Помеченный

Дадли Дурсль понял, что что-то не так, едва его мать открыла дверь. На пороге стоял человек — столь измученный на вид, что он казался старше своих лет, словно с его лица давным-давно сошла всякая надежда, а с преждевременно седых волос — их цвет. Под усталыми и добрыми глазами залегли лиловые круги, бледная кожа лица была испещрена множеством тончайших шрамов — и, если внешний его облик отторжения практически не вызывал, то Дадли буквально почувствовал, как брезгливо сморщился нос его матери при виде чужой потрепанной ненормальной одежды. — Чего вам? — спросила она холодно. — Здравствуйте, миссис Дурсль, — произнес мужчина чрезвычайно вежливым тоном, — могу ли я зайти внутрь и переговорить с вами и вашим мужем? Дадли наблюдал, как его мать обеспокоенно переступает с ноги на ногу. — А вы кто такой? — Меня зовут Римус Люпин, — отозвался он. — Я — член Ордена Феникса, сторонник Альбуса Дамблдора, и когда-то я был близким другом родителей вашего племянника Гарри. Тело Петунии мгновенно напряглось. — Мальчишки здесь нет, — прошипела она, — и я не допущу, чтобы в мой дом врывался кто-то, подобный вам. — Мам, — вмешался Дадли, мигом оказываясь возле двери, — мам, я думаю, мы должны узнать, чего он хочет. Он пристально взглянул на мужчину, обеспокоенный его присутствием. Гарри и его друзья очень ясно дали понять, что твердо решили не посвящать Орден Феникса (чем бы этот Орден ни был) в то, что на самом деле произошло, когда они вернулись из этой их школы волшебников. Но, как бы Дадли ни беспокоился из-за подозрительных мотивов этого незнакомца, он чувствовал, что стоит их выяснить. В конце концов, ночь была наискучнейшей. — Должно быть, ты — кузен Гарри? Я — Римус, — мужчина вежливо протянул руку. Дадли нахмурился, но на рукопожатие ответил. — Дадли, — отозвался он. Петунья нервно огляделась; брови в выражении тревоги сошлись над голубыми водянистыми глазами. — Можете пройти в гостиную, — ее резкий тон служил предупреждением. Перевод был очевиден: он был нежеланным нарушителем спокойствия, и гостиная, безусловно, была единственным местом, куда ему позволено было ступить. — Более чем справедливо, — добродушно отозвался Римус. Дадли, что-то проворчав себе под нос, проводил его внутрь и, усевшись в одно из двух парных кресел, жестом пригласил незнакомца сесть на их очень официальный и очень цветастый диван. На какое-то время повисло молчание, прежде чем его нарушили: — Вы ищете Гарри, — выразительно начал Дадли. — Почему? Римус словно смутился. — Ну… а вы видели его в последнее время? Петунья сидела на подлокотнике другого кресла с таким видом, словно очень хотела поскорее со всем этим покончить. — Да, я бы сказала, где-то около недели назад, — в голосе слышалось нетерпение. — С ним кто-нибудь был? — осторожно поинтересовался Римус. — Возможно, рыжий паренек, или девушка с кудрявыми волосами? Глаза Петуньи сузились. — Но вы описываете друзей Дадли… — ответила она озадаченно. — Эти двое — и еще третий мальчик… Римус с любопытством подался вперед. — В самом деле? Третий? — Они — мои друзья, — быстро перебил его Дадли. — А не Поттера. — Да, конечно, Дадличек, — тут же воскликнула Петунья, замахав руками. — И вы сказали, они были здесь около недели назад? — продолжал Римус спрашивать. Дадли нахмурился: казалось, этот человек пытается добыть некую информацию, и тот факт, что его хотят обвести вокруг пальца, Дадли раздражал. — Да, они пробыли здесь пару дней, — подтвердила Петунья. — Забавно, что они ушли в тот же день, что и этот… Дадли что-то раздраженно прорычал себе под нос: его мать была безнадежна. — Мама, можешь приготовить чай? Она на секунду поджала губы и нерешительно взглянула на Римуса — тот ответил неуверенной, неловкой улыбкой, но в конце концов негромко хмыкнул в знак согласия. Лишь после того, как она ушла, Дадли развернулся к гостю. — Вы ведь волшебник, так? — спросил он, стараясь не привлечь внимание матери с кухни. — Так, — в голосе Римуса мелькнуло едва заметное удивление. — А Гарри был здесь с Гермионой и Роном, так? Дадли не видел никакого вреда в разглашении этой информации, если это позволит ему задать свои собственные вопросы — тем более, его мать фактически уже все подтвердила. — Да. Римус поднял бровь. — А тот третий друг, о котором упомянула твоя мать? А вот это, понял Дадли, вполне могло нанести вред. Он отчетливо помнил предупреждение, которое кузен дал тому забавному маленькому эльфу: «Не вздумай никому рассказывать или даже намекать!» и слова Драко: «Принципиально, чтобы все решили, что я мертв». — Это мой друг, — буркнул Дадли. — Не Поттера. Казалось, Римус знал, что Дадли лжет. — А он… — Почему вы ищете Гарри? — прервал его Дадли. — Разве вы сами не знаете, где он? Казалось, вопрос встревожил незнакомца: — Должен знать, я полагаю, — признался он, наклоняя голову и тем самым признавая свое поражение. — Но, к несчастью, Гарри, судя по всему, сейчас не очень доверяет Ордену Феникса. Было в этом человеке что-то, что вызывало в Дадли желание довериться ему: в его глазах было то самое выражение, обычно свойственное тем, кто не собирался причинить вреда, и чье отчаяние не было вызвано злым умыслом. Дадли страстно пожалел, что не мог спросить у четырех волшебников, что ему ответить — особенно у той девчонки с командирскими замашками, у Гермионы: похоже, она всегда знала, что нужно делать. Впрочем, если учесть еще умение Гарри контролировать ситуацию, хладнокровность Драко и успокаивающую уверенность Рона, любой из них сейчас был бы полезен — куда более полезен, чем сам Дадли. Дадли нервно сглотнул: он не был к этому готов. — Гарри рассказал тебе о том, что происходит в нашем мире? — мягко поинтересовался Римус. — Он предупредил тебя об опасностях? — Опасностях? — переспросил Дадли, чуть наклоняясь вперед. — В смысле, для меня? Римус серьезно кивнул. — Боюсь, что так. Опасности для магл… я прошу прощения, — он поправился, — немагического общества огромны. И рискну предположить, что тебе и твоим родителям как единственной семье Гарри Поттера грозит особая опасность. На самом деле, это не было для Дадли новостью: как-то раз кузен упомянул об этом. — Мы в безопасности, пока Гарри не станет совершеннолетним, — повторил Дадли слова кузена. — Мы в безопасности, пока ему не исполнится семнадцать. — Ну, а потом? — с легким скепсисом. — Разве тебя не волнует, что случится потом? Дадли нервно заерзал. Кузен не хотел, чтобы его нашли, напомнил он себе. Если бы хотел — сам бы сказал этому человеку, где он. Верно ведь? — Нет, — пробормотал он. — Нет? — Римус вздернул бровь. — Тебя не волнует собственная безопасность? Казалось, он пристальным — слишком пристальным — взглядом сканирует Дадли, и тот вдруг поймал себя на мысли, что не может поднять глаза: просто-напросто из страха выдать слишком много. Несмотря на это — или, может быть, как раз благодаря этому, — глаза Римуса вдруг загорелись, и Дадли с ужасом осознал: это — нехороший знак. Он вскочил, все еще стараясь не встречаться с Римусом взглядом. — Вам пора… — Тебя не волнует собственная безопасность, потому что ты знаешь, что Гарри вернется, я прав? — маска истощения вдруг спала с чужого лица, и он заговорил тоном умного детектива, вдруг напавшего на след. — Он сказал, что вернется, так ведь? — Вам пора идти, — повторил Дадли, спеша к двери. — Мама! — громко позвал он, стараясь докричаться до нее на кухне, — мам, не надо чая!.. — Когда он вернется? — Римус, оказавшись рядом, вдруг схватил его за плечи. — Когда Гарри вернется сюда?! В свой день рождения?! — Я ничего не знаю! — процедил с досадой Дадли, распахивая входную дверь. — Мама, Римус уже уходит!.. — Дадли, Дадли, послушай меня… — горячо заговорил Римус; его голос был приглушенным, а лицо его было неуютно близко к лицу Дадли. — Дамблдор — ты же раньше видел Дамблдора, да? — так вот, Дамблдора больше нет… и теперь, когда Гарри пропал, у Ордена нет никого… У нас ничего не осталось… — Я не знаю, где он, — упрямо настаивал Дадли. — Я уже сказал вам… — Пожалуйста, Дадли, мне ты можешь верить… — Да откуда мне знать? — глаза Дадли сузились. — С чего я должен верить вам? Римус сильнее сжал его плечи. — Я знал Гарри, еще когда он был мальчишкой, я был лучшим другом его отца… в моем сердце ничего кроме желания действовать в его интересах, я клянусь… Их прервал громкий стук позади. — А ну живо убери свои руки от моего сына! — взвизгнула Петунья, возникая в комнате с зажатой в правой руке сковородкой. Римус тут же ослабил хватку, его лицо было бледным от паники. — Прошу тебя… если ты просто скажешь мне, где он, клянусь, я смогу помочь… я смогу защитить вас! — Вы должны уйти, — с нажимом ответил Дадли, отнюдь неласково выталкивая Римуса за дверь. — Рад был с вами познакомиться. — Дадли, — взмолился Римус, поворачиваясь к нему, — Дадли… стой! Однако было поздно; Дадли плотно прикрыл дверь и, развернувшись, прислонился к ней затылком и испустил тяжкий вздох. — Чего он хотел, Дадли? — спросила его мать, как всегда, беспокоясь за сына. — Он тебя не обижал? — Нет, — вяло отозвался Дадли. — Просто я не смог помочь ему, только и всего. Он сочувствовал ему — этому Римусу. Тот казался искренним, но что вообще знал Дадли? Он нервно прокрутил в голове недавний разговор с кузеном. — Послушай, — сказал ему кузен, — мы должны вернуться в Хогвартс. — А вы все не можете остаться здесь? — поинтересовался Дадли — и тут же отвел взгляд, смущенный неожиданно просящими нотками в своем голосе. — Разве этот твой Дамблдор не говорил, что здесь ты в безопасности? Гарри нахмурился. — Ну… да, здесь мы в безопасности, по крайней мере — пока, но все равно я не могу остаться. Здесь меня будут искать. Дадли в удивлении уставился на него. — Зачем им тебя искать? Гарри колебался. — Все… все слишком запутанно, Дадли, — он криво ухмыльнулся. — Если честно, я удивлен, что ты не пытаешься от меня избавиться. Дадли пожал плечами. — Ты спас мне жизнь, — в его спокойном, уверенном тоне слышалось ошеломляющее откровение. — Вообще-то, я спас тебе не жизнь, а душу, но не это главное… Главное, что ты в безопасности, пока мне не исполнится семнадцать — а потом я вернусь и позабочусь о том, чтобы ты отсюда уехал, идет? — Но ведь это меньше, чем через месяц, — Дадли ощущал растущее беспокойство. — Что, если этот Лорд Воланд…что-то там придет сюда раньше, чем ты вернешься? — Не придет, — быстро заверил его Гарри. — Он не сможет — по крайней мере, до моего совершеннолетия! — Он замолк на пару секунд. — Я вернусь, ясно? Я обещаю. Дадли пожалел, что не додумался задать больше вопросов. Почему он не спросил кузена, что ему делать, если к ним вдруг заявится кто-то из Ордена?! Как жаль, что он не мог позвонить кому-нибудь из четверых — просто чтобы убедиться, не наговорил ли он лишнего! Он чувствовал беспомощность и неуверенность. И все-таки… это лето было намного лучше обычного скучного лета в Литтл Уингинге.

***

Тео с громким хлопком трансгрессировал в плотном воздухе и, оказавшись на тщательно постриженной лужайке, тут же сорвался на бег в сторону поместья Гринграсс. Он спешил прямиком к балкону на втором этаже — балкону, у которого бывал так много раз, — и не останавливался до тех пор, пока облик Темного Лорда не исчез из его головы. — Какое огорчение, — протянул Темный Лорд, отпрянув от только что рухнувшего на пол тела Грегоровича. — Я надеялся еще немного подержать его в живых. — Зачем? — безучастно спросил Теодор, не в силах собрать мысли в кучу и сформулировать вопрос как подобает. — Вы и так уже получили от него все, что хотели, разве нет? — Теодор, — помрачневший взгляд Темного Лорда пригвоздил его к месту. — Помнится, однажды я сказал тебе, что сердцем ты не такой, как твой отец, — он змеей скользнул вперед, изящно переступив через скорчившегося на полу Грегоровича. — Я не могу довериться тебе, если сомневаюсь в твоих намерениях. Для меня важно понимать, на что ты способен. — И как, вы довольны результатом? — процедил Тео сквозь плотно стиснутые зубы. — Так насколько же я преуспел в глазах своего Лорда? — Ты практичен, Теодор, а для меня это качество полезно, — отозвался Волан-де-Морт как бы невзначай. — Ты готов делать ровно то, что необходимо, и именно это делает тебя одним из нас. Желудок Тео сжался от этой мысли. Это делает тебя одним из нас. Одним из нас. Перед трансгрессией его вырвало дважды. Он при помощи заклинания левитации поднялся на балкон, осторожно приземляясь на широкие перила. Был прохладный летний вечер, и она оставила дверь своей спальни открытой. — Дафна, — позвал он негромко, ступая на твердый пол ее спальни и бесшумно заходя внутрь. Он выцепил взглядом ее загорелую руку, небрежно лежащую поверх накрахмаленного белья, и, увидев, как она подносит ладонь к лицу, с облегчением вздохнул. Она села и выругалась себе под нос. — Черт возьми, Тео, — прошептала она, тяжело дыша. — Это ты? — Я не могу сегодня быть один, — он остановился в нескольких шагах от ее постели. — Ты… ты нужна мне. Она откинула с плеч густые рыжие волосы и глубоко втянула носом воздух. — Тео, сейчас за полночь, ты не можешь вот так просто сюда заявляться! Ну правда, мои родители тебя убьют… — Не будь это важно, меня бы здесь не было, — его голос дрогнул. — Пожалуйста, Дафна, я прошу тебя: не оставляй меня сегодня одного. Даже в тусклом свете дверного проема он видел очертания ее ресниц и то, как медленно они моргали. — Что ты имеешь в виду, Тео? — ее голос шепотом раздался в тишине спальни. — Что произошло? Он почувствовал, как к глазам подступают обжигающие слезы, но усилием воли взял себя в руки. — Я совершил нечто ужасное, — отозвался он; нижняя губа предательски дрожала. — Я совершил ужасную ошибку. Она откинула свое тонкое пуховое одеяло, опустила длинные ноги на пол и подошла к нему; тонкая ткань ее ночной рубашки плотно облегала изящную фигуру. Они — Дафна и Тео — всегда были странной парой, и все, что происходило между ними, большей частью было непонятно и тщательно скрывалось. Тео, несмотря на родословную и статус, отнюдь не был пределом ее мечтаний: он всегда был слишком худощавым, слишком замкнутым, слишком не подходящим для такой девушки как Дафна, которая, несомненно, больше тяготела к кому-то вроде Драко — к кому-то с шармом, изяществом и кому предстояло наследовать не одни только имя и состояние. Их спонтанный роман не был знаком истинной любви: никакого исцеления и очищения в нем не было. Но, черт, кому какое дело? Ему нужно было просто-напросто забыться, не чувствовать себя монстром, и в тот момент Дафна Гринграсс была единственным спасением, которое пришло ему на ум. Она простила бы ему неосмотрительность: она всегда прощала. — Что ты натворил, Тео? Он поднял левое запястье, до этого уже успев задрать рукав до локтя. Метка выглядела свежей, покрасневшей, и он вдруг понял, что сдирал ее ногтями, царапая кожу и пытаясь унять исходившую от Метки боль. — Зачем?! — воскликнула она, бросаясь к нему и хватая его за запястье. — Зачем ты это делаешь?! После всего — после Драко?!.. — Из-за Драко, — огрызнулся он, вырывая руку из кольца ее пальцев. — И я здесь не за этим. Я не поболтать пришел. Она зло на него покосилась. — Я здесь не для того, чтобы ты мной воспользовался, Тео, я бы никогда не… — Знаю, — перебил он устало. — Знаю, и… и поэтому я прошу. — Он вдруг опустился на колени перед ней, сгибаемый усталостью и страхом, и обхватил ее колени. — Пожалуйста… Прошу тебя, Дафна, помоги мне. — Тео… — протянула она предупреждающе своим чуть низким голосом. — Он не мертв, — зашептал он в кожу ее бедер, — не исчез, и я должен его найти. Он спас мне жизнь, он спас меня… Все, что я должен сделать… все, что я должен сделать для него — найти его… — Что произошло сегодня? — уточнила она тихо. Он с силой зажмурился. — Темный Лорд попросил меня… пытать одного человека, а я… не смог. Но и остановить его я тоже не сумел, мне было… — он тяжело сглотнул. — Мне было страшно… — она запустила пальцы в его волосы, и он глубоко втянул в себя воздух; прохладные пальцы слегка коснулись кожи его головы. — Он хотел, чтобы я его мучил, но вместо этого я… убил этого человека. Я просто… так хотел покончить с этим — покончить с этой болью, но… Но… Он прижал к щекам ладони, ощущая на них влагу, и не сразу осознал, что это его откровение в сочетании с неспособностью говорить дальше означали, что он плачет — взрывается, извергается болью; его сбитое и рваное дыхание обрушилось на ее стройное тело словно ураган. Каким-то образом он оказался полностью разоблачен. Она опустилась перед ним на колени и несколько секунд обнимала его, позволяя пережить последние приступы рыданий, уткнувшись лбом в ее шею; его губы дрожали, прижимаясь к ее коже, а сам он постепенно погружался в тихое, одинокое молчание. Когда он затих, Дафна сжала его ладонь и молча поднесла ее к тонкой бретельке на своем плече, стягивая ткань пальцами, отчего та упала на ее предплечье; вырез ночной рубашки сполз до груди. — Возьми то, что тебе нужно, Тео, — прошептала она, и он впился в ее губы.

***

Прежде, чем открыть дверь, Гермиона задержала дыхание. — Чего ты ждешь? — поинтересовался Гарри с любопытством; в его глазах плясали искорки. Она громко вздохнула. — Понятия не имею — думаю, кровавой бойни. Он пожал плечами. — Не исключено. — Ладно, пошли… — Она снова набрала в грудь воздуха и откинула полог своей палатки. Из всех возможных вариантов, которые приходили ей на ум, этот вариант явно отсутствовал: Рон и Малфой сидели, удобно развалившись в креслах, которые Выручай-комната организовала в свободном пространстве между их палатками — причем оба, казалось, были всецело поглощены обществом друг друга. Рон вальяжно развалился поперек, свесив ноги с подлокотника, а Малфой лениво подпер подбородок коленом. — О! — бодро отозвался Рон, поворачиваясь к только что вошедшим друзьям. — Вы вернулись! Гермиона быстро переглянулась с Гарри — тот, казалось, был ошарашен не меньше. — Привет, — отозвался он. Малфой поднялся, подошел к Гермионе и чмокнул в щеку. — Ну, как прошло? — она затаила дыхание. — Довольно неплохо, — губы Рона дернулись в ухмылке. — Вообще-то, — вставил Малфой, приобнимая Гермиону за плечи, — Уизли теперь преступник. — Малфой! — крикнул раздраженно Рон, скрещивая руки на груди. — Вот же говнюк! Гермиона нахмурилась. Слова были те же, однако тон их словесной перепалки был совсем другим. — Ничего не понимаю… Что случилось? — Ну, пока мы были в Комнате, туда явились Кэрроу, — как бы между делом сообщил Малфой, — а Уизли… — он замолк, кивая в сторону рыжего, — не придумал ничего лучше, чем их оглушить. В общем, он изменил их воспоминания, мы сломали исчезательный шкаф и, возможно, нашли крестраж. — Вы нашли крестраж?! — Гарри был ошеломлен, но Гермиона резко вскинула руку, прерывая его. — Рон изменил их воспоминания?! — это прозвучало значительно громче, чем она хотела. — Это сделал Рон?! — Я прощу прощения, — вставил Рон с притворным негодованием, — но мне не нравится твой тон. — Но как?! — удивилась она. — С каких пор ты… — Меня Малфой научил, — он пожал плечами, а Малфой в знак согласия кивнул. — Я решил, будет лучше мне не оставлять слишком много магических следов, — протянул он, — а Уизли справился относительно сносно — не все испортил. Его взгляд метнулся к Рону в ожидании предсказуемой взрывной реакции, но тот лишь казался слегка удивленным: на его лице вдруг возникла полуулыбка. — Что, конечно, легко объясняется тем, что ты, черт возьми, взял пятиминутный перерыв и не вертелся под ногами, Малфой, — парировал он. Гермиона молча наблюдала, как светловолосый юноша лишь закатывает глаза, дразня его, и ухмыляется. — Ты его научил? — переспросила она, распахивая глаза. — Ты научил его, и все… обошлось? Малфой ответил пожатием плеч. — Насколько нам известно, да. — Неужели правда обошлось? — она недоверчиво моргнула. Рон подошел к Гарри и пихнул его локтем в бок. — Погляди, умнейшая волшебница своего возраста, — провозгласил он торжественно, кивнув на Гермиону. Она повернулась к Малфою. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить, — голос был настойчивым. — Сейчас же. И без того бледное лицо его стало еще более бледным. — Как скажешь, — отозвался он неуверенно, прежде чем последовать за ней к ее палатке. Разумеется, он не мог заметить улыбки, в которой растянулись ее губы, едва она отвернулась от него, поэтому когда она, задернув вход в свою палатку, вдруг обвила руками его шею, он оказался захвачен врасплох. Она прижалась губами к его губам, вовлекая в глубокий поцелуй, и он завел руку ей за голову, сжимая прядь каштановых кудрей на затылке. — А это еще зачем? — поинтересовался он, не открывая глаз, едва они оторвались друг от друга. — Затем, что… я не знаю, — призналась она, заливаясь румянцем. — Чтобы Рона не убить. — Что ж… — его дыхание скользнуло вдоль ее губ, — тогда могу помочь ему и завтра остаться в живых. Она рассмеялась и отстранилась. — Я просто… Не знаю, это ведь нелегко было, — на ее губах играла задумчивая улыбка. — Знаю, прошлой ночью ты был расстроен — и утром тоже, — а я… — По поводу этого… — выражение его лица вдруг сделалось серьезным, и он взял обе ее ладони в свои. — Я хотел тебе кое-что сообщить. — И что же? — она потянула его за собой, усаживая рядом на кровать. Он колебался. Серые глаза вдруг вспыхнули и заскользили по ее лицу. — Я… лишь хотел сказать, что я люблю тебя, — его голос был тихим; он поднес кончики ее пальцев к своим губам. — Я знаю, что все усложняю. Обычно я не люблю говорить о том, что происходит, хоть и знаю, что ты хотела бы это обсудить, но я действительно люблю тебя, и я… — он тяжело вздохнул. — Опять веду себя как чертов пуффендуец. Она расхохоталась. — Почему это — потому что испытываешь ко мне чувства? — она игриво ткнула его пальцем в грудь. — А я люблю тебя, ты в курсе? Необязательно устраивать из этого целое представление — я и так знаю, что ты чувствуешь. — Знаю, — ответил он со всей серьезностью. — Но я не хочу, чтобы каждый раз, как я говорил тебе эти слова, поводом были обстоятельства на грани жизни и смерти. Я хочу, чтобы ты знала — и без всякого сомнения — что я сделаю ради тебя все, и не только потому, что нам постоянно грозит опасность. Она невольно засмотрелась на него. В его словах было нечто игривое, но даже тогда его пронзительные глаза впивались в нее, и в тот момент, когда он обнажал перед ней свои чувства, в них читался явный голод. Эти глаза — вопреки всему, вопреки тем месяцам, что они терзали ее, пожирали ее, становясь для нее тем единственным смыслом, — она вдруг поняла, что все еще бессильна против них. Даже теперь — завороженно наблюдая за тем, как он скользит языком по нижней губе, — она ощутила, как что-то внизу ее живота вспыхивает. Она еще помнила его вкус, но все равно хотела вновь его почувствовать. В тот момент она хотела, чтобы ей поклонялись, а он — этот Драко Малфой — всегда это умел. Гермиона поднялась, подошла к нему и медленно стянула через голову футболку. Он рвано выдохнул. — Что ты..? — Тихо, Малфой, — проговорила она, пряча улыбку и наблюдая, как его охватывает дрожь. Она неспешно расстегнула джинсы, медленно стянула с бедер и спустила их к ногам, наблюдая, как он лижет взглядом ее изгибы — наслаждаясь тем, как у него перехватывает дыхание. Она расстегнула бюстгальтер, придерживая чашечки кончиками пальцев, и, выскользнув из нижнего белья, встала между его ног. Она буквально видела, как бьется его сердце, и буквально ощущала, как собственная кровь звенит в ушах, когда стояла перед ним — открытая как никогда раньше. Пожалуй, она ожидала, что будет чувствовать себя уязвимой и незащищенной — словно выставленной напоказ, — но на деле чувствовала лишь чужое обожание и то, как под этим взглядом, блуждающим по всему ее телу, возвращается к жизни. Он потянулся к ее талии, скользнул ладонями по бедрам и ягодицам, а потом накрыл ими ее грудь, осторожно обводя подушечками пальцев нежные соски. Она закусила губу. — Грейнджер, — ее имя он прорычал. — Ты ведь знаешь, что я об этом думаю. — О чем? — выдавила она, когда он провел своим пальцем вдоль плоского живота и вниз к ее промежности, делая круговые движения и проникая внутрь пальцем. — О том, как ты закусываешь губу, — он наклонился, чтобы прошептать ей это на ухо; его дыхание обожгло ее шею, и она чуть слышно застонала, представляя это самое дыхание на своих губах, груди, бедрах. — Не притворяйся, будто не знаешь, что ты делаешь со мной. Она откинула голову, и он мазнул зубами вдоль ее горла, слегка посасывая ключицу. — Скажи еще раз, — выдохнула она, сжимая воротник его рубашки и притягивая его голову к своей груди. Она почувствовала кожей, как он ухмыльнулся, когда приблизился к ее соску и, слегка коснувшись языком, втянул его в рот. Почти тут же отстранившись, поднял голову и поймал ее взгляд. — Давай я лучше покажу тебе… Ее чуть хриплый стон перерос в скулеж, когда он коленом раздвинул ее ноги, скользнул в нее двумя пальцами и принялся массировать. Она выгнулась дугой, плотнее прижимаясь к его пальцам, и он вдруг резко развернул ее, усаживая на колени, целуя ее шею, плечи и продолжая дразняще сжимать и разжимать свои пальцы внутри. Она чувствовала его естество через ткань его брюк — та была натянута из-за затвердевшей плоти, — и она, нетерпеливо оттолкнув его пальцы, повернулась к нему и дернула молнию его брюк. Не теряя времени даром, он снял рубашку через голову, а она стянула его брюки и боксеры вниз к ногам. Стиснув ее талию, он притянул ее назад к себе, и она нетерпеливо обвила ногами его бедра, грудью прижимаясь к его груди — ожидая его. Ее тихий вскрик наслаждения и его тихое удовлетворенное шипение слились воедино, когда он в нее вошел, мгновенно заполняя собой — подхватывая под бедра и скользя по плавным изгибам пальцами. С ним это всегда было ритмично, но теперь их не совпадающие движения были лихорадочными; с каждым толчком он привлекал ее ближе и ближе к себе, доводя ее до края и сталкиваясь с ней губами, дразня ее язык своим языком; она отстранилась, хватая воздух ртом, и зарылась лицом в сгиб его шеи. Пока она кончала, он крепко обнимал ее, а она, чувствуя, как удовольствие взрывной волной расходится по всему ее телу, вцепилась зубами в его плечо. Когда она, в последний раз содрогнувшись от облегчения, расслабилась в его объятиях, он поднялся, придерживая ее за бедра, и понес к ближайшей стене, впечатывая в книжную полку. Под таким углом — закинув ее ногу на свое бедро, — он идеально (восхитительно) прижимался к ней, и через несколько минут она откинула голову назад; с ее губ слетел сдавленный крик, ноги задрожали, и она подошла к финалу во второй раз. Выйдя из нее, он мягко бросил ее на кровать, но она читала по его глазам, что он уже близко — этому всегда предшествовал восхитительный момент, когда она видела, как нарастающий шторм в его серых глазах переходит в исступленное спокойствие, и она понимала: это потому, что он — ее. В такие моменты в его штормово-серых глазах всегда царили ясность и покой, потому что его тело и душа — весь он — принадлежали ей. Она перехватила его взгляд и зачарованно наблюдала за его лицом, чувствуя внутри растущую пульсацию, готовую вырваться наружу в третий раз. — Драко, — выдохнула она, извиваясь; он дернул ее за бедра. — Драко… ах… Она почувствовала наслаждение, и сразу после этого — его пульсацию внутри себя; серебристые пряди упали ему на глаза, и он застонал, прижавшись лбом к ее лбу. Они оба были потные, запыхавшиеся, а в какой-то паре футов от них были два ее лучших друга, но, черт… как же это было приятно. Она заулыбалась; момент слаще трудно было себе представить. Он прижался губами к ее уху. — Я люблю тебя, — прошептал он едва слышно. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Славно, подумала она с удовлетворением. Она действительно хотела, чтобы ей поклонялись, а он — этот Драко Малфой… что ж. Он никогда не разочаровывает.