И как же теперь жить?

      Около двух часов ребята накрывали на стол, готовили, просто болтали и веселились. Кацуки чудом не выронил испечённый торт, вынимая его из духовки. Хотя слово «выронить» здесь вряд ли подходит, скорее «удержался, чтобы не кинуть им в Шото», так как тот слишком активно стал помогать Изуку накрывать на стол, буквально чуть ли не прижимая того к столу, случайно раскладывая столовые приборы на другой конец стола. От опрометчивого шага Бакуго удержало только осознание затраченного на приготовление торта времени. Если бы его сделал кто-то другой, то торт, скорее всего, уже находился бы на голове Тодороки.       Баку-сквад, оставшиеся без внимания своего главы, помогали приносить вещи с чердака, параллельно дурачась. Они даже умудрились сломать один стул. Денки неосторожно скинул его вниз с чердака, а тот упал на Киришиму, но он вовремя успел активировать причуду. И все бы, наверное, закончилось без потерь, если бы не испугавшаяся за друга Мина, которая использовала свою кислоту, выстрелив ею из руки и тем самым просто изничтожив стул в труху. Чтобы не получить от Бакуго, ребята быстро убрали мусор и выкинули его в контейнер на заднем дворе.        Инко и Мицуки всё это время обсуждали недавние личные новости и события. Мидория-старшая переживала за ребят на кухне и всё время косилась туда, порываясь встать и проверить, всё ли идёт хорошо, но Мицуки её каждый раз успокаивала, ссылаясь шуточно на то, что всё самое плохое за сегодня уже произошло, ведь дом Инко принимает семейство Бакуго и друзей её сына. Хуже может быть только упавший метеорит. Как ни странно, но Инко это успокаивало. Так действовали на неё даже не слова подруги, так как в них не было особого смысла, а само спокойствие, с которым она что-либо говорила. Мицуки из имеющих двоякий характер. С одной стороны она была взрывной и неуправляемой как ураган, с другой — спокойной как горная река. Мицуки очень сильная. Да, во многом ей помогал Масару: он сам по себе был очень сдержанным и спокойным, открытым и добродушным. Если Мицуки можно было иногда сравнить с огнём, то Масару — огнетушитель. А если Мицуки становилась спокойной рекой, то Масару тут же превращался в камни, которые направляли эту реку. И всё же Мицуки очень сильная, хоть она и говорила так только об Инко. Она считала, что Мидория невероятно сильна, раз воспитывает сына и сама обеспечивает его. Однако только Инко знала, что всё совсем не так. Она слабая. Если бы не Изуку, не его сила и упорность, и если бы Мицуки и не её вечная помощь, то она бы и дня не прожила.        Наверное, то, что больше всего восхищало в Мицуки — её уверенность в лучшее. Она души не чает в своём единственном сыне. Как и сам Кацуки, женщина бывает очень скупа на положительные эмоции. Она редко может похвалить или поблагодарить. Никогда сама не обратится за помощью и всегда старается сделать по-своему. Однако Мицуки как и Кацуки очень сильно переживает за близких ей людей. Когда отец Изуку пропал, и Инко осталась один на один с пятилетним ребёнком без причуды и почти что без средств к существованию, Мицуки была первой, кто пришел на помощь. Она ничего не спрашивала, просто делала. Делала так, как считала нужным. Она сама нашла Инко работу по каналам мужа, помогала ей первое время с деньгами несмотря на то, что порой могла обидеть таким поведением и саму подругу. Они даже как-то поругались на этой почве, так как Мидории стало некомфортно столь много времени брать чужие деньги. Мицуки тогда сильно обиделась. Она несколько дней вообще не выходила на контакт, а потом, как ни в чём не бывало, снова пришла и принесла продукты, сказав, что, если Инко не может принимать деньги, тогда она сама будет покупать продукты, и плевать, нравится ей это или нет, потому что она не может смотреть на то, как её близкий человек дохнет от голода из-за своей гордости. Тогда Инко поняла, что отношение Мицуки совершенно отличается от отношений многих людей. Они чем-то похожи на дуриан: снаружи колючие и острые, а внутри нежные и сладкие.        Ещё Инко восторгалась жизнерадостностью подруги и её верой в лучшее. Она никогда не теряла оптимизм. Всегда была уверена, что всё будет превосходно, а если что-то шло не так, то женщина могла злиться, но никогда не опускала руки, а лишь бросала своё любимое «хуже не будет». И, как ни странно, но хуже действительно никогда не становилось вопреки всем известным страхам и пословицам.        А совсем недавно Инко обнаружила ещё одно качество, которое её очень задело, как мать. Вера. Мицуки верила в своего сына, как ни в кого другого. Нет, это не было слепым поклонением или идеализированием. Наоборот: она могла без зазрения совести несколько раз тряхнуть его, дать ему затрещину или даже накричать, если тот начинал зазнаваться или перечить ей или отцу. Мицуки верила по-другому. Она верила в силу своего сына, в его непоколебимость и уверенность. Когда Бакуго схватили злодеи, Инко тут же приехала к Мицуки на работу. Она была готова увидеть её в любом состояние: рыдающей, истерящей, клянящей всё и всех, но нет. Зайдя в её кабинет, Мидория впала в ступор. Та спокойно работала и даже с улыбкой встретила Инко, предложив ей чай. Она тут же уточнила: всё ли у её подруги хорошо? Знает ли она о произошедшем? Ответ был положительным и спокойным. И потом она с каким-то нажимом добавила: «он справится».        Когда на пресс-конференции стали говорить о том, что Бакуго может примкнуть к злодеям, женщина лишь переключила канал и бросила раздраженное «уроды, лучше бы так ситуацию с экономикой освещали». За все три дня, что Кацуки был в плену, Мицуки ни разу не проронила и слезы, она ни разу не кричала, не истерила. Всю информацию о сыне она воспринимала со спокойным лицом, а иногда даже отшучивалась.        Когда же Бакуго спасли, точнее он сам это смог сделать на половину, Мицуки явно стала дышать спокойнее, но при встрече с сыном дала ему затрещину, а потом отругала за то, что тот позволил себя схватить. Кацуки же, конечно, не полез за словом в карман. Если бы не Масару, то они бы точно не остановились просто так.        Только спустя время Инко поняла, насколько поведение Мицуки было правильным. Смысла в истериках и криках нет. Тем более, если бы её заплаканное лицо хоть раз увидели СМИ и транслировали по всем каналам, это могло бы сильно ударить по самому Кацуки. Мицуки вела себя мужественно и слишком сдержанно для своего характера. А та ругань, которая произошла после освобождения Кацуки, была именно прорывом эмоций. Бакуго-младший поступил точно так же. Именно после того происшествия Инко поняла, что Мицуки верит в своего сына гораздо больше, чем она в Изуку, и это её очень сильно разочаровывало. Она настолько сильно любила Изуку, что каждый его провал, каждую его травму она принимала как свою собственную. Несколько раз предлагала ему уйти из академии, боясь за него. Она не осознавала тогда, какую боль могла принести единственному сыну своим недоверием. Она ведь действительно не верила в то, что он, омега, так ещё и без врождённой причуды сможет стать героем. За эти мысли Мидория себя ненавидела. Только недавно она начала их блокировать и старалась делать всё, чтобы верить в сына. Она готова была верить в него также, как верила в Бога. Неосознанно, невесомо и беспрекословно.        Окончив все приготовления, хозяева и гости сели вокруг праздничного стола. Изуку пришлось занять место во главе со стороны входа, так как при любой другой рассадке Кацуки и Шото умудрялись каким-то неведомым способом подраться, как две мартовских кошки. Таким образом, Бакуго сидел по левую сторону от Изуку, где рядом со взрывоопасным парнем по очереди сидел весь его сквад, начиная от Киришимы и заканчивая Каминари. Справа сидел Шото и родители Бакуго, Инко-сан напротив сына. Наверное, это был первый раз, когда такая рассадка происходила в их доме. Инко-сан всегда старалась садиться ближе к сыну. Даже за завтраком, обедом или ужином она сидела сбоку или рядом, но никак не напротив.        Еда была действительно вкусной. Ещё бы, ведь её готовила Инко-сан, а потом в этом нелёгком деле помогал Бакуго, который с плитой и всякой кухонной утварью был не только на «ты», а на «бро, пойдем выпьем вместе». Когда Изуку попробовал первый кусок торта, который готовил только Кацуки, он почувствовал, как тот стал в горле и не хотел проглатываться. Однако не оттого, что он был невкусный или тесто не пропеклось, а потому, что Бакуго буквально прожигал его взглядом. Изуку понимал, что ему точно нужно что-то сказать по поводу торта. Хоть он и знал, что, что бы он не сказал и как бы он не восхитился тортом, который действительно очень вкусный, Кацуки этого будет мало.        Вообще, иногда Изуку казалось, что первое слово Ка-чана по отношению к нему самому — именно «мало». Почему-то Бакуго всегда было недостаточно всего, что делал Изуку. Он мал в росте, мал в массе, мало внимания, мало с ним разговариваешь, мало ему улыбаешься, мало с ним играешь. Хотя Изуку казалось, что он всегда с Кацуки. Сколько он себя помнил — с самого детства был с ним. У Изуку никого никогда не было, кроме Бакуго, даже друзей, а если какие-то и были, то куда-то резко девались совсем скоро. Мидория подозревал, что не просто так.        Вообще, Изуку совсем недавно стал задумываться об их отношениях с Ка-чаном. Как ни странно, но в отличие от других у Мидории много «привилегий». Во-первых, что первое бросалось в глаза, — прозвище «Ка-чан», во-вторых, как бы Бакуго не злился, не ругался, он никогда не переходил грань. Да, мог хорошо треснуть, но делал это только в том случае, если Изуку начинал нешуточно отвечать, как было часто на тренировках. Иногда ему казалось, что Кацуки интересно узнать, каков его предел, но пока это выяснить не удалось. А ещё порой Изуку казалось, что Ка-чан живёт ради него. Ну, то есть, не совсем ради него, но, вспоминая все ситуации, которые их связывали, Изуку не помнил ни одного случая, чтобы в знаменательных моментах жизни Кацуки не было его присутствия, а если такое и должно было произойти, то Ка-чан сам буквально навязывал себя. Так было с седьмым днём рождения Кацуки. Изуку тогда попал в больницу с ангиной. Ка-чан пришёл к нему в палату и обвинил в том, что теперь он не может нормально праздновать свой день рождения, так как «придурок Деку вечно попадает в неприятности». Слышать это было не очень приятно, зато торт с клубникой оказался очень вкусный.        — Кстати, после двенадцати можно выйти на улицу и позажигать бенгальские огни, мы принесли пачки три. Их Масару на работе выдали как подарок к Рождеству. Хотя лучше бы так премию выплачивали, — засмеялась Мицуки, подмигивая Инко, которая легко улыбнулась.        — Класс! Кстати, Каминари, а ты не умеешь пускать электрические салюты или что-то подобное? — засмеялась Мина, толкая друга в бок локтём.        — Не знаю, — протянул парень. — Но нужно попробовать!        — Ещё чего! Ты хочешь, чтобы его опять коротнуло, и он ходил как дебил по улице? — гаркнул Бакуго, повертев пальцем около виска.        — Зато будет, что вспомнить, Бакубро! — засмеялся Киришима, наваливаясь на друга и обнимая, несмотря на все ярые протесты Кацуки отвязаться от такого проявления чувств.        — Кстати, Тодороки, а ты никогда не пробовал использовать свою причуду для забавы? — с новым запалом начала докапываться до одноклассника Мина. Видимо, она действительно хотела устроить что-то грандиозное в этом году.        — Нет, — протянул Шото, рассматривая свою правую руку и крутя её в разные стороны, будто бы видя в первый раз. — Я только иногда использовал её для приготовления еды.        — Яйца, что ли, жарил, — засмеялся Бакуго.        — Не только яйца, — улыбнулся Шото, бросая беглый взгляд на Изуку и вызывая тем самым резкую и бурную реакцию на лице Кацуки. Парень резко сжал челюсть, зажал вилку в руке и наморщил лоб, сверля Тодороки взглядом. Благо, что, вроде бы, родители это не заметили. Мидория же слегка покраснел и замялся, начиная рассматривать торт на тарелке, как это делают все подростки, когда при просмотре фильма с родителями неожиданно встречаются лицом к лицу с постельной сценой. Тогда оказывается, что люстра, купленная ещё прабабушкой на барахолке, очень даже красивая и интересная.        — Кстати, Бакуго, а ты же реально можешь салюты делать. У тебя взрывы настоящие! — встрепенулся вдруг Каминари.        — Точно. Они отлично подойдут, чтобы поджарить кое-чью жопу, — расплылся в широкой улыбке, похожей на оскал, Бакуго, поднимая свою правую руку вверх и чуть играясь со взрывами.        — Кацуки, я что говорила об использовании причуды дома и на жопах за столом?! — тут же вклинилась в беседу Мицуки, грозясь в следующее мгновение уже кинуть в сына что-нибудь тяжёлое.        — Ой, амнезия, — развёл руками Кацуки. — Видимо, наследственное, от тебя же, старуха, и передалось.        — Ах, ты, засранец мелкий! Вся глажка до конца каникул на тебе, — резко выдохнула женщина, улыбаясь почти такой же победоносной улыбкой, как сам Кацуки несколькими минутами раньше.        — Так нечестно! — взревел он.        — И уборка тоже, — пожала плечами Мицуки, кладя в рот кусочек тортика.        — Ты уже перегибаешь, старуха! — вопил в ответ Кацуки.        Под крики семьи Бакуго, а также всеобщий смех, все и встретили Рождество. Было ли оно хорошим, — вопрос, было ли весёлым, — абсолютно точно, было ли странным, — безусловно, было ли неповторимым, — однозначно.        — Мам, я выйду, чтобы не толпиться, — крикнул у выхода Изуку, открывая дверь. Все собирались на улицу, чтобы как раз зажечь бенгальские огни и посмотреть салют, который обязательно кто-то из соседей будет запускать.        — Вот же, — цокнул Кацуки, тут же быстро зашнуровывая зимние ботинки и застёгивая на ходу куртку. Он вылетел из дома вслед за Изуку. — Деку, стой, засранец!        Мидория развернулся и поджал губы. Он не хотел разговаривать с Бакуго. Он ещё не был к этому готов.        — Ка-чан, я… — начал тут же Изуку, чтобы как можно быстрее закончить разговор.        — Ты заманал ходить вечно с раскрытой шеей! Жирафиня! — рявкнул Кацуки, в следующую секунду обматывая вокруг горла и рта Мидории вязаный шарф. — Сдохнуть решил раньше того, как выпустишься? А где же твоя хвалёная «я стану героем номер один»? — передразнил омегу Бакуго. — Придурок, — цокнул языком он, смотря на то, как щёки Мидории покраснели то ли от мороза, то ли от смущения.        — Вау, Бакубро, так это ты Изуку шарф вя… — договорить Эйджиро не дал меткий снежок, попавший в рот, который был запущен Бакуго.        — Ты не наелся, что ли? Рот всё не закрывается? — крикнул Кацуки, набирая ещё одну горсть снега для снежка.        — Не я это начал, Бакубро, — покачал головой Киришима, вытирая тыльной стороной ладони оставшиеся снег и воду с лица. — Каминари, помогай! — крикнул резво Эйджиро, лепя снежки один за другим и кидая их в Кацуки. Тот проворно уворачивался и ещё умудрялся отвечать. Каминари, вышедший в это время из дома, получил снайперский снежок в ухо и присоединился к битве, потом подскочила Мина.        — Что они делают? — удивлённо спросил Шото, подойдя к Мидории.        — В снежки играют, — заулыбался ярко Изуку. — Ты никогда не играл?        — Ну, правила я знаю. А так, чтобы… — пожал плечами Тодороки, как ему в куртку тут же прилетел снег от Мины.        — О, нет! Это уже читерство. Тодороки же имба, — засмеялся Каминари.        — Тодороки, мы на твою сторону тогда, против Бакуго, — засмеялся Киришима.        — Ах, ты, засранец, да я вас голыми руками! — начал было возмущаться Кацуки, но тут же получил неаккуратный снежок в голову. Он прилетел от Изуку, который, понимая, что натворил, уже собирался капитулировать. — Все. Тебе звиздец, Деку. Беги! — Кацуки с воплями сорвался с места, делая снежок и тут же бросая его в Изуку. — Я же тебя теперь живьём закопаю, — закричал Кацуки, ещё быстрее набирая снега в ладони и швыряя его в Мидорию, который чудом умудрялся уворачиваться.        — Мидория, мы не дадим тебе умереть от лап Бакуго, — заливалась смехом Мина, швыряя снежки в Бакуго.        Как итог — Кацуки проиграл. Он был полностью заброшен снегом с ног до головы. Его куртка, обувь и даже болоньевые штаны промокли насквозь, — хоть выжимай. Теперь его вещами спокойно можно мыть пол, потому что с них текло как с половой тряпки.        — Ты что, засранец, под праздники решил врачам настроение испортить? — поставила руки в боки Мицуки, доставая из завалов снега своего сына и держа его за шкирку как котёнка.        — Ой, Божечки. Ему срочно нужно в ванную и под одеяло, — всплеснула руками Инко-сан. — Изуку, быстро проводи Кацуки, давай!        — Да не надо. Мне и так нормально… апчхи! — чихнул совсем не вовремя Бакуго, только подтверждая опасения матери и её подруги.        — Если ты у меня заболеешь, — я тебе вот такими шприцами уколы колоть буду, — развела широко руки Мицуки, угрожая сыну.        — Зато убираться не буду, — усмехнулся парень, за что получил очередную затрещину и направление в дом Мидории.        В итоге Изуку и Кацуки остались дома у Мидории, а все остальные пошли гулять. Тодороки предпринял попытку не оставлять парней наедине, но понял, что это будет выглядеть глупо, да и вряд ли он сможет что-либо сделать, не поставив себя или Изуку в глупое положение.        — Так, давай быстро раздевайся, я пойду, наполню ванну с пеной. Так теплее будет, — засуетился Изуку, быстро снимая уличную одежду с себя и позже направляясь в ванную.        — Раздевайся? — усмехнулся Кацуки. — Когда бы я от тебя ещё подобное услышал.        Уши Изуку покраснели, но он ничего не ответил, а лишь скрылся в искомой комнате.        Вдруг в куртке Бакуго прозвучал сигнал о том, что пришло сообщение. Он быстро достал телефон, чуть не забыв про него и не оставив мокнуть в куртке, и открыл чат под названием «Бакусквад».        — «Тодороки на нас», — гласило сообщение от Киришимы.        — «Не облажайся, дубина», — это сообщение от Мины, в конце которого стоял смайлик с улыбкой и рожками.        — За дубину ты ещё ответишь, рогатая, — усмехнулся Кацуки, выключая телефон.        Всё же он был стратегом. Может, где-то прямолинейным, но стратегом. Ещё дома, увидев Тодороки на экране телефона вместе с Изуку, Кацуки буквально взорвался. Он тут же стал ругаться и орать, что прибьёт этого половинчатого, но его вовремя остановил Киришима. Парень сделал это без какой-либо задней мысли. Просто сказал, что пришло первое в голову: «Если так хочешь, то пойдем к Мидории». Эта фраза стала спусковым крючком.        — Мы идем к Деку. И вы мне в этом поможете! — тут же оперативно отреагировал Кацуки, быстро примеряя в мозгу возможные варианты развития событий. Прийти просто так нельзя, да и мать бы не пустила. Нужен был повод. Правду говорить не стоило, — больше проблем соберёшь. Тогда нужно сказать так, чтобы Мицуки точно клюнула. И надо было вести себя соответствующе. С этим Кацуки справился на «ура». Дело за малым: остаться наедине.        Тут, как ни странно, поступило предложение не от самой умной части Бакусквада: от Каминари. Именно он предложил войну снежками. Все остальноё — дело техники и доработки.        — Ка-чан, иди быстрее! — позвал Изуку. — Ванна уже готова.        — Да иду я, иду, — забубнил как дед Кацуки, идя в сторону ванной комнаты.