Записки врача-психиатра

♫ Rita Dakota — Новые линии ♫ (подписано сверху основного текста мелким шрифтом) Я безумно счастлива как врач-психиатр, ведь мне удалось столкнуться с проявлением такого редкого заболевания как диссоциативная фуга. Оно встречается всего лишь у 0,2% населения и вызвано сильнейшей психологической травмой, в попытке убежать от которой человек создает себе новую личность и забывает свою прежнюю жизнь начисто, а после возврата воспоминаний все то, что происходило во время болезни, стирается из памяти. Обычно фуга длится от нескольких часов до нескольких дней, но не в этом случае. Пациент прожил в субличности больше года. 3 мая 2016 г. Сегодня произошло нечто из ряда вон выходящее. Я сидела в своем кабинете и, крайне недовольная, копалась в ворохе накопившейся документации, которую главврач попросил срочно оформить и положить ему на стол, ибо тянуть с ее заполнением дольше уже было невозможно. Пришлось бросить все дела и приступить к этому глубоко ненавистному мне занятию, по ходу дела отгоняя от себя рано проснувшуюся от зимней спячки толстую муху. Так что, как вы понимаете, мое настроение приближалось к отметке -273 градуса по Цельсию. Солнце палило так сильно, что мне приходилось зажмуриваться, и пока я сокрушалась, что вместо прогулок в саду с пациентами я сижу над бумажками, ко мне постучали. — Да! — не отрываясь от бумаг, рявкнула я так, что муха предпочла ретироваться подальше от меня. В дверь просунулась испуганная круглолицая физиономия дежурной медсестры. — Простите, Онидзава-сан, — она смущенно замолчала, пока я исподлобья не посмотрела на нее и взглядом не приказала продолжить, — Там к вам пришли люди, просят вас. — Мне некогда сейчас, пусть ими займется кто-нибудь другой. — отмахнулась я от нее, снова погрузившись в документы. — Но они просили передать, что нужны только вы и это срочно. Какой-то выдающийся случай психического расстройства. Моя рука, яростно пишущая очередной отчет, застыла в воздухе. — Выдающийся случай… Подумав пару секунд, я все же решила отложить макулатуру и спуститься проверить, так ли это на самом деле. Природная жажда исследовать все новое все же взяла верх. Возле регистратуры стояла высокая худощавая женщина и крепко сложенный, но в то же время стройный молодой мужчина. Женщине было на вид около 45 лет, и хотя ее лицо было испещрено глубокими мимическими морщинами и обожжено дальневосточным солнцем, тем не менее сохраняло остатки необыкновенной былой 美しさ*. Мужчина еще не перевалил за тридцатилетний рубеж и был настолько мужественно красив, что мне на секунду захотелось зажмуриться. Изящный, с горделивой осанкой, густыми аккуратно уложенными волосами цвета охристого пепла и пронзительными серо-зелеными глазами, он будто сошел со страниц глянцевого мужского журнала. Мне сразу бросилось в глаза определенное сходство во внешности между этими двумя, и я решила, что они родственники. — Добрый день, я Зоя Онидзава, врач-психиатр этого психоневрологического диспансера. Чем я могу вам помочь? — представилась я, подойдя к ним на расстояние вытянутой руки. — О, здравствуйте! Добрый день! — хмуро-сосредоточенное лицо женщины после моих слов мгновенно прояснилось и я еще раз отметила то, насколько же она была когда-то красива, — простите за то, что без записи, без звонка, но у нас срочное дело, а помочь в нем — я уверена – можете только вы. — Откуда такая уверенность? — приподняла я бровь, украдкой взглянув на ее спутника. Он выглядел крайне растерянным и смущенным. — Молва о ваших деяниях бежит впереди вас, — загадочно улыбнулась моя собеседница, — мы можем с вами поговорить в приватной обстановке? — она недоверчиво окинула взглядом пространство за своей спиной. — Да, конечно. Идите за мной, — направилась я в кабинет, по дороге удовлетворительно кивнув дежурной медсестре. В кабинете, расчистив стол от бумаг, я села в кресло и с деловым видом произнесла: — Я вас слушаю. Женщина нервно поправила прическу, мужчина же безучастно уставился в окно. — Большое спасибо за то, что нас приняли, — откашлявшись, начала она, — меня зовут Наталья Васильевна Новикова, а это Дмитрий Николаевич Строганов. Который почему-то сейчас называет себя Ильей Ильиным. Я тут же по-настоящему заинтересовалась и почувствовала, как у меня запульсировало в районе солнечного сплетения. Так всегда бывает, когда я интуитивно чую что-то профессионально интересное. — Видите ли, — продолжала женщина, — я прихожусь родной теткой Диме, а сами мы из Москвы. Дима бесследно исчез два года назад — по словам соседей просто вышел из дома и не вернулся. Мы с его матерью и всех его друзей обзванивали, и заявление подавали, и в моргах искали — нет и все. Как в воду канул. Мы уже хотели даже в «Жди меня» заявление подавать. Вы знаете, я вообще по профессии геолог, и вот в этом году я поехала в город N на разведывательные работы в его округе. И просто как-то раз… представляете? Я сама в шоке! Иду по улице и вижу Диму! Наш Дима, будто и не пропадал: идет радостный, говорит по телефону. Я еще подумала — да быть не может, что Диме делать в этой, простите, дыре. Но присмотревшись, я совершенно точно убедилась, что это он — у него родимое пятно в виде капли на шее под ухом слева. И у мной встреченного человека было точно такое же, плюс поразительное внешнее сходство, вплоть до узора на радужке. Знаете, у меня очень хорошая память на лица, поэтому сомнений не оставалось, что это мой дорогой племянник. Но когда я обратилась к нему по имени, то он даже головы не повернул в мою сторону! Мне пришлось схватить его за рукав, чтобы он обратил на меня внимание. Такой недовольный был и смотрит как будто сквозь меня, словно не узнает. Я ему говорю — Дима, ты что, не узнаешь меня что ли? Где был? Мы с ног сбились тебя искать. А он мне — я не Дима никакой. Я Илья. Илья Ильин, менеджер в такой-то компании. Я аж обомлела — какой, нафиг, Илья? Это же Дима наш, Дима! Во время эмоционального рассказа Натальи Васильевны Дима/Илья все также безучастно продолжал пялиться в окно. Меня это удивило — тут про него такое говорят, а он и ухом не ведет. Или делает вид, что не ведет. Интересно. — … все-таки согласился выслушать меня. Уж я ему фотки матери его показывала, родни, дома, где он вырос, жаль вот только его собственных нет у меня — телефон только полгода назад купила — а он не вспоминает! Говорит, я здесь родился и вырос, не был ни в какой Москве, не знаю. Дорогая Зоечка! Я уже не знаю, что делать. Я уверена на миллион процентов, что это мой племянник, но почему он не может никак вспомнить это — не понимаю. Пожалуйста, помогите нам разобраться, в чем дело. Не верю я, что у него все в порядке с кое-чем. Я уговорила его обратиться к психиатру, но он сказал, что пойдет только к вам. Я снова с интересом взглянула на мужчину. Он, наконец, оторвался от окна и, глядя мне прямо в глаза, приятным глубоким голосом произнес: — Я уверен, что абсолютно здоров, и только вы сможете доказать этой сумасшедшей женщине, что проблемы с головой у нее, а не у меня. И чтобы она, наконец, оставила меня в покое. Говорил он это беззлобно, но раздраженно. Видно было, что Дмитрий/Илья не верит ни единому слову своей «тётушки». Я покивала обоим и заверила их, что если с пациентом что-то неладно, я обязательно это выясню. Тётю отправила домой, а мужчину — на анализы, сама пошла покурить и обдумать то, что услышала. Привести в порядок свои разметавшиеся мысли. В итоге решила, что после того, как придут результаты анализов и базовых психологических тестов, которые я ему проведу, уже буду думать, на что это все похоже и похоже ли. После всех процедур, которые за сегодня мой новый пациент успел пройти, я попросила наведываться ко мне каждый день до обеда, тогда мы разберемся с этим делом максимально быстро. Дмитрий/Илья пообещал, что возьмет отпуск за свой счет, и мы разошлись: он домой, я заканчивать заполнять злоебучие бумаги. 5 мая 2016 г. Сегодня я очень долго сидела в кабинете и смотрела на результаты обследования И.И. (пока буду называть так Илью Ильина / Дмитрия Строганова) и фотографию племянника Натальи Васильевны, которую она прислала мне по почте. Они действительно были поразительно похожи с моим пациентом. Хотя у племянника женщины и были более короткие и высветленные волосы, более суровое и сосредоточенное лицо, все равно Дмитрий и Илья — совершенно точно один и тот же человек. Все анализы мужчины были в полном порядке, никаких явных физических и психических отклонений у него не было выявлено. Одним словом И.И. был абсолютно здоровым, полным сил и энергии тридцатилетним мужчиной. Но если все так, то почему он не помнил свою тётку? И почему придумал себе другое имя и личность? Как рассказал мне сам И.И., жизнь у него вполне удалась. Работает менеджером в хорошей компании, первый кандидат на должность топ менеджера, хоть и работает всего два года на этом месте; душа любого застолья, женским вниманием не обделен, полезными связями тоже. Полностью доволен своим местом в мире. Однако о своем прошлом, особенно о детстве помнит смутно, утверждает, что не зацикливается на былом, а просто делает выводы и идет дальше, очищая ограниченное место памяти от ненужных воспоминаний. Родители якобы умерли около пяти лет назад, а других родственников у него нет. На вопрос, мучают ли его во снах кошмары или еще какие-либо тревожные сны, отвечает, что как и у всех, у него бывают неприятные сновидения, но он старается их не запоминать, а обычно ему ничего не снится, так как И.И. очень сильно устает и сразу же засыпает, едва его голова касается подушки. Складно болтает конечно, но семейная фотография, как пока единственное бесспорное доказательство в пользу слов Натальи Васильевны, никто не отменял. Там был запечатлен точно И.И.: цвет глаз, изгиб губ, форма носа и пальцев рук, в целом фигура и даже едва заметная складка между бровями, помимо пресловутого родимого пятна за ухом — не бывает до такой степени похожих людей. Я не могла понять, дурит ли меня И.И., что ничего не помнит, а если да, то зачем ему это? Он же вроде как не убийца, да и я не следователь. Скорее всего, если все-таки у мужчины психическое расстройство (ни в чем нельзя быть до конца уверенным, особенно когда ты ученый), то оно скрыто под кодом F44 по МКБ-10 «Диссоциативные [конверсионные] расстройства». Но какая у этого кода третья цифра — вот это вопрос так вопрос. Есть у меня, конечно, одна шальная мыслишка по поводу того, как выяснить, болен ли наш пациент или нет, но ее надо хорошенько обмозговать, сидя дома в кресле, смоля подарочную кубинскую сигару, с бокалом красного полусладкого. 7 мая 2016 г. Результатом моего длительного и напряженного умственного труда стал вывод о том, что у заболевания И.И., возможно, код F44.1 «Диссоциативная фуга». Но для того, чтобы это подтвердить, необходимо ввести мужчину в состояние гипноза и понять, действительно ли в его подкорке нет воспоминаний о Дмитрии Строганове, а если же есть, расспросить обо всем, что касается его второй личности и докопаться до ядра этой проблемы — того, из-за чего он и почувствовал потребность сбежать от своей реальности и создать себе вторую личину. Я, увы, не владею техниками гипноза, но зато знаю одного человека, который владеет ими в совершенстве. И это наш главврач. Вчера я пошла в кабинет к шефу. Он разговаривал по телефону, а когда закончил, то поинтересовался, что мне от него нужно. Я начала издалека, но главврач, отлично меня изучив за годы моей работы в диспансере, спросил прямо, чего я хочу. Мне пришлось рассказать все, что я знала о моем новом пациенте и попросить его провести сеанс гипноза. Ему такая просьба, конечно же, пришлась не по душе. Его аргументом было то, что мы не имеем права вторгаться в чужую голову и там копаться. Моим контраргументом было то, что если И.И. действительно болен, то наша первоочередная задача как врачей состоит в том, чтобы помочь человеку справиться с недугом и обеспечить ему возврат к нормальной полноценной жизни. В итоге мы сошлись на том, что пациент должен сам дать согласие на проведение сеанса гипноза и за все наши действия я ответственность беру на себя. Такой расклад меня, в целом, устроил. Когда И.И. пришел на консультацию, я объяснила ему положение дел и предложила гипноз для того, чтобы выявить, есть ли у него какие-то проблемы. Сначала мужчина отнекивался, но, как вы уже поняли, я умею убеждать. С моей стороны я гарантировала неразглашение той информации, которую мы из него выудим и мое обязательное присутствие на сеансе. Его условиями было то, чтобы я все фиксировала на диктофон. На том и порешили. Дату сеанса мы назначили на седьмое число. Решено было проводить гипнотерапию в кабинете главврача — он находился на втором этаже в левом крыле, где было тише всего. Поэтому, заперев окна и двери, а также выгнав всех санитаров и больных из коридора, можно было добиться почти абсолютной тишины. И.И. был поначалу напряженным — невооруженным глазом было заметно, как он нервничает. Шеф и я поговорили с ним на отвлеченные темы, потом я напомнила пациенту, что все под контролем, я записываю весь разговор и буду тщательно следить за тем, чтобы сеанс не выходил за рамки закона. Уж не знаю, что там про меня говорят за стенами диспансера, но я видела, что мужчина мне доверял. Что ж, оно и к лучшему. Затем главврач посадил И.И. в свое удобное кресло и, вытащив из бархатной коробочки гипнотический блестящий обсидиановый кулон октаэдрической формы, сообщил, что ему надо будет на протяжении пяти минут фиксировать взгляд на раскачивающейся подвеске и ни о чем не думать. Слушать только голос врача. Пациент с легким испугом взглянул на меня, я кивнула ему и ободряюще улыбнулась. Шеф поглубже вздохнул и сеанс гипноза начался. — Следите за кулоном, — произнес главврач глубоким, ровным, нейтральным голосом, — расслабьтесь. Глаза И.И. начали двигаться следом за октаэдром. — Дышите глубоко. Почувствуйте, как из ваших легких литр за литром выходит воздух… Расслабьте ноги, руки, шею, губы, глаза, тело… Почувствуйте тепло, разливающееся по конечностям… Как оно заполняет все ваше существо… Вы хотите погрузиться в сон — спокойный, безмятежный, умиротворенный… Вы желаете забыться в глубоком-глубоком сне… Ваш сон исцеляющий, освежающий, ненавязчивый… Вы крепко спите… Пациент медленно закрыл отяжелевшие веки и через пару минут мы услышали его ровное, глубокое дыхание. Шеф и правда был мастером своего дела — даже я сама захотела спать и на меня навалилась такая усталость, что хотелось лечь прямо на пол и просто вырубиться. — Вы сейчас находитесь у себя дома. Опишите то, что вы видите вокруг. — Я вижу комнату, залитую солнечным светом. Балкон открыт, тюль развевается от порывов весеннего ветра, — голос И.И. звучал расслабленно и слегка приглушенно, — Стоит старый шоколадный диван, стенка с книгами, а в центре телевизор. На полу бежевый ковер. — Что показывает телевизор? — Новости. Но я не люблю смотреть новости, поэтому сразу же переключаю на другой канал. — Есть ли в комнате фотографии? — Да, на них я с моими коллегами. — А детские фото стоят? — Нет. У меня их нету. — Почему? Мужчина слегка нахмурился, а затем произнес: — Не знаю. Я не видел своих детских фотографий. — Хорошо. Вы выходите из своей квартиры и попадаете в детство. Опишите, что вы видите вокруг. И.И. заметно напрягся. Его руки, доселе спокойно лежащие на подлокотниках кресла, теперь ощутимо их сжали. — Я… я ничего не вижу. Не могу разглядеть. — Какой цвет вы видите вокруг? — Черный. Цвет пустоты. Главврач через плечо посмотрел на меня, приподняв бровь. Я развела руками. — Вы знаете, кто такой Дмитрий Строганов? Лицо пациента дернулось, он надолго замолчал, словно мучительно искал ответ в памяти. Но все же мы услышали нерешительный ответ: — Д…да. Знаю. — Кто это? — Это… Это я. Я судорожно сглотнула и внутри меня все возликовало. Да! Я знала, я знала, черт возьми, что я права! У И.И. действительно диссоциативная фуга. Поразительно! — Дмитрий, вам сейчас шесть лет. Вы сидите за столом со своей семьей. Опишите семью. — Нас четверо — мама, папа, тетя Наташа и я. Мама, как всегда, приготовила много вкусной и разной еды, в том числе и мои любимые сырники... Она ласково смотрит на то, как я с нетерпением через весь стол тянусь к ним, но папа строго меня одергивает. Говорит, за столом так себя вести неприлично... Тетя Наташа говорит, что я сильно похож на отца. Она очень хорошая, правда редко к нам приезжает. Раз в полгода наверное… Мне хорошо и комфортно рядом с ними всеми. — Вам пятнадцать лет. Что первое всплывает в памяти? — Я подрался со своим одноклассником, потому что он решил, что может прилюдно меня оскорблять, а я не спустил ему с рук. После этого девочка из параллельного, которая мне очень нравилась, стала со мной здороваться и ездить на одном трамвае домой. Я был счастлив. — Вам восемнадцать. Какой ваш обычный распорядок дня? — С девяти и до трех я, чаще всего в университете, учусь на IT-специалиста. Вечером я всегда в танцевальной студии. Нас тринадцать — десять парней, включая меня, которые танцуют, трое поют. Мы разучиваем танцы под музыку, которую сами и написали, и являемся центровой фигурой нашего представления, а вокалисты претворяют наши музыкальные сочинения в жизнь. Наша общая мечта — добраться до большой сцены, где творчество нашей группы под названием «Пятница 13-е» оценят по достоинству миллионы людей. Я чувствую себя на своем месте. — Вам двадцать. Какова ваша жизнь в этом возрасте? — О нашей группе уже говорят. Приглашают танцевать в клубах и на небольших уличных мероприятиях. Девушки визжат от восторга, когда мы смотрим на них, парни нам подражают… Я женат. Тут мои глаза округляются. И.И. же замолчал и скривился, а затем на его лице промелькнула беспомощность. — Я женат. И мой брак трещит по швам… Это моя вина. Пациент напрягся так, что на лбу у него вздулась вена, а шея приобрела багровый оттенок. Я поняла, что, кажется, мы натолкнулись на что-то такое, что имеет отношение к событиям, которые и привели его ко мне. Я замахала руками шефу, мол заканчивай, хватит с него. Он понял и произнес: — Сейчас я досчитаю до одного и вы проснетесь. Три… два… один. И.И. открыл глаза, непонимающе уставившись на нас. Он часто дышал, на лбу у него появилась испарина, пальцы вцепились в подлокотники. — Что… Где… — Успокойтесь, — я подбежала к нему и подала бумажное полотенце, — все хорошо, вы просто устали. Вы в безопасности. Мужчина как-то машинально взял у меня из рук полотенце, приложил его к голове — было видно, что он все еще не может придти в себя. Я поставила чайник, надеясь, что за такой свободный разгул по кабинету главврач мне не всыплет потом по первое число, заварила чай и подала кружку И.И. Через двадцать минут пациент уже был в относительной норме, но очень уставший. — Сегодня вам необходимо хорошенько поспать, Илья. Вы хорошо потрудились, — правильно истолковав его вопросительный взгляд, я добавила, — думаю, все же Наталья Васильевна была права. Но пока не думайте об этом, мы еще не докопались до истины. Думаю, завтрашний повторный сеанс расставит все точки над i. Но вы непременно должны отдохнуть. То ли больной оказался настолько понятливый, то ли он и правда ужасно устал, но И.И. спорить со мной не стал и без вопросов поехал домой. После его ухода главврач еще с минуты три помолчал, а потом выдал: — Все-таки ты была права, Онидзава. У него и правда диссоциативная фуга. Я с таким сталкиваюсь впервые. «Я тоже шеф», — тихо ответила я. 9 мая 2016. Сегодня у нашей Родины величайший праздник, но я до сих пор остаюсь под впечатлением от вчерашнего. А вчера у нас был второй и, к счастью для И.И., последний гипнотический сеанс. Посовещавшись с главврачом, мы решили, что будем продолжать копание в чужих воспоминаниях с того места, на котором остановились, а именно — с жены пациента. И.И. пришел на сеанс крайне потерянный и все время повторял: «Онидзава-сан, я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю, Онидзава-сан. Все перемешалось. Где я, а где он? Не понимаю». Я его успокаивала и заверяла, что мы во всем разберемся и поможем ему, не о чем беспокоиться. И я искренне верила в свои слова. Надеюсь, в них поверил и пациент. Погрузившись в транс, с помощью наводящих вопросов шефа, И.И. рассказал нам свою историю. Рассказал свою боль, которая заставила его бежать от самого себя. Я позволю себе пересказать ее в переложенном виде, чтобы те, кто вдруг прикоснется к этому дневнику, прочувствовали все те эмоции мужчины, которые прочувствовала я, наблюдая за процессом. Ибо сухой, монотонный набор грамматически связанных слов пациента, находящегося под гипнозом, никогда не даст полной картины происходящего. «С Ниной мы познакомились на концерте нашей группы. Выступали в каком-то клубе и после выступления хорошо накатили. Она являлась двадцатидвухлетней хорошей подругой подруги одного из наших вокалистов и изъявила желание пройти за кулисы и выразить нам свое восхищение. Мы сразу зацепились взглядами и я, несмотря на затуманенный тогда алкоголем разум, помню нашу первую встречу так четко, словно это было вчера. Нина была в распахнутой модной кожаной куртке с заклепками, через которую была видна белая боксерка с разноцветными иностранными надписями, в расклешенной юбке в красную клетку чуть выше колена и ботфортах на массивной платформе. Я — девятнадцатилетний мальчишка с длинными выбеленными волосами, с чокером на шее, одетый как уличный хипстер — еда взглянув на ее каплевидное бледное лицо с огромными голубыми глазами, на копну вьющихся каштановых волос до лопаток, понял, что пропал. В тот же вечер мы страстно целовались на углу клуба, я трогал через лифчик ее округлые упругие груди и думал, что если я без зазрения совести лапаю такую красотку, то точно не зря прожил эти девятнадцать лет. Наш роман закрутился очень стремительно. Страсть, с которой мы впивались друг другу в губы, с которой отдавались друг другу по ночам, с которой писали друг другу смски дни и ночи напролет, била через край и могла бы покрыть поверхность всей Земли. В итоге это привело к тому, что в одну из ночей, через два месяца знакомства, я скрутил из проволоки от пробки шампанского кольцо и предложил Нине стать моей женой. Она прослезилась и согласилась. Мои родители, да и ее, конечно же, были против, но ни один из нас их не послушал — у нас же было все по-настоящему, мы же были уже взрослыми людьми и сами зарабатывали какие-никакие, но деньги — я благодаря танцам, Нина благодаря подработке в издательстве (она училась на журналиста). После того, как расписались, стали снимать халупу в подмосковье и пытаться жить на свои кровные, хотя родители, все же смирившиеся в итоге с поступком своих упрямых деток, подкидывали нам денег. На самом деле, поначалу все шло довольно неплохо — Нина быстро вжилась в роль примерной жены и хорошей домохозяйки. Меня всегда дома после тренировок или универа ждал ужин, с утра уже был упакован завтрак с собой, в квартирке было чисто и уютно. По выходным мы проводили время вместе и вроде как были счастливы, если бы не одно «но». Через три месяца я заскучал. Да, все было хорошо, стабильно, но это-то и раздражало. Мне, еще ребенку в душе, нужен был драйв, нерв, веселье. Я оказался морально и психологически не готов быть примерным семьянином, в отличие от Нины. К тому же, постконцертное времяпровождение нашей группы, проходящее именно в обстановке, в которой я так отчаянно нуждался, просто обязывало меня там находиться. Нина же мои взгляды на это не разделяла — она считала, что раз уж мы в браке, то должны выполнять определенные обязательства, направленные на обеспечивание и укрепление семьи и сама она делала это на все сто. Она, несомненно, была права, однако казалось, что мне на шею повесили стальной ошейник и приковали цепями к стене. Мы стали ругаться, с каждой неделей все чаще, с каждым днем все сильнее. Я начал пить, приходить домой все позже, из-за чего Нина еще больше раздражалась и замыкалась. Через шесть месяцев нашей совместной жизни мы уже не выбирали выражения, которыми крыли друг друга в порывах гнева. Она швыряла в меня тарелки, я психовал и уходил из дома ночевать к друзьям. Я хранил жене верность до последнего, сколько мог. Пока «Пятница 13-е» не дала свой самый масштабный на то время концерт, на который пришло больше тысячи человек. Для Москвы это, конечно, тьфу, а не цифра, но для нас она была настоящим достижением. После концерта нас со всех сторон окружили фанатки, которые были готовы на все. Естественно, я не устоял, к тому же накануне мы с Ниной в очередной раз сильно поссорились и не спали вместе больше недели. Я сильно надрался в тот вечер и без колебаний принял предложение одной из фанаток отправиться к ней домой. Та девчонка сильно уступала моей жене во всем, но я отодрал ее так, будто она была супермоделью. В тот день я впервые не приехал домой ночевать. Появившись в дверях моей квартиры с утра, опухший, дышащий перегаром, в облеванных джинсах, я столкнулся почти нос к носу с женой. Она стала угрожающе выяснять, где я был, и мы опять начали ругаться, пока в какой-то момент она резко не замолчала. Потянулась к моей шее и втянула носом воздух, сняла с плеча длинный рыжий волос, который я даже и не заметил, и все поняла. Мне иногда кажется, что женщины чувствуют измену на клеточном уровне, и это очень страшно. Лицо Нины исказилось в нечитаемой гримасе, она мелко задрожала и разрыдалась в истерике, крича, что после такого не сможет жить вместе со мной и мы разводимся. Потом резко побледнела и, согнувшись, побежала в ванную, где заперлась на долгое время, включив кран и всхлипывая от рыданий. Она не выходила слишком уж долго, отчего я заволновался и вышиб дверь. Жена сидела в ванной, а между ног у нее текла река крови. Я впал в ступор, она же пустыми, выцветшими глазами устало посмотрела на меня и произнесла: «Чего стоишь? Вызывай скорую». Оказалось, Нина была на шестой неделе беременности и собиралась сообщить мне об этом в тот день, когда я не пришел. Из-за стресса у нее случился выкидыш. Она не подпускала меня к себе вплоть до развода, а я и не стал настаивать. Наш брак с треском разрушился уже через год. Лишь только спустя семь лет, после распада нашей группы, череды неудач с противоположным полом, депрессии и разрухи во внутреннем мире я понял, что натворил. Что, непонятно зачем залезая в такой серьезный омут как брак, к которому был вообще не готов, я испортил жизнь другому человеку и наложил мрачный отпечаток на свою. Что, будь я умнее, серьезнее, внимательнее и дальновиднее, то не упустил бы Нину и, даже будучи неподготовленным к такой ответственности, с ее помощью мог бы возмужать в этом браке. Сколько бы я не перебирал женщин, ни одна из них даже близко не была похожа на мою бывшую жену. И в конце концов, совсем отчаявшись, я решил встретиться с Ниной и поговорить с ней, попросить прощения за все. Я нашел ее. Нина теперь была успешной тридцатилетней бизнес-леди — главой не последнего в Москве издательства. Внешне она довольно сильно изменилась — с ее лица исчезла детская непосредственность, взгляд голубых глаз стал более внимательным и холодным, осанка такая, что казалось, будто она проглотила палку, фигура в целом стала более поджарой. Моя бывшая жена напомнила мне черную пантеру в самом расцвете сил, которая прекрасно оценивает расстановку сил во внешнем мире и выступает в роли спокойного наблюдателя, но до тех пор, пока не перейдешь ей дорогу. К счастью, мне тоже было, что ей предложить: единственная сфера жизни, в которой у меня было все отлично — это работа. По окончании университета я устроился работать по специальности и руководил IT- отделом в одной небезызвестной компании. Нина очень удивилась, увидев меня: повзрослевшего, серьезного, с естественным цветом волос и в деловом брендовом костюме. Пока она пыталась взять себя в руки, я протянул ей визитку, попросил о встрече в месте Х, сказал, что у меня к ней серьезный разговор и ушел, ни разу не обернувшись. Наверное, я выглядел как напыщенный индюк, но на самом деле мое сердце билось так сильно, будто хотело размозжить грудную клетку. Сидя в условленном месте, я ни на что не надеялся. Но она все-таки пришла. Нина вне своего кабинета выглядела менее сурово и жестко. Просто красивая женщина с печальным взглядом: я залюбовался. Пока к нам шел официант, мы болтали ни о чем. Я заказал себе еще чашку американо, а ей латте с кокосовым молоком. Бывшая жена улыбнулась одними уголками губ. — Помнишь, значит… — взгляд ее потеплел на пару градусов. — Ну как я мог забыть, — я заглянул ей прямо в глаза, желая прочесть ее мысли, — А помнишь… Мы стали вспоминать всякие мелкие приятности и забавные ситуации, происходящие в то время, когда мы были парой. Нина поддержала этот диалог, с энтузиазмом отзываясь, дополняя, вспоминая. Я расслабил плечи и к тому времени, как нам принесли заказ, чувствовал себя вполне в своей тарелке. — Как у тебя на личном? — ее вопрос словно окатил меня ледяной водой. — Кхм… Никак, — я уставился в чашку с недопитым американо, — все время никак. А у тебя? — Тоже, — она сделала маленький глоток латте, смотря в окно, — после нашего брака все как-то не так. — Да. И я все испортил, — меня словно прорвало. Я вывалил ей все. Как предпринимал множество попыток построить нормальные отношения, как впадал в депрессию, как придумал сотни вариантов развития событий в нашем браке «а если бы вот тогда… а если бы я… если б она… если бы только не…» и в итоге пришел к выводу, что своими руками похерил все. И чувствую груз невероятной вины перед Ниной. И, хоть не считаю себя достойным ее прощения, хочу его у нее попросить. Бывшая жена долго молчала, все также глядя на грязную весеннюю улицу через окно. Но, спустя несколько минут, она все же ответила: — Я искренне рада, что ты многое понял. Но не стоит брать всю вину на себя. Я тоже виновата в том, что все закончилось… так. Возможно, если бы я была более откровенна с тобой, не боялась рассказать о своих чувствах, поговорить о проблемах, а не орала на тебя и не замыкалась в себе, то у этой истории был бы совсем другой конец. — Может… Может попробуем переписать нашу историю? — неожиданно для самого себя предложил я и сразу испугался того, что ляпнул. Нина вряд ли пойдет на такое. После того, что я сделал… Она внимательно и долго смотрела мне в глаза, слегка склонив голову на бок. — Ты уверен? — наконец, тихо произнесла она, — уверен, что готов к этому? Что все закончится не так, как семь лет назад? — Уверен, — твердо ответил я, взяв ее за руку, — я изменился. И уже никогда не причиню тебе вред. — Хорошо, — Нина откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза — давай попробуем начать все с чистого листа, Дмитрий Строганов. Прямо с этой минуты. Бывшая жена резко встала и ушла куда-то, оставив свою сумку и верхнюю одежду. Я непонимающе уставился на ее вещи, но это продолжалось недолго: она возвратилась назад, гордо смотря поверх моей головы. Проходя мимо меня, Нина толкнула мою руку так, что чашка недопитого американо в моих руках накренилась и несколько капель пролилось на рубашку. — Ой, простите пожалуйста, — она испуганно наклонилась ко мне, — я вас испачкала? Боже, какая я неуклюжая. Подождите, сейчас я все исправлю. Нина порылась в своей сумке, достала влажную салфетку и принялась усердно стирать капли.Я поддержал ее игру, заверяя, что ничего страшного, и думая, что эта женщина заслуживает Оскара. — Как вас зовут, прекрасная незнакомка? — Нина. А вас? — Дмитрий. Весь оставшийся вечер мы проговорили будто и правда не были знакомы. Это было потрясающе. В конце я предложил ее подвезти до дома, на что Нина отказалась, сославшись на прекрасную погоду, которая располагает к прогулке. Я слегка приобнял ее за талию и почувствовал, как сильно бьется ее сердце. Почти как мое. Наш роман закрутился во второй раз, но это был совершенно другой уровень и формат отношений. Он развивался гораздо медленнее, позволяя нам обоим лучше узнать и понять друг друга, нежели впервые. По возможности, каждый вечер я заезжал на своём BMW за ней на работу и ждал, когда она выйдет ко мне, чтобы снова удивиться моему появлению и букету/конфетам/игрушке у меня в руках. Каждый раз она мило краснела, принимая подарки и повторяла: «Ты теперь каждый день что ли будешь заезжать за мной?». Но я видел, что она невероятно довольна. Мы по выходным, словно не были взрослыми, состоятельными людьми, гуляли по Москве, держась за руки; сидели в кино, где Нина всегда клала голову мне на плечо, а я весь сеанс гладил ее по волосам; иногда играли в догонялки и я, смеясь, едва успевал ее ловить, когда она поскальзывалась на полурастявшем льду. Мы будто опять вернулись в студенческие времена и я знал, что оба чувствуем себя счастливыми из-за этого. Я буквально ожил. Мир впервые за очень долгое время стал снова цветным, люди перестали казаться просто двигающимися механическими куклами, я стал замечать то, на что раньше не обращал внимания, будучи полностью поглощенным своими неудачами. Каждый день после работы я спешил к издательству, по дороге заскакивая в магазин, чтобы чем-то порадовать Нину, чтобы увидеть ее и почувствовать себя абсолютно счастливым. Я влюблялся в нее заново, постепенно, более зрелой и глубокой любовью, нежели это было восемь лет назад. Я стал подмечать какие-то ее привычки, на которые раньше не обращал внимания, чувствовать любые изменения ее настроения, понимать, когда она хочет, чтобы я обнял ее, а когда должен отступить. Когда Нина сама поцеловала меня в первый раз, мое сердце чуть не остановилось. Никогда бы не подумал, что я могу испытывать подобные чувства. Внешне они на мне отражались не сильно — я не любитель выставлять свои эмоции напоказ, но, думаю, Нина все понимала и без слов. Никто из ее окружения не знал, что я являюсь бывшим мужем — Нина старалась ничего никому не рассказывать о своем болезненном браке, а единственная подруга, которая могла меня помнить, давно жила за границей. Поэтому даже если нас и застукивали вместе — мы старались как можно дольше скрывать отношения — это не вызывало таких пересудов, которые могли были быть. Через полгода наших отношений я снова начал подумывать о том, чтобы сделать Нине предложение, потому что только с ней я видел свое будущее и только с ней чувствовал себя живым. Пока не уехал в командировку на неделю в Минск. Пять дней из семи Нина не брала трубку. Я чувствовал себя не на своем месте — мы так не договаривались, вряд ли она стала бы так делать специально. Первым же самолетом в конце командировки я вылетел в Москву и понесся к ее дому. А там — полиция… Мою Нину убили. Она кому-то безбоязненно открыла дверь, а он ее изнасиловал и перерезал горло, оставив на кровати истекать кровью. Нашла ее заместитель и по совместительству подруга, которая как и я, была обеспокоена длительным отсутствием начальницы. Когда я узнал об этом, то в глазах потемнело: чтобы удержаться на ногах, мне пришлось опереться о стену. Я не слышал, что мне говорили после, не видел, чем махали перед моим носом: я был оглушен, разорван, раскатан этой новостью. Как убили. Кто убил. Почему именно ее. Почему?.. Плетясь домой, в каком-то дворе я споткнулся и упал в лужу, но у меня не было сил подняться — так я там и сидел, тупо пялясь в асфальт, пока не стемнело. Заставив себя подняться, я все же добрался до дома и там, увидев на полке нашу совместную фотографию, где Нина так счастливо улыбалась, была жива, меня накрыло. Ее больше нет со мной — она хладным трупом лежит в морге и больше я не погуляю с ней, держась за руки, по Москве, не смогу прикоснуться к ее душе, занимаясь любовью, я больше не согрею ее теплом своего тела глубокой ночью, а она не растопит мое сердце. У меня от нее ничего не осталось — только воспоминания в голове, от которых хочется вздернуться. Я не мог простить себе, что пока я был где-то там, ее убивали, насиловали. Я метался всю ночь по квартире от ощущения собственной беспомощности — что не смог защитить свою любимую женщину, что занимался какой-то фигней, которая сейчас не имеет никакого смысла. Как мне жить теперь? И надо ли теперь жить? Я остался в этом жестоком, беспощадном, снова побледневшем мире совсем один.» На И.И. было больно смотреть. Его ломало, крутило, трясло в кресле, пока он рассказывал. Слезы и пот текли по скривившемуся лицу, губы дрожали, голос надорвался, руки почти оторвали кожаную обивку с подлокотников кресла. Мужчина задыхался: было видно, как тяжело его мозг делится информацией с главврачом, насколько болезненны эти воспоминания, насколько глубоко подсознание их запихало, чтобы спастись от деструкции. Последнее, что пациент помнил, это как абсолютно раздавленный и обессилевший, он заснул в своей квартире. Далее он проснулся с твердым убеждением, что он — Илья Ильин. Теперь он проснется уже Дмитрием Строгановым и забудет все, что происходило за время диссоциативной фуги — такова уж особенность этой болезни — но зато вспомнит все, что было до нее. Абсолютно все. И мне почему-то казалось, что он не справится. Его история так сильно напомнила мне историю Марии Молчановой, после которой я эмоционально абстрагировалась от всех пациентов и от себя самой, что мой панцирь треснул. — Шеф, — тихо подойдя, я положила ему руку на плечо, — пожалуйста, перепишите ему конец этой истории… Всю ответственность за дальнейшее состояние пациента я беру на себя. Главврач закусил губу и после напряженного молчания, сдержанно кивнул. — … когда я досчитаю до одного, вы проснетесь Дмитрием Строгановым. Три. Два. Один. Пациент, едва проснувшись, сразу же отключился от нервного перенапряжения. И славно. Пусть спит — после пробуждения ему предстоит получить ответы на миллион своих вопросов. 26 мая 2016 г. Дмитрий Строганов, судя по нашему разговору по видеосвязи, более или менее пришел в себя. На работу его, с таким-то образованием и опытом работы, взяли сразу же, семья окружила заботой и любовью, друзья тоже поддерживают как могут. Про Нину он помнит только то, что они весной почти три года назад встретились, поговорили и расстались друзьями без обид друг на друга. Ее смерть, конечно же, потрясла его — все-таки не чужие люди были когда-то — но, как говорится, надо жить дальше. Шеф прекрасно поработал. С нашим пациентом, надеюсь, и дальше будет все хорошо, он найдет себе женщину, которую полюбит также, как Нину, и которая ему ответит взаимностью. И вот опять весь сыр-бор произошел из-за любви. Хоть убейся, не понимаю я этих людей: добровольно кладут свою голову на плаху. Неужели оно того стоит? Выкуривая сигарету на ночном дежурстве, теребя в кармане премию и глядя на полную луну, я думаю о том, что все же не зря живу на этом свете. Надеюсь, смогу и дальше помогать людям и удовлетворять свою жажду познания. Каким бы не было оно болезненным, все же сознание человека — уникальный объект исследования.