симулякр

Арсений честно терпит и доказывает окружающим, что всё в порядке, что руки не трясутся, что оскал на лице — настоящие эмоции. Проходит время, развод с Алёной, уже вроде бы не больно, жизнь превращается в круговорот событий — съёмки, люди, смена городов, витаминки. А что такого? Арсению тридцать шесть, и он может себе позволить, чтобы нервишки были в рабочем, чтобы всем казалось, что он просто чудак, а не несчастный человек, собирающий себя каждый день, оказывающийся где-то с кем-то зачем-то. Он старается не думать о том, чего так хочется. Кажется, что это клиника. Потому что иногда в кровати рядом с собой ему мерещится не голос собеседника, а совершенно другой. Потому что иногда он чувствует на себе фантомные прикосновения металлических колец и покрывается мурашками, а после открывает глаза и понимает, что это всё — иллюзия. Потому что всё закончилось, так и не успев начавшись, а имя Антон — лишь имя его коллеги по шоу, а не гамма звуков, которую он готов выстанывать каждую ночь. Серёжа не спрашивает, он просто видит, как у Арсения дрожат руки, как иногда ускоряется речь и появляются дерганые движения. Он понимает, почему, но ничего не говорит, просто находится рядом, как-то раз говоря о том, что витаминки — не выход. Арсений лишь пожимает плечами и переключает следующий трек в машине. Арсению холодно, его морозит до скрежета зубов, и ни одно одеяло не поможет. Он ходит в блядских футболках, отчаянно делая вид, будто ему тепло, будто он сам может в это поверить и ждёт окончания мероприятия, чтоб прибежать в квартиру и уснуть с батареей в обнимку. Об этом не знает никто, потому что спустя пару часов такого сна он надевает придурковатые очки, закидывает за губу витаминку, натягивает самую распрекрасную улыбку, потому что витаминки так смешно шипят на языке и не важно, что всё тело ломит от бессонной ночи и ужасной позы, на ногах даже появляются ожоги и синяки. Арсению плевать на эти увечья, зато на несколько часов ему тепло. Попов не смотрит на Антона, но иногда проигрывает себе, и он не смотрит, нет, он любуется. Он не может оторвать своего взгляда от чуть приоткрытых розовых губ, чудаковатой родинке на лице и заразительного смеха. Смех Антона заставляет ломаться внутри, хотеть съесть тройную порцию его цветных подружек, лишь бы не видеть, не чувствовать, не вспоминать того, о чём пытаешься забыть каждый прошлый и последующий день. Сидя на кровати, Арсений смотрит в окно, лунный свет заливает питерские улицы. В комнату залетает ночная бабочка и начинает биться крыльями об окно. Арсений усмехается и сравнивает себя с ней, потому что он так же одинок и так же потерян. Ему хочется биться об окно, о стены, о пол руками, да только толку-то? Ему некуда лететь. Он со всеми, но он навсегда один. Была лишь одна ночь, когда он чувствовал себя свободным. Был один человек, пред которым оковы пали, замки раскрылись, а дышать было легче. Теперь же есть витаминки — и ему весело, ему хорошо, он улыбается, только если увидеть такую улыбку, то становится страшно. Этот смех сардонический, истерический, он обнимает себя вновь и вновь, непрошеные слезы льются из глаз, ему холодно, он кричит, теряет рассудок и связь с окружающим миром. Удается лишь доползти до ванной и обнять батарею. Она родная, она тёплая, она всё, что у него есть. Арсений не слышит, как ключ в двери тихонько поворачивается, и в квартиру заходит человек. Он боится нарушить покой этого места, но интуитивно знает, куда идти. Зайдя в ванную комнату, Антон видит Арсения. Арсения ли? Он сомневается. Попов в позе эмбриона обнимает батарею, а рядом раскиданы какие-то таблетки и одеяла. — Арс. — а слов-то у Шастуна и нет, он не знает, что сказать, и кидается на пол обнимать Попова. Он не знает, под чем тот и что происходит. Арсений чувствует жар и сквозь пелену своего мира понимает, что не один, но как только до него доходит, кто именно рядом, он откидывает руки и судорожно кричит: — Я, блять, в порядке, — но Антон продолжает попытки его обнять. — Да убери свои руки! Арсений чувствует себя загнанным зверьком, он не знает, куда смотреть, ибо кажется, что Антон повсюду, жар его тела опаляет, его аромат лишает воздуха, а голос глушит. Он просто сидит на полу, хватаясь за батарею, как за спасательный круг. — Арс.сений, — начинает Антон, — ты не в порядке. Что это за таблетки вокруг? Неужели ты от счастливой жизни их ешь? — Да, Шастун, я от радостной жизни жру, блять, каждый день витаминки. Как видишь, у меня всё заебись, что тебе ещё ответить? Антон всё так же сидит на корточках рядом, смотрит в голубые глаза напротив и читает в них всё: страх, отчаяние, боль, неуверенность… Каким дураком он мог быть, чтобы этого не замечать? Он осторожно отцепляет руки Арсения от батареи и держит в своих. Шепчет совсем тихо: — Зачем ты её обнимаешь? Арсений смотрит на их руки и думает довериться или нет, но язык работает быстрее: — Мне холодно… — он не решается посмотреть Антону в глаза, ведь это смешно и нелепо. Попову уже ряд лет, а он как щенок, которого забрали у матери, ищет куда уткнуться и где найти источник тепла. А Антону на удивление не смешно, он становится слишком серьёзным. Такого Шастуна не увидеть на экранах или в инстастори, такой Шастун не появляется на ютуб-канале или в Стэндап сторе, такое явление эпизодично, потому что он знает это чувство. Ему тоже холодно. Он обнимал Иру столько ночей подряд, но не мог согреться ни на йоту. Всё это время он сводил это на свой юношеский максимализм и лишь сильнее кутался в толстовки. — Обiйми мене, обiйми, — шепчет Антон. Он помнит, как Арсений пел эту песню в машине у Серёжи, и теперь эта фраза начинает приобретать другой смысл. Арсений робеет, но обвивает руками шею Антона. И впервые за столько времени им т е п л о. Они засыпают в ванной комнате, но не с батареей в обнимку, а в объятиях друг друга.