ни жалоб, хоть она и заметила намек на беспокойство в его штормово-серых глазах. Лишь теперь она поняла, что это самое беспокойство означало, что он ожидал чего-то подобного, даже если она — нет. И снова она ощутила прилив невероятной благодарности к нему: это был момент всеобъемлющей признательности, обожания, привязанности, восхищения и любви — понимание того, что он готов был отважиться на любую бурю без единой жалобы и только потому, что она его об этом попросила. Это был тот самый Драко Малфой, которого она так отчаянно желала представить своим родителям, прежде чем придется попрощаться с ними навсегда. Когда Малфой открыл рот, чтобы ответить, его взгляд по-прежнему был прикован к ее лицу. — Меня растили, заставляя верить в чужие истины, — смысл этого негромкого признания так и повис между ними в воздухе, когда он наконец-то оторвал взгляд от нее и с уважением взглянул на ее отца. — Она же показала мне свои, и теперь наши с ней истины совпадают. Гермиона ожидала, что Малфой скажет что-то еще, но то, как он неловко переступил с ноги на ногу, ясно дало понять, что продолжения не будет. — Ладно, — как-то неуверенно сказал ее отец спустя секунду паузы. — Если Гермиона может закрыть глаза на твое поведение… — … уже закрыла, — быстро вставила она. — … тогда, пожалуй, я могу принять твое заявление, — закончил ее отец — хотя не похоже было, чтобы для него это было серьезной уступкой. Малфой виновато моргнул. — Думаю, она умнее нас обоих, — признался он, и его взгляд снова метнулся к ее лицу. — Она знала обо мне нечто такое, чего я сам не знал. — Она очень умная девочка, моя Гермиона, — согласился отец, наконец, обнимая ее за плечи и чуть отступая в сторону, чтобы они могли зайти в дом. — И это в ней определенно не от меня. — Хватит уже, пап, — раздраженно буркнула она, хотя и прижалась к отцу. Она не хотела его отпускать. В конце концов, вдруг это в последний раз, подумала она болезненно: вдруг это в последний раз, когда он вот так ее обнимает. Чуть позже ей пришла в голову та же самая мысль. Вдруг это в последний раз, подумала она еще раз, когда ее мать протянула к ней руки и вслух удивилась тому, как чудесно она выглядит. Вдруг это в последний раз, подумала она, садясь напротив родителей, раскладывая на коленях одну из тех салфеток цвета слоновой кости, которые мама берегла на особый случай, и смеясь над ее историей о буйном пациенте с кариесом. — Кариес? — переспросил Малфой, в ответ на что ее родители нахмурились. — У вас найдется время на осмотр? — невинно поинтересовалась мама Гермионы. — Нет! — поспешила Гермиона возразить, надеясь избавить его от мучений. — У Малфоя и так прекрасные зубы. Вдруг это в последний раз, подумала она, глядя, как родители обмениваются многозначительными взглядами, которые она видела столько раз прежде — это были те самые переглядки двух людей, которые долго состоят в романтических отношениях и по совместительству имеют общую профессию. — Ну разумеется, — уклончиво ответила ее мать, тепло улыбнувшись, хотя в ее голосе послышались те самые властно-скептические, свойственные Гермионе, нотки. Вдруг это в последний раз, подумала она, борясь с порывом нервно заерзать на стуле — слушая, как ее мать подшучивает над ней из-за ее занудства. — Должна сказать, Драко, — начала она как ни в чем не бывало, опуская вилку на тарелку, — я удивлена, что Гермиона оторвалась от книг и за это время успела отыскать и привести в дом мальчика. — Мама! — закричала Гермиона, заливаясь краской, но Малфой лишь изящно вытер рот салфеткой, прежде чем невозмутимо опустить ее обратно на колени. — У вашей дочери в самом деле есть определенная склонность к науке, — признался он, чарующе пожав плечами, — но, боюсь, я очень ею увлечен. — Вот как? — в ореховых глазах ее мамы плясали искорки; она увидела, как щеки Гермионы покрываются румянцем. — Да, — подтвердил серьезным тоном Малфой. — Очень даже увлечен. — Он взглянул на Гермиону, и та в ответ закатила глаза, прыснув от его заявления. Следовало отдать ему должное — наследник Малфоев определенно знал, как очаровать ее маму. — И, признаться честно, было трудно испытать столь деструктивную перемену чувств. Ее отец задумчиво пожевал, глядя на бледного юношу. — Перемену чувств? — Именно, — торжественно ответил Малфой. — Я не стану делать вид, будто не был жестоким в прошлом. — Взгляд, которым он окинул ее отца, был суровым и непоколебимым. — И не стану делать вид, будто не был несносным задирой. Уголки отцовских губ дернулись в полуулыбке. — Это определенно приятно слышать, — Гермиона, онемев от любопытства и приятного удивления, переводила взгляд с одного мужчины на другого. — То, что Гр… в смысле, то, что Гермиона сделала для меня, куда больше того, о чем я посмел бы просить, — заверил его Малфой. В его голосе слышалась едва заметная дрожь, служившая знаком искренности, но не выдававшая ни единого следа сомнения. — Она чересчур хороша для меня, сэр, но я даю слово… — он замолк, нажимая на последние слова и заговорщески наклоняясь корпусом к ее отцу. — Я всегда буду заботиться о ней. Она ни в чем не будет нуждаться, пока позволяет мне быть рядом с ней. Она для меня — все… — добавил он тихо, а потом сел обратно с видом того, кто только что раскрыл последние свои секреты. Ошарашенная Гермиона молча наблюдала, как ее отец медленно кивает, и двое мужчин приходят к немому согласию — магл и чистокровный, которые впервые за все время нашли неожиданную точку соприкосновения. Вдруг это в последний раз, подумала она с переполненным сердцем, невольно ожидая, когда оно станет пустым.

***

У Рона Уизли был особенно паршивый день, а понятие «паршивый день» уж что-то значило для человека, которого однажды чуть не убили огромные пауки. — Я не понимаю! — заявил он Гарри уже во второй, третий или же девятый раз за час. — Я не понимаю, почему мы не можем отправиться в Нору! Мой отец все обязательно уладит… — Я не уверен, что это хорошая идея, — объяснил нетерпеливо Гарри. — Я же сказал тебе, Рон — мы должны быть очень осторожны в нашем следующем шаге. — С каких это пор просить Орден о помощи — не осторожный шаг?! — взвился Рон. Гарри зажмурился, словно пытаясь держать себя в руках, но это лишь сильнее распаляло Рона. — Ладно тебе, Рон, — попытался он опять, — ты же знаешь, мы не можем — мы еще не решили, как нам быть с Малфоем… — Да ты себя послушай, Гарри! — Рон вскочил и принялся ходить взад и вперед по спальне друга. — С какой стати мы должны париться о том, как быть с Малфоем?! Если до этого Рон не устал от Малфоя, то на этом этапе сказать, что он устал, было бы ужасным преуменьшением. Одно дело было, когда Малфой был всего лишь в центре пытливых подозрений Гарри — его расследование в отношении того, где Малфой ходит и чем занимается, было чем-то вроде странной мании, но даже когда она принимала свою худшую форму, Рон воспринимал причуду друга лишь как утомительное обострение. — Тебе придется с этим смириться, Рон, — ответил Гарри без обиняков. Когда между ними впервые случился этот разговор, он был куда более понимающим, но теперь его терпение вот-вот готово было лопнуть. — То, что случилось в башне, касается и его, и нам ничего с этим не поделать. — Но разве не лучше будет, если Малфой останется сам по себе? — продолжал Рон гнуть свою линию. — Мы не сможем искать крестражи, пока у нас как бельмо на глазу этот якобы мертвый засранец… — Рон… — … мы как будто сами напрашиваемся, чтобы нас поймали… — … Рон, послушай… — … тебе обязательно нужно поговорить с Гермионой — хоть немного мозги ей, блин, вправить, пока это все не превратилось черт знает во что… — Рон! Он моргнул. — Чего? Во взгляде Гарри сквозила усталость. — Ты правда хочешь заставить Гермиону выбирать между нами и Малфоем? — спросил он тихо. — Ты уверен, что хочешь знать, кого она выберет? Рон от ярости вскочил. — О чем ты, Гарри?! — Я о том, что она любит его, Рон, — ответил Гарри мягко. — Заставишь ее выбирать — готовься к тому, что тебе ее решение может не понравиться. Рон решительно качнул головой. — Ты не прав, Гарри, она выбрала бы нас… проклятье, ну конечно, нас! — Я так не думаю, — не согласился Гарри с грустью, и его зеленые глаза были полны неприкрытой жалости. — Мне жаль это говорить, Рон, но, думаю, сейчас она бы выбрала его. Рон не хотел признавать правду. Конечно, это было очевидно: если бы он это сделал — если бы он смог признаться себе во всем том, что уже услышал от Гарри, — то этого очередного разговора не случилось бы. Потому что правда — настоящая, такая, какая она есть, болезненная правда — заключалась не в том, что Гермиона выбрала бы Малфоя, а в том, что Гермиона уже его выбрала. Худшее из этого для Рона было в том, что он не знал, как давно она его выбирала. Как давно она его любила? Когда Рон признался ей в любви, наконец-то выразив чувства, которые держал в себе годами — неужели даже тогда она уже любила Малфоя? Неужели для нее это ничего не значило — то, как он обнажает перед ней свою душу, неужели она смотрела на него с жалостью? Неужели потом смеялась над ним — или они оба? Неужели они лежали рядом и смеялись, и гнусные лапы этого белобрысого урода сжимали ее обнаженные бедра? Неужели эти тайные, запретные любовники шептались о том, какой он идиот — какой он глупый, этот Рон Уизли, раз нашел утешение в любви, которую себе лишь представлял? Все это время он каким-то образом знал — даже если это казалось безумием, — что умная и добрая Гермиона Грейнджер выбрала бы высокомерного и отвратительного Драко Малфоя. И она не просто выбрала его — ей хватило наглости заставить его, Рона, своего самого старого, не считая Гарри, друга чувствовать себя монстром за свои подозрения! Он хотел ее возненавидеть — и, возможно, часть его уже возненавидела. — Может, наложим на нее империус? — пробормотал он. — Или заставим ее пойти с нами — она не особенно сильная… — Если хочешь всю жизнь испытывать на себе гнев Гермионы Грейнджер, что ж, пожалуйста, — фыркнул Гарри, пожимая плечами, — но, возможно, будет лучше, если ты дашь ему шанс. — Малфою? — Черты его лица перекосились от неприкрытого отвращения. — А с каких это пор ты на стороне Малфоя? — Я не на его стороне, — быстро возразил Гарри. — Но я доверяю Гермионе — и, если честно, он не совсем уж бесполезен. Ты же видел, как он наложил заклинание Обливиэйт на Пожирателей — вдруг он сможет нам помочь с крестражами? В смысле, у него есть доступ к… — Как ты можешь так спокойно говорить об этом?! — Рон был в ужасе. — У него не просто был доступ — он сам был Пожирателем Смерти, а теперь ты считаешь, что можешь вот так просто ему доверять?! Гарри едва потрудился скрыть раздражение. — Рон, я не забыл… — Забыл! Видимо, забыл, и… и она забыла… Но я — нет! — завопил Рон, сжимая кулаки. — Ненависть у него в крови, Гарри! — И что ты предлагаешь, Рон? Пойти без Гермионы? Мы и дня без нее не продержимся. Рон неопределенно качнул головой и что-то прорычал себе под нос. — Поверить не могу, что ты не хочешь даже попытаться вдолбить в нее хоть немного ума… — Я говорил с ним, Рон, — Гарри постарался деликатно затронуть эту тему, — знаю, ты не хочешь это слышать, но, я думаю, что бы между ними ни происходило, оно настоящее… я ему верю… — Ты говорил с ним? — Рон моргнул. — Ты говорил с ним без меня?! — Ты едва ли был в том состоянии, чтобы участвовать в этом разговоре, — напомнил ему Гарри. — И я тебя за это не виню, конечно, но… Что-то в этом их споре явно задело и без того хрупкое душевное состояние Рона. Потеря Гермионы стала ударом для его эго; это был удар по его сердцу, но однажды он, возможно, смог бы от него оправиться. Но чтобы Гарри… — Ты их одобряешь? — Рон был огорошен. — Вы… вы с Малфоем теперь что, друзья или типа того? — Нет, Рон, ты меня не слышишь… — Тогда зачем тебе я?! — проревел вдруг Рон, чувствуя, как подскакивает пульс. — Зачем тебе я, раз ты так прекрасно спелся с Гермионой и ее дружком-Пожирателем, который ждет не дождется своего часа?! Он для вас явно гораздо полезнее, так что я вообще здесь делаю… — … Рон, пожалуйста… — … я всего-то твой лучший друг, который столько раз чуть не умер рядом с тобой, что давно перестал считать! — Рон, ты злишься, но послушай… — Что еще он у меня отнимет, Гарри? — Его грудь тяжело вздымалась, и Рон отчаянно хватал ртом воздух. Он запустил пальцы в густые рыжие волосы, зло сжимая их в кулак. — Что еще ты дашь ему у меня отнять? Черты лица Гарри резко смягчились. — Рон, не… Послышался стук в окно, и оба подскочили от неожиданности. На подоконнике, выжидающе глядя на них, сидела крупная, коричневая и очень представительная на вид сова, и на секунду оба парня резко прекратили спор. — Гарри, — произнес Рон медленно, игнорируя нетерпеливое уханье важной совы, — ты… от кого-то ждешь? — Нет, — ответил тот натянуто. Он сделал шаг к окну, глядя на большой конверт, прикрепленный к лапке. — Гарри, — вновь выговорил Рон, чувствуя, как все внутри сжимается. — Это случайно не печать от… — … «Министерства магии», — закончил Гарри за него, осторожно вертя в руках письмо. Он поднял бледное от ужаса лицо, отвечая на испуганный взгляд Рона вытаращенными глазами. —  Да, Рон, — отозвался он оцепенело, — именно оно.

***

После ужина Драко застал Гермиону в ее комнате — она сжимала в руке маленькую серебристую фоторамку и рассеянно смотрела на камин. Он протянул руку и тронул ее за локоть. — Грейнджер, — осторожно притянув ее к себе и утыкаясь подбородком ей в плечо. Она прокашлялась и прислонилась головой к его груди. — Она была сделана сразу после моего первого балетного выступления, — она указала на фото. Он взял у нее фоторамку и улыбнулся. — Забавно. Никогда не думал о тебе как о балерине. — А я и не была балериной, — ответила она, — и сейчас нет. — Тогда, может быть, не стоит цепляться за это воспоминание? — он спросил об этом как бы между прочим, ставя фотографию обратно на камин. — Может быть, тебе не нужно ничего из этого? — добавил, жестом указав на множество разнообразных фотографий и опустив ладонь на ту, где в нелестном кадре неуклюже застыла маленькая Гермиона. Она сдавленно хохотнула. — Может, и не нужно, — поморщилась она. — Я понимаю, что это тяжело для тебя, — он скользил пальцами вдоль ее руки. — Если слишком тяжело, не стоит с этим затягивать. Она моргнула и призналась с грустью: — Это тяжело… я лишь пытаюсь хорошо запомнить каждую секунду, понимаешь? — она вздохнула и снова прислонилась к нему затылком. — Я так боюсь забыть… — Забыть что? Что твои родители тебя любят? Что они обожают тебя и восхищаются тобой? — пробормотал он ей в шею. — Я не дам тебе забыть, Грейнджер. И он был искренен. Он предвидел, что для нее это будет особенно мучительной задачей — заставлять себя вести себя как обычно, зная, что ей предстоит совершить до наступления ночи. Но он хотел, по крайней мере, подарить ей некое успокоение в виде понимания того, что родители одобрили его — вот почему он так старался каждую секунду укреплять в ней эту мысль. Он боролся с каждым своим инстинктом, чтобы не видеть перед собой незнакомых маглов; он боролся, чтобы вместо них увидеть источник золотисто-карих глаз Гермионы, ее ненасытного ума, ее всепроникающей доброты, ее неописуемого света. Ради Гермионы он старался разглядеть в них ее, в то же время стремясь стать тем, кого они, возможно, в нем когда-нибудь увидят — кого-то, кто мог бы быть достоин ее любви. Но он не был идеальным, и он не был ангелом. А еще — увидев отстраненный взгляд в ее глазах — решил, что позаботится обо всем по-своему, начиная с этого момента. Он развернул ее к себе, поцеловал в лоб и мягко потянул к одному из плюшевых кресел у камина. — Оставайся здесь, — попросил он тихо, заставляя ее сесть. Взгляд, который он увидел, был болезненным и удивленным. — Малфой… — Оставайся здесь, — повторил он, прежде чем наклониться и заправить ей за ухо непослушную кудряшку. — И не задавай вопросов. — Но… — Я не дам тебе забыть, — дождавшись, когда в ее глазах появятся признание и облегчение, он развернулся и направился в другую комнату, сжав палочку Дамблдора в своем кармане. Двое маглов прибирались на кухне; отец Грейнджер мыл посуду, а ее мать вытирала ее насухо, ходила по кухне и складывала тарелки в шкаф. Драко почти захватило это занятие — наблюдать за ними. В его доме мама ни разу и пальцем ни пошевелила — обычно эльфы занимались всей уборкой после ужина. Но было очевидно, что супруги Грейнджер питают друг к другу невыразимое тепло, и это вызвало в нем странное успокоение за Грейнджер. Ее родители явно любили друг друга; они не будут несчастливы, подумал он. Возможно, ему придется отнять у них дочь, но, по крайней мере, они не будут одиноки. Он испытал короткую и неприятную, печальную секунду, когда его сознание решило противопоставить магловскую пару на кухне и его собственную мать, которую он оставил ни с чем — лишь с призраком отца и хладнокровной горничной, — однако он тут же задвинул эту мысль подальше, концентрируясь на поставленной перед ним задаче. — Ужин был чудесным, миссис Грейнджер, — заговорил он как бы между прочим, застывая в проходе и наблюдая за суетившимися на кухне маглами. — Как называется эта паста? Драко решил, что так будет лучше всего: если нужно было изменить чьи-то воспоминания, прежде всего следовало найти способ вывести на первый план его самые непринужденные мысли. — Тальятелле? — уточнила Хелен. — А, это любимое блюдо Гермионы. — У меня есть друг-итальянец — так вот, он тоже любит пасту, — Драко вспомнил Блейза. — Его мать из Рима. — А, мы как-то были в Риме, — вставил Дэвид, и на его лице мелькнула улыбка, — давным-давно. Драко беспокойно скользнул пальцами по выпуклым углам палочки Дамблдора, незаметно пряча ее за спиной. — Понравилось там? — Мне понравилось, — ответил Дэвид, и они с женой обменялись улыбками, — нам обоим понравилось. — Никогда там не был, — отозвался задумчиво Малфой, хотя технически это было неправдой. У Малфоев в Северной Италии было поместье в стиле барокко — мать иногда привозила его туда, — но этот факт едва ли был сейчас уместен. — Посоветуете? — О, да, — кивнула Хелен энергично, — Рим — чудесный город. Хотя мы с Дэвидом в последнее время думаем поехать в Сидней. — Верно, — согласился Дэвид, — мы никогда не были в Австралии. Драко знал: как только мысль была внедрена, большая часть его работы оказалась выполнена. Ему оставалось лишь правильно сформировать картинку и добавить к этому взмах палочкой. — Звучит чудесно, — отозвался он. — Поездка лишь для вас двоих — прямо настоящая идиллия, — добавил он, намеренно делая акцент на слове «двоих». Родители Грейнджер поглядели друг на друга и вновь обменялись теплыми улыбками. — И правда, — согласилась Хелен, — с Гермионой замечательно путешествовать, но мы так давно никуда не ездили вдвоем. Работа, сами понимаете, — добавила она с сожалением. Драко слушал лишь краем уха, тщательно продумывая детали. Имена? Нужно что-то, что вспомнит либо он, либо Грейнджер, когда смогут вернуться за ними. Он принялся копаться в уголках сознания, выискивая что-то, что было бы приемлемо в обществе маглов. В Гриффиндоре была одна маглорожденная на два года старше Грейнджер, ее фамилия была Уилкинс… вспомнил он… а еще одну его гувернантку звали Моникой, это имя подошло бы Хелен… и его отец работал в Министерстве с добродушным, статным человеком по имени Венделл… — Разумеется, — Драко кивнул, мысленно возвращаясь к разговору. — Хотя мои родители всегда говорили, что это глупости — ставить работу превыше семьи. — Точнее и не скажешь, — согласился Дэвид. — Думаю, что зубы Лондона вполне могли бы пару дней обойтись без нас. Или дольше, подумал он, поморщившись, и, крепче стиснув палочку, начал собирать картинку воедино. Моника и Венделл Уилкинс. Он решил, что они вполне могут остаться дантистами — даже по магловским стандартам это было общераспространенное занятие. Моника и Венделл Уилкинс, которые мечтают поехать в Австралию. Он тяжело сглотнул. Моника и Венделл Уилкинс, у которых нет детей. — Я позабочусь о вашей дочери, — прошептал Драко, хотя ни Дэвид, ни Хелен, занятые уборкой, не услышали его. Он поднял палочку Дамблдора. Обливиэйт.

***

Тео шел за Нарциссой по длинному коридору, который был ему знаком почти всю жизнь. Этот коридор вел в комнату Драко — впрочем, больше походило на отдельное крыло. Сказать, что Малфой-мэнор был обширным, стало бы гнусным преуменьшением, и пока Драко жил там, он требовал для себя множество комнат, особенно тщательно, помимо всего прочего, продумав помещение библиотеки — более скромной версии отцовской, наполненной, скорее, школьной и художественной литературой, нежели раритетными изданиями и реликвиями; еще была комната, посвященная его одержимости квиддичем в комплекте с коллекцией высококлассных метел. В каждой отдельной комнате царил порядок и минимализм — как и в самом Драко, — но все вместе они охватывали почти четверть всего поместья. Разумеется, подобным вряд ли можно было бы произвести на Тео впечатление — у него у самого была изрядная доля роскоши. В конце концов, он не в меньшей степени, чем Драко, был чистокровным отпрыском аристократов. — Для него это место почти святыня, — заметил Тео тихо, пока они шли; он увидел, что все на своих местах. — Как вы с этим справляетесь? — Я сюда не захожу, — отрезала Нарцисса. — Разумно, — он поморщился и неловко почесал левое запястье. Нарцисса, уловив это движение, резко остановилась посреди коридора. — Как она выглядит? — спросила она — скорее, с болью в голосе, чем с любопытством. — Красиво, — мрачно отозвался Тео. — И кричит как будто, представляете? Ее глаза нетерпеливо сузились. — Покажи. Он послушно задрал манжет рукава, открывая взору Метку, и она, не церемонясь, дернула его руку вверх, пристально глядя на оскверненную кожу. — У него была такая же реакция, — сказала она сухо, пробегая кончиком большого пальца по чуть вспухшей, раздраженной коже. — Сразу не пройдет. Тео был не в восторге от ее железной хватки на своем запястье. — Что ж, наверное, — он пожал плечами, — не знаю, что мне с этим делать. — Напомни дать тебе бальзам, — она отпустила его руку, и впервые за последние дни в ее голосе послышались материнские нотки: — Метка Драко стихла через месяц или около того. — Месяц? — недовольно буркнул Тео, с кислым видом потерев запястье. — Восхитительно. — Смотри, как бы Темный Лорд этого не увидел, — предупредила она, — это нехороший знак — что она так выглядит. — Во всяком случае, для него, — усмехнулся Тео. Они остановились у двери в спальню Драко. — Вы зайдете? — Нет, — ей словно становилось дурно от одного вида двери, отмеченной — как и все прочее, что принадлежало Драко, — и разработанной им же буквой М. — Найдешь меня, когда закончишь. Он кивнул. — Спасибо, — впрочем, вряд ли ей был какой-то прок от его благодарности. Она быстро зашагала прочь, и Тео, глубоко вздохнув и чуть помедлив, распахнул дверь. Какая-то часть его ждала, что Драко окажется на кровати; что он раздраженно поднимет голову и выплюнет с досадой: «А стучаться не учили, Нотт?» или что-то в этом духе. Но в мучительно пустынной комнате ощущалось слабое, едва уловимое молчание — словно даже мебель знала, что ее хозяин не вернется. Казалось, даже пыль не собиралась оседать в его отсутствие. Нарцисса убрала палочку Драко в стеклянный шкафчик, стоявший на его комоде; выбор показался Тео странным — учитывая то, что Драко по своей натуре больше склонен был к библиотеке или кабинету, — но вряд ли она сильно думала об этом. Палочка казалась одинокой и безмолвной, а еще она как будто угрюмо гудела — или, может быть, это была энергия, исходившая от самого Тео. Так или иначе, ничего веселого. Тео взял палочку из боярышника в руки, пристально рассматривая ту со всех сторон, а затем положил ее на кровать и достал из кармана свою собственную палочку. — Приори Инкантатем/ Палочка как будто зашипела, прежде чем выпустить тонкое, напоминающее голограмму изображение Яксли — тот словно находился в неком бессознательном состоянии. Тео нахмурился, ломая голову над всеми возможными версиями той истории, которую он слышал: разве Яксли не сказал, что его поразил заклятием кто-то из Ордена? Следующей возникла Беллатриса; ее изображение выплыло из палочки тем же самым образом. Тео ощутил тревогу: он точно знал, что Беллатриса не упоминала, чтобы кто-нибудь — будь то Драко или другой нападавший — попал в нее заклинанием. К тому времени, как вокруг него стали формироваться странные, полупрозрачные фигуры Роули, Сивого и Кэрроу, Тео был в состоянии абсолютной паники; он вглядывался в многочисленные призрачные силуэты, мелькавшие вокруг. Либо Драко сам вырубил всех этих Пожирателей — что было маловероятно, учитывая их количество, — либо он что-то сделал с ними в тот момент, когда они были без сознания. И как будто Тео мало было паршивости одного этого факта: к нему прибавлялось и то, что только Яксли отчетливо помнил, что его вырубили — это значило, что Пожирателям, должно быть, изменили их воспоминания. Тео резко опустил свою палочку, разрывая заклинание, едва в его сознании мелькнуло предупреждение Снейпа. Что бы ни случилось с Драко, отголоски заклинаний его палочки, казалось, говорили об одном: он вполне мог оказаться кем-то большим, нежели лишь шестеренкой в механизме — хотя Тео в силу своих способностей не мог понять, кем именно. Неужели Драко оказался настолько силен, что смог изменить воспоминания — да так искусно, что следов не обнаружил Темный Лорд? Мог ли кто-то другой воспользоваться его палочкой, чтобы применить эти чары? Сердце Тео бешено забилось. Он вдруг вспомнил о другой ключевой детали, которая явно отсутствовала среди прочих последних заклинаний Драко: в его палочке не было отголоска Авады Кедавры, понял он вдруг с ужасом, глядя на нее во все глаза. Тогда кто убил Дамблдора? Дверь за ним открылась, и он неуклюже бросил палочку; та покатилась на пол. — Нарцисса, — выдохнул он с облегчением. — Я думал, вы не… Она старалась не смотреть на комнату. — Мне было велено найти тебя, — предоставила она своего рода объяснение, намеренно не глядя на то, как Тео наклоняется и подбирает с пола палочку ее сына. — Ты нашел, что искал? — И да, и нет, — он сделал к ней шаг и вложил в ее пальцы палочку Драко. — Вы должны уничтожить ее, — сказал он ей категорично, — быстро, и сделать это нужно так, чтобы вас никто за этим не застукал. Она нахмурилась. — Почему? Что ты… — Вы не захотите знать, — сказал он осторожно; до него начинал доходить смысл снейповского принципа намеренно держать других в неведении. — Доверьтесь мне, Нарцисса. Предоставьте все мне. Она неуверенно взяла у него палочку. — Ты уверен? Он кивнул, и его губы сжались в тонкую суровую линию. — Сделайте это, ну же. Она крепче сжала палочку в ладонях и разочарованно кивнула, выражая тем самым согласие. — Ладно, — впрочем, он увидел, как была ей ненавистна даже мысль о том, чтобы расставаться с тем последним, что осталось ей от сына. — Но тебе пора идти, Темный Лорд вызывает тебя к себе. Глаза Тео сузились. — Зачем? — спросил он зловеще, заранее зная: хорошего ответа он не услышит. Лицо Нарциссы помрачнело. — У него для тебя задание. Тео ощутил, как кровь застыла в жилах.