Записки врача-психиатра

4 февраля 2015 г. С утра привезли к нам девушку после попытки суицида. Перерезала вены вдоль и легла в горячую ванну умирать. Спасло ее только чудо — именно в тот день (а это было воскресенье) приехал старший брат проведать сестренку, от которой не было вестей больше месяца: трубку она не брала, в соцсетях не появлялась, с друзьями не общалась. Открыл дверь своим ключом, абсолютно уверенный, что в выходной с утра сестра будет дома: Маша — а именно так зовут нашу суицидницу — не любила рано вылезать из кровати без сильной на то необходимости. Квартира встретила его тяжелой тишиной и затхлым, будто бы мертвым воздухом — только звук капающей из крана воды нарушал это густое безмолвие. Мужчине показался этот звук слишком уж громким и, зайдя в ванную комнату, он увидел там то, чего никогда не видел даже в самом кошмарном сне — белую, неподвижную сестру в ванной, полной алой воды. Мария Молчанова обязана своей жизнью быстрой реакции брата и донорской крови. Позвони он в скорую хотя бы на десять минут позже — и ее уже вряд ли можно было спасти. Месяц девушка лежала в больнице под присмотром врачей, а после того, как раны подзатянулись, отправили в наш психдиспансер — как и положено по закону при провальной попытке покончить с собой. После данного известия я вышла покурить (да-да, знаю, что плохо, знаю, что вредно, но не могу, да и не хочу отказываться от вкусной раковой палочки, к которой пристрастилась еще с университетских времен) с фельдшером скорой, которая привезла нашу суицидницу, ну и поспрашивала, что за фрукт нам доставили. Выяснилось, что Мария за все время пребывания в больнице не проронила ни слова, почти ничего не ела и на внешние раздражители типа яркого света или громкого звука реагировала слабо. Похоже на посттравматическое стрессовое расстройство, навскидку. Перевязке не сопротивлялась, попыток закончить начатое не делала, да и вообще, двигалась девушка по минимуму, в основном смотрела либо в пол, либо в окно. Интуитивно я сразу почувствовала, что случай серьезный и интересный, поэтому после разговора с фельдшером я скоренько попрощалась и в быстром темпе проследовала к палате больной, дабы поскорее на нее взглянуть. Маша выглядела, мягко скажем, неважно. Длинные, темные, давно не мытые и спутанные волосы наполовину закрывали от меня тщедушное тельце и бледное, крайне изможденное лицо: потрескавшиеся бескровные губы, пустые глаза, покоящиеся на черных кругах и смотрящие в никуда, правильный нос, как-то слишком сильно выделяющийся на фоне всего остального, впалые щеки, тонкая, словно цыплячья, шея. Единственным ярким пятном был огромный багровый шрам, тянущийся вдоль левой руки и испещренный перпендикулярными следами от швов. Пациентка и правда приложила серьезные усилия, чтобы свести счеты с жизнью. Чтобы вы понимали — мало просто проткнуть кожный покров, нужно еще до самОй вены достать, ибо только кажется, что она находится у самой поверхности. Что же с этой девушкой случилось такого, что заставило ее пойти на столь отчаянный шаг? Я сделаю все, чтобы выяснить это. 6 февраля 2015 г. 1:30 За окном глубокая ночь, а я только нашла время, чтобы присесть и записать то, что сегодня произошло за этот бешеный день. Вчера после заселения пациентки Молчановой в палату я до вечера занималась заполнением целой кучи бумаг, связанной с этим событием. Чтоб вы знали — я ненавижу возиться с этой макулатурой! Время, которое я могла бы потратить на пациентов, приходится тратить на бесполезную фигню. Но, к сожалению, профессия врача неразрывно связана с заполнением разных бумажек. Поэтому все пятое число я твердо решила целиком посвятить моей новой больной. Утром, после завтрака, который Маша, к слову, только слегка поклевала, я наведалась к ней в палату, представилась, как положено и провела тщательный осмотр. Итого — налицо затяжная тяжелая депрессия. На стандартные вопросы и просьбы рассказать о своем самочувствии ответом мне была лишь тишина. Приказав медсестре взять у больной кровь и мочу на срочный анализ, я удалилась в свой кабинет, чтобы заполнить еще ворох бумаг и позвонить Молчанову-старшему с просьбой приехать и привезти с собой личные и дорогие сердцу девушки вещи, фотографии, записи, дневники — в общем все, что для нее было важно. Виктор Молчанов приехал неожиданно быстро. Из нашей беседы я узнала, что их отец ушел из семьи, когда Маше было всего 2 года, а Виктору 8, мать воспитывала детей одна, пока не скончалась от рака четыре года назад. Брат Марии на тот момент уже работал на неплохом месте и мог обеспечивать себя и сестру, пока та училась на дизайнера в местном колледже. Как только девушке стукнуло восемнадцать, Виктор уехал работать в районный центр, решив, что сестренке пора учиться жить своей жизнью. Раз в две недели высылал ей деньги, раз в неделю созванивались, раз в полгода приезжал навещать. После окончания колледжа Молчанова быстро нашла работу в рекламном агенстве; вместе с материальной помощью брата на то, чтобы нормально жить, ей хватало. Виктор описал сестру до попытки суицида как веселую, жизнерадостную девушку с большим количеством друзей и знакомых, ведущую активную социальную жизнь. Ее хобби и по совместительству работой было рисование — Маша и правда хорошо рисовала, я бы даже сказала, великолепно. Молчанов привез пару картин — один карандашный набросок детской площадки с резвящимися детьми, и картину утреннего речного пейзажа, выполненного на холсте масляными красками. Эти работы будто дышали жизнью, были нарисованы уверенной, спокойной рукой двадцатилетнего человека, наслаждающегося ею, созерцающего ее. Смотря на картины и слушая Виктора, мне с трудом верилось, что то замученное полумертвое существо, поступившее к нам вчера, и есть та, о которой сейчас идет речь. Я спросила у мужчины, почему в тот роковой день он так внезапно решил приехать к сестре. Молчанов резко помрачнел и замолчал на минуту. — Я заподозрил, что что-то неладно после того, как увидел, что Маша не заходила в соцсети шесть дней. Понимаете, для нее это не характерно — раз в сутки, но она появится там хотя бы на минут пять. А тут целых шесть дней ни слуху ни духу. Каюсь, из-за работы я не сразу заметил, но как только это сделал, то тут же решил позвонить и узнать, все ли в порядке, но сестра не взяла телефон. Я подумал, что она занята, но на следующий день и последующий в трубке слышались только гудки, а потом и они перестали. У меня на работе сейчас в разработке крупный проект и я не мог тогда вырваться, поэтому связался с ее лучшей подругой, на что та ответила, что Маша вроде как заболела и просто отлеживается дома. Но если бы это было так, то я точно уверен — она бы взяла трубку! Поэтому после того, как мое волнение достигло своего пика, я срочно взял отгул и поехал к сестре. А там… Лицо Виктора совсем почернело и только я хотела спросить его о том, что он думает о причинах поступка родственницы, как мужчина будто услышал мои слова. — Я искренне не понимаю, почему она могла на такое решиться. Мне казалось, что у сестры все в порядке, ничего необычного я не замечал, — он уперся локтями в колени и закрыл лицо ладонями, — как я мог так плохо знать свою сестренку, что даже не догадывался о том, что она планирует покончить с собой. Какой же я после этого брат… Я слегка испугалась, что у него сейчас начнется истерика и быстро принесла ему стакан воды, попросив выпить и рассказать мне о том, был ли у Молчановой молодой человек и что из себя представляет ее лучшая подруга. На первый вопрос был получен ответ «не знаю, ничего не рассказывала», на второй смутное бормотание. Я попросила оставить контакты Машиной подруги и мы попрощались. Мое желание докопаться до причины такой трансформации моей новой больной десятикратно возросло после того, как Виктор покинул диспансер. У меня даже задрожали кончики пальцев от предвкушения (я точно сумасшедшая). К вечеру анализы Молчановой были готовы. Я выписала ей антидепрессанты, затем, немного подумав, добавила еще и транквилизаторов. Думаю, они будут не лишними. 10 февраля 2015 г. Пока у меня небольшой перекур, решила черкнуть пару строк. Созванивалась с подругой Марии. Принципиально новой информации она мне не выдала, сказала, что накануне известия о неудачной попытке суицида подруги, Молчанова как-то резко пропала, но та подумала, что человек устал от общения или просто болеет. Видимо, судит со своей колокольни. Но кое-что интересное девушка все же добавила. У нее, в отличие от старшего брата моей пациентки, была стойкая уверенность, что у Маши кто-то есть. Я, само собой, спросила, откуда такие догадки, на что подруга рассказала, что где-то в последние месяца три Молчанова как-то резко повеселела, не ходила, а летала будто на крыльях и стала любить весь мир. Нет, она и раньше его любила, но не до такой степени. А единственное, с чем это можно связать — любовь. На вопрос, не пыталась ли девушка узнать у подружки подробности, моя собеседница всхлипнула и слегка обиженно ответила, что конечно пыталась, и не раз, но Мария все время отшучивалась, ничего конкретного не выдавая. В общем, моя рабочая версия — попытка самоубийства, связанная так или иначе с любовью. Ничего другого не остается, кроме как разговорить как-то свою пациентку, чтобы она подтвердила мои догадки. Я решила, что обеспечу ей психотерапию на добровольной основе, потому что знания дороже, чем какие-то деньги. Боже, чувствую себя Шерлоком Холмсом. Сама больная уже не пялится сутками в одну точку, а больше спит, что есть хорошо, начинает слабо реагировать на внешние раздражители, например громкий мат нашей уборщицы, но на дежурные вопросы о самочувствии и болит ли у нее что-нибудь, по-прежнему не отвечает. Ест также мало и плохо. Я строго наказала санитарам и дежурным врачам неусыпно следить за палатой Молчановой. Хоть она и не проявляет особой активности, все же является суицидницей, а они любят дурить голову медперсоналу, а потом под шумок доводить свое грязное дельце до конца. Вот くそ*, обожгла себе сигаретным пеплом пальцы, да и пачка закончилась, а до конца рабочего дня еще несколько часов. Придется опять стрелять у уборщицы. 14 февраля 2015 г. Сегодня отмечают странный праздник под названием «День святого Валентина или день всех влюбленных». Я его слабо понимаю, но людям нравится. Поэтому я решила воспользоваться этим поводом, чтобы купить маленькую игрушку — зайчика размером с ладонь — и подарить моей суициднице якобы от клиники, заодно и посмотреть на ее психоэмоциональный отклик или его отсутствие. — Добрый день, Маша! Сегодня так солнечно на улице, не правда ли? Как ваше самочувствие? Надеюсь, что все хорошо. Вы ели кашку, которую подавали на завтрак? Вижу, что нет, а зря вы так, она вкусная была. Нынче праздник, говорят, и вот вам в подарок от клиники такой милый зайка для поднятия настроения. Больная медленно оторвала взгляд от стены палаты, посмотрела сначала на игрушку, потом на меня, и я впервые в ее взгляде заметила осмысленность. Сухие потрескавшиеся губы дрогнули и слегка растянулись в некое подобие улыбки. Тонкие подрагивающие пальцы приняли из моих рук зайчика и крепко прижали к груди. Я была так счастлива этому хотя и маленькому, но все же прогрессу, как, наверное, бывают счастливы родители, когда их ребенок сказал первое слово «мама». Я тут же побежала в курилку, чтобы в честь этого события прикончить сигаретку и заодно написать об этом в дневнике. Планирую в ближайшую неделю вывести Марию на улицу подышать свежим воздухом, если ее состояние все также будет продолжать стабилизироваться. И, пожалуй, отменю транквилизаторы. 20 февраля 2015 г. Молчанова вчера по своей воле вышла из палаты на вопли из коридора, которые генерировали уборщица и медбрат. Кажется, камнем преткновения стали полы, которые первая недавно помыла, а второй поскользнулся на мокром и чуть не упал. Медбрат яростно орал, что полы надо мыть либо рано утром, либо поздно вечером, а не в разгар дня, когда все с ног сбиваются, на что бабка не менее яростно шамкала, что нехрен каким-то сосункам, у которых еще молоко на губах не обсохло, ее учить, когда скрести этот несчастный пол. Я не особо вслушивалась в их перебранку и не пыталась остановить, так как на моем столе валялась кипа бумаг, требующая сиюминутного заполнения. Но в какой-то момент парень резко замолк, хотяくそばば** продолжала надрываться. Мне стало любопытно, что же явилось причиной ступора медбрата, и я перегнулась через стол, чтобы взглянуть. И сама застыла в изумлении, увидев мою больную, с интересом взирающую на перебранку. Бабка наконец-то поняла, что что-то не так, и повернулась тоже, уставившись на Марию. Трое взрослых и одна девушка несколько секунд поиграли в гляделки, пока я не улыбнулась и не помахала ей рукой. Маша поджала губы (это была такая улыбка?) и удалилась обратно в палату, бабулька через секунду с ворчанием и ругательствами отправилась восвояси, а медбрат переглянулся со мной, почесал затылок и тоже побрел по своим делам, осторожно ступая по блестящему коридору. Я же решила, что настала пора нам с суицидницей прогуляться. Сегодня, после завтрака (моя подопечная наконец-то стала есть больше одной — двух ложек), я сообщила Маше, что сегодня мы идем гулять и попросила санитаров помочь ей одеться. Никаких возражений со стороны девушки не последовало, что одновременно и хорошо и плохо. Погода за окном днем была просто сказочная. Ни дуновения ветерка, снег тихо падал крупными хлопьями, покрывая землю невесомой вуалью и создавая густую, но такую приятную тишину. Лишь хруст снежинок под ногами ее разрезал. Мы с Молчановой под руку шли по тропинкам, протоптанным вокруг психдиспансера, наслаждаясь свежим морозным воздухом и любуясь запорошенным массивом елей, посаженным на территории клиники. Я как маленькому ребенку неторопливо описывала в красках и эпитетах то, что видела вокруг. Моей целью было хоть как-то отвлечь девушку от тяжелых мыслей и переключить фокус ее зрения на природу и вообще этот мир, который, в общем-то, прекрасен. И я понимала, что моя пациенка внимательно слушает, хотя и ничего не говорит. Встретив по пути свою коллегу, я оставила Молчанову, предупредив, что скоро вернусь, и отошла чуть в сторону, болтая с со знакомой ни о чем, но внимательно наблюдая за тем, что будет делать суицидница. Ее темные волосы, усыпанные снежинками, осунувшееся бледное лицо, тонкие губы, худые беззащитные руки и сгорбленный будто невесомый стан пробуждали во мне какой-то… материнский инстинкт? Да, наверное это именно он, хоть я и всего на восемь лет старше подопечной. Мне действительно хотелось ей помочь и не только как врачу, но и чисто по-человечески. Хотелось разделить с ней ее боль и хоть как-то освободить от непосильной ноши, что легла на эти хрупкие плечи. Вдруг Мария нагнулась, схватила пригоршню снега с дороги и подкинула ее вверх, отчего снежинки усыпали поднятое кверху лицо, мгновенно растаяв и окропив кожу мелкими капельками. Она прикрыла глаза и слегка улыбнулась. Мое сердце скакнуло и я тоже невольно приподняла уголки губ. Думаю, уже можно начинать психотерапию. 22 февраля 2015 г. Вчера обратила внимание на то, что Маша, сидя на подоконнике, выводила пальцем какие-то замысловатые узоры на запотевшем стекле и решила, что будет не лишним притащить ей инструменты для рисования. Ушла с работы пораньше, чтобы успеть до закрытия канцелярского магазина, купила специальную бумагу, карандаши и мешалку для красок. Кисти и краски брат суицидницы привез еще в день нашей встречи, кнопки и «мольберт» я решила, что мы с санитарами найдем и в диспансере. Сегодня с утра этим мы и занялись и отрыли где-то в кладовой флипчарт непонятно скольки летней давности. Но, оторвав серые с бурыми пятнами листы бумаги и оценив его строгим взглядом, сошлись на том, что за мольберт сойдет. Собрав остальную утварь художника, я с моими помощниками приволокла все это в палату Молчановой. — Маша, я заметила, что ты вчера рисовала завитушки на окне и решила тебе принести более подходящие инструменты. Пожалуйста, рисуй что угодно и сколько угодно. Если что-то будет нужно — зови, не стесняйся, мы рядом. После этого вся наша делегация покинула палату и осталась наблюдать за пациенткой через окошко в двери. Поначалу ничего не происходило. Мария застыла будто изваяние, уставившись на флипчарт. Но затем, через пару минут, она медленно встала, подошла к «мольберту» и провела по нему дрожащими пальцами. Осторожно взяла кисть, так, будто она сделана из пыли и вот-вот развеется, окунула ее в краску, сделала мазок. Затем другой. Третий. Рука ее все ускорялась и ускорялась, девушка все интенсивнее рисовала и вскоре была полностью поглощена работой. У меня отлегло от сердца и, приказав санитарам в оба глаза следить за больной, ушла в другое крыло диспансера чтобы проверить, как там поживают у меня маразматики. 23 февраля 2015 г. Санитары принесли мне в кабинет рисунки Молчановой. Их было три. На первом красками была изображена серая фигура смотрящего вверх человека, сидящего в правом углу на дне черной глубокой бездны, чьи стены концентрическими кругами уходили вверх к маленькой, чуть более светлой, чем все остальное на картине, точке. О том, что это человек, можно было догадаться лишь по очертаниям — у него не было ни лица, ни волос, ни каких-либо других прорисованных деталей. Просто силуэт. На втором карандашом изображен нечеткий, по плечи, портрет девушки, которая изрезанными руками закрывала уши, а ее рот и глаза были заклеены лентой. И на последнем, также карандашом, моя пациентка нарисовала тянущуюся из черноты руку, которую обхватили несколько других рук, пытающихся утянуть ее обратно вниз. О чем подсознание больной просто кричало, догадаться было не сложно. Собрав эти шедевры в охапку, я отправилась к Марии, чтобы провести первый настоящий сеанс психотерапии. Она уже не спала, лежала на кровати и задумчиво разглядывала потолок. Я поздоровалась, как обычно спросила о самочувствии и, привычно не получив ответа, села на стул, который поставила напротив девушки и положила между нами рисунки. — Маша, вчера ты нарисовала эти три картины. Мне не очень понятно, что ты изобразила на них. Можешь мне рассказать? Я бы очень хотела узнать об этом. Молчанова уставилась на рисунки, уголки губ ее слегка дрогнули, но ни слова с них не слетело. — Что ты чувствовала, когда их рисовала? Опиши свои эмоции. Губы девушки начали заметно дрожать, глаз пару раз дернулся, но она, не отрываясь, продолжала смотреть на свои творения медленно стекленеющими глазами. — Грусть, тоска, боль? Расскажи мне Маша, я хочу узнать, что именно ты чувствовала, когда рисовала, и помочь тебе, насколько это возможно. И тут ее накрыло. Слезы хлынули из глаз, которые она поспешила закрыть руками и попыталась подавить плач, но рыдания прорывались сквозь них, с каждой секундой набирая силу. Рыдания вскоре переросли в рев, а рев в неистовый вопль. Мария начала метаться по кровати, словно одержимая. Тут же подбежали санитары с успокоительным, которое, после моего одобрительного кивка, ей вкололи. Через несколько минут суицидница забылась неспокойным сном. Мне было больно смотреть на нее, но я не могла не радоваться этому прогрессу. Я впервые видела, как Молчанова плакала. А, как известно, со слезами и словами, в которые человек вкладывает все свои переживания, уходит и разрывающая на части внутренняя боль. Так что, хоть и на немного, но мы сдвинулись с мертвой точки. Думаю, вскоре она наконец-то заговорит. 27 февраля 2015 г. 6:30 У меня до сих пор не укладывается в голове то, что произошло вчера. Для того, чтобы хоть как-то привести свои разметавшиеся мысли и чувства в порядок, я запишу все подробно и последовательно здесь. Я решила дать день отдыха моей пациентке после ее истерического припадка, чтобы она оклемалась и пришла в себя. Мария почти весь день проспала, и, к моей радости, на следующий день, 25 февраля, снова взялась за краски. Я осталась на ночное дежурство и когда девушка забылась глубоким сном, тихо забрала новоиспеченные рисунки, чтобы посмотреть, есть ли разница между ними и первыми тремя. На этот раз их было в два раза больше и все они были сделаны словно наспех карандашом. Тематика осталась примерно той же — размытые очертания человека, тыма или бездна на фоне, бесконечная чернь, попытка выбраться из дыры, но безрезультатно. Я так поняла, что Молчанова хочет преодолеть свое состояние, она уже готова это совершить, однако что-то ей мешает, но что? Недоверие? Страх, что не поймут, отвергнут, высмеют? Что примут за шизофреничку и накачают транквилизаторами по самые уши? Что? Тем не менее, в ночь с 25 на 26 февраля я приняла решение попробовать вывести ее на эмоции еще раз, но постараться не дать им выйти из-под контроля. Я чувствовала, что нахожусь уже близко к тому, чтобы разгадать эту загадку Сфинкса и помочь девушке, к которой начала относиться больше, чем просто к обычному пациенту. — Добрый день, Маша, — с улыбкой вошла я в палату к больной, подвинула стул к ее кровати и уселась, положив на колени планшетку, — как твое самочувствие? Девушка выглядела более хмурой и задумчивой, чем обычно, но уже не была в том сомнамбулическом состоянии, в котором ее к нам доставили. Мне показалось, будто она решает какую-то супер сложную задачу у себя в голове, совершенно меня не слыша. — Я вчера ночью заглянула к тебе, пока ты спала, чтобы проведать и увидела новые рисунки. Прости, но я взяла их, чтобы рассмотреть получше и… По ним видно, что тебя что-то терзает и мучает, словно ты хочешь мне что-то сказать, но по каким-то причинам не можешь. Пожалуйста Маша, ты можешь не волноваться об этом — расскажи мне, что тревожит твою душу и я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Лицо Молчановой дернулось, дыхание участилось, глаза забегали, но девушка по-прежнему не проронила ни слова. Я настолько отчетливо видела, что она действительно хочет со мной поделиться наболевшим, но никак не может пересилить психзажим, что мои нервы спустя пару минут не выдержали. — Послушай, — я подалась вперед и взяла ее холодные руки в свои ладони, — я вижу, как тебе тяжело, но поверь, мне тоже не легче — невыносимо видеть каждый день, как ты страдаешь, и не иметь возможности никак тебе помочь. Я не смогу облегчить твои страдания, если ты сама мне о них не расскажешь, понимаешь? Я обещаю тебе, мы ВМЕСТЕ разберемся со всем, ВМЕСТЕ переживем это снова и ВМЕСТЕ выйдем победителями из всей этой ситуации. Я хочу помочь тебе не только как твой лечащий врач, но и как…мать (боги, что за непрофессионализм?). Просто позволь мне это сделать, Маша. Пожалуйста, помоги и мне, и себе. Молчанова мелко задрожала всем телом, закусила губу и ощутимо сжала мои руки. Затем подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Мне стоило больших трудов не отшатнуться от ее взгляда, ибо я увидела бездну — ту самую, которую она так старательно изображала на каждом из своих рисунков, невероятно глубокую, липкую, страшную… Суицидница расцепила наши руки, откинулась на спинку кровати, прикрыла глаза и впервые начала говорить тихим, хриплым голосом: — Я всегда была обычной девчонкой. Ходила сначала в садик, затем в школу, потом в колледж и на работу. У меня были такие же переживания, как и других, такие же заботы, какие и бывают в разном возрасте у простых людей. Мама воспитывала меня и брата одна и умерла, когда мне было шестнадцать, от рака. Но так получилось, что до своей смерти она сумела меня морально подготовить к тому, что в какой-то момент ее может не стать. Поэтому я, конечно, ужасно переживала, но ее уход не сломил меня — я просто продолжала жить дальше, как она и всегда говорила. Все свое свободное время отдавала рисункам — мама всегда меня в этом поддерживала, хвалила работы и была моим идейным вдохновителем. И я впоследствии, когда рисовала, смотрела на объект словно за двоих: мне хотелось изобразить его так, как могла бы его видеть моя мама. Я хотела думать о том, что продолжаю жизнь самого близкого на тот момент человека в картинах. Брат после смерти мамы замкнулся и стал работать в два раза больше, чтобы обеспечить меня и себя, из-за чего я часто чувствовала себя покинутой. Я не виню его в этом и все понимаю, но мне зачастую не с кем было поговорить о том, что внутри меня, поделиться переживаниями. Мои подруги были заняты своими делами и проблемами, я не хотела нагружать их еще больше. Поэтому моей отдушиной стали картины, которые я рисовала. До тех пор, пока не встретила Его. Он ворвался в мою обычную, размеренную жизнь так стремительно, что я ничего толком не смогла понять, как уже влюбилась в него по уши. Леша был высоким, статным голубоглазым блондином, прямо как из сказки, только без коня и на три года старше меня. Мы познакомились на выставке картин Ван Гога, где он подошел ко мне, задумчиво рассматривающую «Звездную ночь над Роной», и глубокомысленно изрек: «Красивая картина, не правда ли?». А потом пригласил попить кофе в кафе. Он был не только красивым, но и невероятно веселым — бесконечно шутил, но так виртуозно и всегда к месту, что это не напрягало, скорее наоборот. Кроме того, он был очень умным — работал инженером-конструктором зданий и все время таскал с собой тубус. Но даже несмотря на свою невероятную занятость, умудрялся находить время и для меня — никогда не опаздывал на встречи, всегда прихватывал с собой то цветочек, то шоколадку, то мягкую игрушку, то просто пирожное. И самое главное — это был единственный человек во всем мире, кто меня понимал. Что бы я ни рассказывала — даже если это была история о том, как я шла мимо помоек — Леша всегда меня внимательно выслушивал, поддерживал, успокаивал. Разделял мои интересы, не скупился на ласковые слова. Всегда был готов решить мои проблемы, если я попрошу. С ним я чувствовала себя абсолютно спокойно и защищенно, с ним я могла быть собой, потому что знала — он примет меня такой, какая я есть. Естественно, он стал моим первым мужчиной. Я часто выслушивала рассказы моих подруг и приятельниц о том, какие их первые парни были торопливые, неаккуратные, эгоистичные с ними в первый раз, причиняли боль и поселяли в их сердцах ощущение использованности, ненужности и сожаления. Но Леше я доверяла и сама настояла на близости, хоть он и не торопил меня и не лез — моя любовь никогда бы так не поступила! И знаете, Онидзава-сан, я ни разу не пожалела о своем решении — Леша был так нежен со мной, так осторожен, так трепетно целовал каждый квадратный сантиметр моего тела, что в ту ночь и во все последующие я просто растаяла, растворилась в нем целиком — и душой, и сознанием, и телом. Каждый день, каждый час, каждая минута без него воспринималась мною как пытка. Каждый день, каждый час, каждая минута в его объятьях воспринималась мною, как безумное счастье; я каждый раз засыпала и просыпалась со словами: «Спасибо, Господи, за все. Спасибо за Лешу.» Я где-то слышала о том, что если рассказывать о чем-то для тебя важном и сокровенном, то вскоре оно истончается и улетает вместе со словами. Поэтому я никому не говорила о моем любимом. Я тщательно хранила эту тайну в своем сердце и знала, что он тоже никогда никому не расскажет. Это было только между нами двумя. Мое невероятное, непознаваемое, абсолютное счастье длилось полгода. Пока не наступил тот страшный день. Леша мне позвонил и сказал, что нам срочно нужно увидеться — у него есть какая-то важная новость, которой ему не терпелось со мной поделиться. Мы договорились встретиться возле так называемого «моста любви» на котором влюбленные парочки цепляют замки с именами друг друга. Я пришла за десять минут до назначенного времени, но прождала дольше — Леша опаздывал, что для него как-то нехарактерно. Но вот он показался из-за угла здания с огромным букетом белых роз, увидел меня на мосту, помахал мне с улыбкой и быстрым шагом направился через дорогу. И тут из-за того же угла криво вырулила машина и понеслась прямо на моего любимого… Мария надолго замолчала, плечи ее подрагивали, по щекам текли слезы, руки, которые мяли подол сорочки, дрожали. Затем она вскинула голову и продолжила глухим мертвым голосом: — Дальше помню все, будто в тумане. Как его, словно песчинку, отшвырнуло на обочину, как рука, из которой что-то выпало и покатилось прямо к мосту, безжизненно упала на землю, как розы, разметавшись по дороге, окрасились в черный и красный цвета. Как мое сердце остановилось, а потом завелось с утроенной силой и просто начало выпрыгивать из груди, а я рванула к нему так, как никогда не бегала. Бухнулась в грязь перед его неестественно выгнувшимся телом, не веря происходящему звала по имени, трясла за плечи, била по щекам. А его голубые глаза так и смотрели на небо, неподвижные, стеклянные. Мертвые. Кто-то меня оттащил от него, и, пятясь назад, я наступила на что-то поддатливое. Подняла — оказалась коробочка с обручальным кольцом. Леша шел на встречу чтобы сделать мне предложение… Очнулась я только тогда, когда легкие начали будто разрываться, а горло саднило от крика, но я продолжала давить его из себя, хотя никаких звуков уже не могла издавать. Набежала куча людей, кто-то вызвал полицию, скорую, но моему драгоценному она уже была не нужна — я как-то быстро поняла, что он окончательно и бесповоротно мертв, что ему уже ничто не поможет. Машина протаранила его и скрылась из виду, а он так и остался лежать в грязи, в окружении окровавленных роз и толпы зевак. Последующие дни я жила только одним этим днем. Весь мир сжался до одной только картинки — грязно-кровавые розы и Лешины стеклянные глаза. Все мое счастье разбилось словно на тысячи осколков, которые впились мне в самое сердце. Я не могла ничего делать — ни есть, ни спать, ни как-то передвигаться. Невыносимая боль словно парализовала меня, временами мне было трудно дышать. Моего любимого, единственного, неповторимого, того, с кем я готова была разделить всю свою жизнь и весь этот мир, в одночасье не стало, словно у меня оторвали руки, ноги, вынули все кишки, внутренности, и наконец, обезглавили, оставив только сердце, которое продолжало биться и все чувствовать. Абсолютно все. Я смотрела на свои руки и не понимала, зачем они мне, если больше не могут гладить мягкие белые волосы Леши, трогала свои губы и недоумевала, что они делают на моем лице, если больше не могут целовать Лешу, выдавливала глаза, потому что считала, что они бесполезны, ведь никогда больше им не доведется посмотреть Леше в его зеркала души, хотела отрезать груди, ведь их больше никогда не коснется ладонь моего мужчины. Никогда. Это слово мне стало так ненавистно. Потому что оно пропитало все мое существо, всю мою душу вперемешку с невыносимой, ядерной болью. Никогда. В какой-то момент моя психика просто не выдержала — я не знала, зачем мне существовать дальше, и она видела только один выход из ситуации. Я заставила себя встать и пойти набрать ванну, затем с кухни взять нож, закрыть двери, медленно раздеться, лечь в кипяток, хотя я и не чувствовала, что вода настолько горячая, а после кромсать свою руку в попытке добраться до вены. Я не чувствовала какой-либо боли, потому что боль во всем моем существе не шла ни в какое сравнение с этой. Когда же вся ванна окрасилась в красный, я отбросила нож из ослабевшей руки и стала ждать такого желанного мной облегчения. Но оно не настало — я до сих пор тут! Господи, за что ты так со мной поступил, как же мне больно! Этот крик был полон такого отчаяния, что у меня даже волосы зашевелились на голове. Мария рыдала, захлебывалась в собственных слезах, собственном крике и собственной боли, словно варилась во всем этом котле, а я, глядя на нее, тоже не смогла сдержать слез. Все ее эмоции (я до сих пор не понимаю, как это произошло) передались мне и я чувствовала ровно тоже самое, что и моя пациентка сейчас — всю эту гамму самых страшных чувств, которые только может породить человек. И я рванулась вперед и заключила Машу в объятья, которая, не переставая рыдать, вцепилась в мой халат, будто он являлся единственным спасательным кругом во всем этом тонущем мире. Я гладила ее по голове, глотая слезы, и приговаривала: «Ты молодец, Маша. Ты молодец. Все хорошо, я рядом, с тобой, все хорошо. Ты не одна», а она все рыдала и рыдала, где-то около часа, если не больше, пока поток слез не иссяк и не наступила диастола. И у нее, и у меня. Я была в невероятном смятении, вся моя жесткая каркасная система и внутри и снаружи пошатнулась и развалилась. Я никогда не испытывала такого сильного накала эмоций, как в тот раз, и самое интересное — это были не мои чувства, но я настолько ими прониклась, что моя психика заставила прочувствать меня тоже самое. И я, в принципе, не удивлена, что Молчанова решила покончить с собой. Мария уснула прямо у меня на руках — организм не выдержал такого эмоционального потрясения и отключился. Я бережно уложила ее на кровать, укрыла казенным одеялом и на негнущихся ногах, пошатываясь, вышла из палаты. Все, кому что-то от меня было надо, были отогнаны небрежным махом руки: все, что сейчас мне было нужно — это добраться до своей кровати и отдохнуть. Что я, собственно и сделала. Проспала я больше двенадцати часов и, проснувшись, почувствовала потребность вылить все на бумагу. Кажется, мне стало легче. 25 марта 2015 г. Почти месяц минул с тех пор, как Маша заговорила. После того дня наша работа пошла вперед семимильными шагами, и я еще больше привязалась к своей больной. Ее горе, поделенное на двоих, связало нас невидимой нитью и постепенно возвращало Молчанову к жизни. Мы, как я и обещала, все прожили вместе — от катастрофы до суицида, от суицида и до перерождения. Все время психотерапии я была с ней, держала ее за руку, поддерживала, когда она начала делать первые робкие шаги в направлении к этому миру. Через пять дней Мария полноценно улыбнулась, через четырнадцать засмеялась. Я относилась к ней действительно как к дочери — невероятно странное и непривычное поведение от довольно-таки сдержанной меня. Я баловала ее вкусняшками, которые покупала по дороге на работу, приносила интересные книги, которые мы потом обсуждали, комментировала ее картины, которые с каждым разом были все светлее и оживленнее. Спустя три недели Молчанова согласилась увидеться с братом, попросив только о том, чтобы он ничего не узнал — она хотела сама ему все рассказать, когда будет готова. Девушка расцветала буквально на глазах, а я умилялась, глядя на нее и хвалила себя. Позавчера я выписала ее из психдиспансера, потому что решила, что она уже готова самостоятельно выйти за пределы этих неуютных стен. Конечно, Мария еще будет меня посещать — психотерапию мы не закончили — и получать таблетки, которые, я думаю, через недельки две-три отменю. На прощанье девушка подарила мне мой портрет, нарисованный красками, где я сижу с сосредоточенным и недовольным лицом за столом, перебирая ворох бумаг. И когда она успела его набросать? Одним словом, я думаю, что эта история благополучно закончится и Маша сможет жить дальше и встретить еще того, кто склеит ее разбитое сердце. Я желаю ей только добра. Ну, а вообще, не понимаю я людей. Столько книг написано, столько песен спето, столько фильмов снято про то, какая это сука — любовь, но они все равно упорно лезут в этот омут, обжигаются, убиваются, но лезут опять. Лично я никогда никого эротически не любила, и как-то не собираюсь. Ну ее, эту любовь. Слишком дорого она берет за крупицы счастья. 4 апреля 2015 г. Вчера моя коллега сообщила, что Мария Молчанова совершила вторую попытку самоубийства и на этот раз удачно. Я скептически восприняла эту новость, но дома залезла в интернет перепроверить — с университета осталась привычка не верить голословным фактам. Оказалось, действительно — ее выцепила на улице мать покойного Алексея (уж не знаю, откуда она узнала про Молчанову), бросилась с кулаками и обвинениями за то, что та отняла у нее сына. А Маша пошла в ближайший общественный туалет, разбила зеркало и воткнула осколок в сонную артерию. Истекла кровью за 5 минут. Что творилось со мной — описывать не стану, просто скажу, что взяла отгул на работе. Все валилось из рук. Не понимаю, где я ошиблась; мне казалось, что девушка почти исцелилась. Видимо, ей был противопоказан какой-либо стресс, потому что малейшее потрясение заново пробьет едва-едва успевшую затянуться тонкой коркой дыру в ее сердце. 神さま***, как же сильно я хотела ее спасти! Но не смогла. Не сберегла.