Миротворец

летит олень рогов его корона царапнула луны провисшее лицо копыто сломано погоня неуклонна его берут в кольцо сожрут и станешь ими. дышит тяжко и круп в крови лети стелись спасайся глупый бяшка кто говорит что на любви не страшно тот ничего не знает о любви (Сергей Круглов)

8. Осень в Португалии была мягкой. Набухали виноградные сады, люди оживали — галдели, собирали изуродованный войной урожай, причитали, но не расстраивались. Португальцы каждый вечер пели песни, разгуливая по улицам и торгуя подгнившими фруктами. Недавние победы опьяняли. Солдаты расслабились, пили молодое вино, которое било в голову, и лапали португалок. Даже генералы каждый день встречали Веллингтона сытыми улыбками, словно Лиссабон — курортный городок, а не крепость. Какая осень была в России? Кусачая и злая? Сообщения доходили до них не часто. Каждая весть — причина споров и ссор. Победит ли Бони? Видимо, он действительно всемогущ, раз смог покорить даже Россию — ледяную и бесконечную. Когда разошлись слухи о взятии Москвы — Пиктон только шумно высморкался в платок, но его выдал блеск в глазах — страх. Все боялись Наполеона. Собаки рычат, почуяв волка. Мотают головой, скалятся, презрительно шаркают задними лапами. Они думают о своём древнем брате: «Он дикарь! Он убийца! Он — зло!». И в то же время пугливо поджимают хвосты перед его силой. Его свободой. Что же, Наполеон в Москве. Стоит ли Ней рядом с ним? Смотрят ли они вместе на башни Кремля? Жив ли Ней вообще? Он может быть ранен, изуродован, убит. Каждый день Веллингтон видел только одно перед глазами. Его Мишель — с обрубками вместо ног. Его Мишель — обледенелый труп в снегу. Убит пулей. Растоптан ядром. Его Мишель? Веллингтон пинал во сне невидимых врагов. Ему снилось, что он убивал Нея. Мишель рычал, как зверь. Лицо в крови, во рту острые клыки, глаза горят. Веллингтон прицеливался и стрелял ему в ухо. Только потом понимал, что это не зверь, а Мишель, но было уже поздно. Синие стеклянные глаза смотрели на Веллингтона и осуждали. Велозу каждый день улыбался и говорил: — Вы плохо спать и плохо есть, сэр. О чём-то много думать. Вы влюбиться, сэр? Веллингтон открыл рот, в глотке заклокотало. Уже готов был огрызнуться, рявкнуть, прогнать, уже капала с языка язвительная желчь, а потом он всё же ответил — спокойно и даже жалко: — Может, ты и прав. «Но лучше бы ошибался», — Веллингтон вглядывался в смуглое лицо Велозу. Глаза вечно прищуренные, как у моряка, смотрят куда-то вдаль, сквозь собеседника. Эти глаза всё знали. Все хитрости мира, жизни, знали и про Нея, про устриц и улиток, про то, что Веллингтон влюблён. — О нет, сэр! Вы должны радоваться. У нас в Португалии говорят: любить — жить дважды, — Велозу многозначительно покивал. Хотя Велозу и оставался всё тем же пронырливым контрабандистом, Веллингтон привыкал к его стряпне, говору и ежедневным португальским мудростям. Его день не мог считаться полноценным без какой-нибудь пословицы и заученной Велозу фразы: «суп, рыба, мясо и вино». Любить — жить дважды. У Веллингтона дёрнулся уголок рта. Ещё чуть-чуть и улыбнулся бы. Поверил в эту счастливую и красивую глупость, такую простую и краткую, но в то же время… сильную? Правдивую? Что он мог знать о любви? Когда-то давно юный Артур Уэлсли грезил о хорошенькой девушке, знатной и богатой — не чета ему, бедному ирландцу. Юный Артур Уэлсли пообещал любить её, добивался её, терпел унижения и отказы, а потом злая болезнь изуродовала лицо Китти. Судьба иронична. И теперь уже её родители молились, чтобы Артур женился. Но никаких грёз не было. Милый ангел молодости потерял своё очарование. Глупый Артур Уэлсли увидел, что без красивого личика Китти — ничто. Неизвестно, какое такое чувство долга заставило его сдержать своё слово, но они поженились. И как только он своей суровостью подавил в Китти малейшие намёки на проявление характера, сделав из неё послушную и кроткую овечку, Артур Уэлсли больше в ней не нуждался. То хмельное и постоянное чувство, которое его преследовало — ошибка, дурость. Китти он не любил, ему неприятно и тесно было делить с ней одну кровать. Но, может, дело было не в ней. Способен ли Веллингтон любить хоть кого-то? У него было много женщин, но ни на одну он не засматривался подолгу и не прикасался сверх меры. Его дети стали для него не отрадой, а штампом — важную часть жизни он выполнил, продолжение рода будет. Так сказать, Веллингтон увековечил самого себя в своих сыновьях. Когда ему показали сына, Артура, — он удивлённо отпрянул, словно увидел какое-то противное насекомое. В голове не укладывалось: это его часть? Кусок его плоти? Этот маленький крикливый комок. Он испытал прилив любви к Китти лишь однажды, когда ему дали подержать этот самый тёплый комок на руках. Комок не признавал отцовства Веллингтона и продолжал истошно орать. В этот момент Веллингтона захлестнуло что-то ласковое — то, что давно спало. Он всмотрелся в измождённое лицо Китти с мокрыми волосами на лбу, и оно было таким прекрасным и чистым. Потом посмотрел на сына — и испытал смесь уважения и благодарности к женщине, которая выносила его ребёнка у себя под сердцем. Он буквально склонил голову перед ней, как и каждый мужчина, который постиг эту неповторимую женскую силу. При рождении Чарльза Артур был слишком занят и не увидел этого момента снова. В этот раз он не испытал прежнего очарования и только скромно кивнул Китти, как будто благодаря её за что-то должное. И как Веллингтон ни пытался вспомнить, сколько лет его сыновьям, — всё равно в его памяти они так и остались белыми визгливыми комками — пухлыми и розовощёкими, как будто не от мира сего. Не из этого злого и серого мира. При их криках Веллингтон уходил в дальние комнаты дома. Чему Веллингтон мог научить своих сыновей? Показать, что мир — это выгребная яма? Что люди в большинстве своём слабые, трусливые и бесхребетные — их может убить свинцовый шарик и страх. Что дело не в войне — мы просто рождены, чтобы убивать друг друга, а война — это повод. Что же, если любить — жить дважды, то Веллингтон жил только за себя. Они с Пиктоном прогуливались в тени виноградников. Не сказать чтобы Веллингтон радовался компании угрюмого бульдога — Пиктон не был словоохотлив. Но как всякий англичанин испытывает странное презрение к смуглой коже, так и Веллингтон не собирался водиться с испанцами и португальцами. Иногда хотелось поговорить — о политике, об Англии, о чём угодно, главное, что с человеком равным. Пусть даже с ворчливым Пиктоном. Чаще они молчали — Пиктон шёл, уложив на плечо зонт. Тот был его неизменным спутником даже в солнечную погоду. Веллингтон с удовольствием разглядывал виноградники — рядки стройных деревьев, как солдаты в строю. То, что Веллингтон так любил: совершенный порядок, ухоженность и чистота. Уж в виноградниках португальцы знали толк. Пахло свежестью, сладкими ягодами и зеленью. Бесчисленные зелёные холмы уходили вдаль — бугрились, росли. Кое-где уже просвечивали жёлтые пятна — осень вступала в силу. Вот что нужно было душе Веллингтона — покой и порядок. И человеческое общество. Они шли в лабиринте из деревьев. Ветер легко прошёлся по зелёным листьям, те обратились к Веллингтону бледной стороной ладоней. Пиктон насвистывал себе под нос какую-то португальскую мелодию — задумчивую и грустную. По листве пробежала тень, послышался мягкий топот шагов — рыхлая земля заглушала звуки. — Ох, сэр! Я искал вас! Хотел поделиться свежими новостями! — Перси вытянулся в струнку, но щёки раскраснелись от продолжительного бега. Видимо, новость была очень приятная — глаза блестели, губы подрагивали. Перси напоминал взбалмошного щенка. Будь у него хвост — он радостно вилял бы им, прыгая вокруг. Веллингтон покрутил в пальцах виноградный листок — шершавый и мягкий. Он подозревал, что это будет о Наполеоне, о России, а радость Перси означает неудачи французов. Если раньше Веллингтон разделял всеобщее настроение, то теперь понимал: неудачи французов могут повредить Нею. Веллингтон теперь на стороне врагов? Может, начать молиться за успехи Бони? Пиктон и Перси нетерпеливо переглядывались. Они ждали слов Веллингтона, и тот обреченно махнул рукой: — Говорите. — Бонапарт отступает из России, сэр! Кажется, русские задали жару! — выпалил Перси на манер скороговорки. Пиктон довольно крякнул: — Ха! Неужели? Они разгромили его? — Неизвестно, сэр! — Перси теперь всецело обращался в Пиктону, задетый тем, что Веллингтон его не слушал. — Но говорят, у него большие потери. Он не дождался мира… А ещё говорят, что маршал Даву ранен, а маршал Ней — убит! Веллингтон увидел это перед глазами. Его Мишель — с обрубками вместо ног. Его Мишель — обледенелый труп в снегу. Убит пулей. Растоптан ядром. Его Мишель? Пиктон хлопнул в ладоши: — Неплохо, очень даже неплохо. Ней жестоко проучил нас при отступлении. А вот Россия проучила его. Рука Веллингтона непроизвольно дёрнулась, и он оторвал листок. Губы Пиктона, похожие на куски сырого мяса, расползлись в довольной улыбке. Перси горделиво выпячивал грудь, словно это он лично убил Нея. Веллингтон хотел плюнуть им в лицо. Каждому. Этому мерзкому Пиктону, который пытал и насиловал малолетних девочек на островах Вест-Индии. Этому Перси, который стреляет по людям из пушек забавы ради. Оба они — ничтожные, не чета Нею — сильному, смелому. С его кривоватой ухмылкой и бешеным нравом. Почему они — отвратительные и жалкие — живы, а он нет? — Что с вами, сэр? — тревожно спросил Перси. Он уже сделал шаг, чтобы подойти к Веллингтону, но тот вдруг оскалился, как зверь, и закрыл лицо руками. Его длинные сухие пальцы подрагивали. Пиктон и Перси стояли, разинув рты и не зная, что делать. — Всё в порядке, — ответил Веллингтон, отнимая руки от лица и возвращая себе привычное самообладание. — Всё в порядке, — повторил он. — Я просто очень счастлив. Он скромно улыбнулся и бросил виноградный листок на землю. Если любить — жить дважды, то Веллингтон только что дважды умер. 9. Он был отрезан. Присутствие русских чувствовалось, как недоброжелательные взгляды в толпе. Не видно, но точно знаешь — они повсюду. Хотя уже больше часа не прогремело ни одного выстрела и всё вокруг — такое белое — застыло в хрустальной тишине. Ней задумчиво почесал рыжую щетину. Времени не хватало даже чтобы присесть, не говоря уже о бритье. Он был окружён, и окружён плотно. Даву поспешно бросил его, а Наполеон был слишком далеко. Осознание своей обречённости не бросало Нея в панику, не сковывало в тиски страха, не душило скользкой змеёй сомнения. Он просто спокойно думал: мысли растекались, как пар при каждом выдохе медленно расходился по воздуху. Такая апатичность иногда нападает на людей перед неизбежной смертью. Его адъютант Рабьо нервничал, кусал обмороженные красные губы. Грыз пальцы и тряс лохматой головой. Боялся умирать. Лес был спокоен. Чёрные стволы деревьев, облепленные белым налётом снега. Ней опустил голову и любовался. Волшебный серебряный мир вокруг тускло искрился. Что же, если тут маршалу Нею суждено погибнуть — это даже неплохо. Сугробы станут его саваном. Умереть на поле боя — это великая честь. О нём будут говорить в будущем, передавать от солдата к солдату как легенду. Его славную смерть в русских льдах. Ней подтянул руки к лицу — пальцы мёрзли даже в перчатках — и дыхнул на них. Он кротко улыбнулся — больше всего его заботило, что и Бонапарт узнает о его геройской гибели. Он оценит, конечно же, он оценит. И как в каждой безвыходной и даже смертельной ситуации человек по природе своей не может не надеяться на чудо, так и Ней смотрел вперёд и видел, как он прорывается через ряды русских, натыкается на оскал штыков и всё равно проходит дальше и побеждает. У него уже были планы, и если бы они удались… Ней снова дохнул на перчатки, практически не почувствовав тепла. Оценил бы Бонапарт его возвращение? Ждал ли? Верил, что если кто и сможет ускользнуть от смерти — так это он, Ней? И мысль о том, что да, Бонапарт ждёт его со всей суровостью — ждёт без всяких отлагательств — бросала Нея вперёд через всю зиму, весь холод мира, по тонкому льду и колким сугробам. Он повернулся к парламентёру, дёрнув уголком рта, как будто просил прощения. Русский в упор посмотрел на него своими водянистыми глазами и опять завёл прежнюю шарманку: — Генерал Милорадович уважает вашу храбрость и силу, но ситуация и правда… безвыходная, — он сжал пальцы в кулак — таким же лёгким движением Милорадович мог раздавить французов. — Только не думайте, господин маршал. Эта сдача почётная… — Вы когда-нибудь слышали, чтобы маршал Франции сдавался в плен? — рявкнул на него Ней. В глотке заклокотало злое и желчное. Каждое слово русского тыкало его болезненно и неприятно. Оскорбляло. — Прошу вас, господин маршал, подумайте о раненых, — монотонно продолжал русский, не слушая Нея. Казалось, он ведёт диалог с самим собой, и его ничуть не оскорбляют рычащие нотки в голосе маршала. Ему не о чем волноваться, сдадутся французы или нет — не его забота. Победа-то уже решена, несчастному обглоданному корпусу деваться некуда. Ней вгляделся вперёд, туда, где чёрные деревья становились серыми очертаниями. Там, где была река. Потом глянул за спину, на солдат. Те жались в кучу и дрожали, боясь шевельнуться в своих хрустких одеждах, облепленных снегом. Упоминание о раненых легло на Нея ответственностью. Пылкое желание тут же рвануться навстречу смерти слегка притупилось. Да, решение было безрассудным, но теплилась надежда, что часть их — сильная и непобедимая, такая, какой всегда была французская армия, — пробьётся и выживет. Но тысячи его людей едва могли передвигаться. Своим решением Ней убивал их, и это было бесславно, недостойно чести командира, а в этом он ещё кое-что смыслил. Почётная сдача — унижение и плевок в лицо всей его карьере, его имени. Маршал Ней сдался. Маршал Ней предал Францию, спасовал, струсил. Не нашёл в себе сил для рывка, пусть даже и последнего. Как запомнит его армия? Франция? Он зажмурился, воскрешая в памяти дорогое ему, и всегда в мысли о родине — полях Сарлуи, живости Парижа — вмешивался образ Бонапарта. Сколько бы Ней ни говорил, что он служит только своей стране, Бонапарт в его душе был не разделим с Францией, а Франция — с Бонапартом. Ней скрипел зубами, он сомневался, и мёртвый взгляд русского вымазывал его с ног до головы насмешкой. Что сказал бы ему Бонапарт? Не Франция, а именно Бонапарт. Поддержал бы, сжав пальцами его руку? Удивительно, какие маленькие были у него ладони, и какой крепкой хваткой они могли вцепиться — до боли, до красных отпечатков пальцев на коже. Как тогда, в тысяча восемьсот первом. Молодой Ней. Не в шикарном мундире с бесчисленными орденами, которые тихо позвякивают при каждом отточенном шаге маршала. Без аккуратной стрижки, дорогих сапог и драгоценной сабли, не герцог Эльхингенский. Дивизионный генерал из Сарлуи с буйной рыжей гривой, но уже с вызовом в глазах. Шаг неуверенный, до маршала далеко — тут скорее природная осторожность, как у хищника. Ему тридцать лет, и всё только начиналось. Успехи сыпались на голову с такой быстротой, что Ней упрямился и отказывался их принимать. А тут ещё и переворот. И кажется, его Франция вот-вот расцветёт, оживёт, только что это будет? Ответ ему мог дать Первый консул. Бонапарт — человек военный. У Бонапарта много планов и желание вершить судьбу Франции. Когда солдаты о нём заговаривали, Ней уважительно кивал головой, но дошло дело до встречи — и он шёл медленно, упрямо глядя себе под ноги и считая каждый шаг. Раз. Он ничего не знал об этом человеке. Два. Чем он лучше других? Властных и жадных, которым бы только разорвать эту страну, высосать из неё сладкую склизкую мякоть, как из устрицы. Три. Говорили, что он маленький и тёмный, как итальянец. Итальянцы для Нея всегда были чем-то грязным и противным. Четыре. Зачем Бонапарт вызвал его? Он из Рейнской армии, а Бонапарт — из южной. Ему выгодней продвигать своих людей и близких знакомых. По слухам, с Моро они кидались друг на друга, как бойцовые петухи. Пять. Дверь открылась, и Нея ослепила роскошь кабинета. Блёклый свет из огромных окон шириной в стену становился осязаемым, как сгусток жидкого золота. Всё растекалось в нём — в великолепии. В величии. В каждом канделябре, нежных сливочных шторах, в желтоватых тиснениях на корешках бесчисленных книг. Перед Неем всё это встало стеной богатства и роскоши, к которой он боялся подступиться. Оно слепило глаза. Ней застыл у дверей, хмурый и неловкий. Спиной к нему сидел человек и быстро-быстро царапал пером по бумаге. Спина немного сутулая и узкая, но со временем к ней придёт и гордая осанка, и уверенность. В следующую секунду он отбросил перо, россыпь чернильных капель забрызгала край листа. Скрипнул стул, человек резко поднялся. В каждом действии была порывистость и нетерпеливость. Его глаза впились в Нея, как будто одним этим взглядом — холодным и острым — он мог понять: враг перед ним или друг. Ней потупился, его очень нагло ощупывали. Со всех сторон осматривали и вертели, как рождественскую утку. Оценивали. Ней чувствовал себя голым и уязвимым — в армии так часто проверяют на прочность. Но Бонапарт тут же смягчился. Его большие серые глаза блестели на смугловатом лице, как серебряные монеты. А в следующую секунду жёсткость пропала. На Нея глядели добрым матово-бледным взглядом. — Я много наслышан о вас, генерал Ней, — голос у него был громкий от природы, ударения скакали и говорил он быстро-быстро, прожевывая буквы и стараясь скрыть свой акцент. Совсем не вязался этот голос с маленьким, жилистым человеком, который стоял перед Неем. — Я о вас тоже, господин консул, — брякнул Ней. Да, он умел читать и писать и был образован, но всегда вращался в окружении военных. Годы, проведённые у нотариуса позабылись, да и там он в основном сидел над бумагами. Кислые разговоры коллег Нея не интересовали. Бонапарт теперь Первый консул, а тут есть разница. И как с ним разговаривать — по-свойски, по-солдатски или, наоборот, с напыщенным уважением, вылизывая каждое слово, — Ней не знал. — Вы меня поражаете больше. Переправиться через реку под видом крестьянина, провести разведку и тем же вечером в миг захватить крепость. Это достойно высших похвал. Наполеон склонил голову — остро отшлифованные черты лица, прямой тонкий нос. Было в нём что-то римское, если Ней, конечно, в этом разбирался. Бонапарт с его огромными глазами напоминал древнюю выбеленную скульптуру — задумчивую, но красивую. — Я просто сделал то, что должен был. — И заслуживали повышения. Почему вы так долго отказывались от нового звания? — тонкие губы изогнулись в улыбке. Наполеон чуть подался вперёд. — Не думал, что оно отвечает… моим способностям, — пробубнил Ней. Складывалось впечатление, что его отчитывают. Очень мягко, но с нажимом. — И почему же в конечном итоге вы его приняли? Ней пожал плечами и ответил как есть: — Это было бы некрасиво с моей стороны. Наполеон радостно хлопнул в ладоши, так что Ней вздрогнул: — Что же, я не смею вас больше пытать. Я хочу, чтобы мы отобедали вместе, — и маленький, ловкий, он повёл Нея за стол. Больше никаких военных тем они не касались. Бонапарт с аппетитом ел, ловко вспарывая рыбу ножом, быстро-быстро жевал и время от времени бросал на Нея внимательные взгляды. Он спросил, насколько хорошо Ней знает немецкий, узнал про родину и близких. Когда Ней вскользь упомянул о смерти матери, Наполеон отложил приборы, опустил голову. На лице его проступил румянец, а на щёки легла серая тень от длинных ломких ресниц — он прикрыл глаза. — Мне жаль, — серьёзно и тихо промолвил он, и Ней, который тогда ничего не подозревал об актерских талантах Бонапарта, горячо его поблагодарил. Невидимую выбоину в груди заполнило теплотой. Из деликатности Бонапарт тут же переменил тему, но лицо его всё ещё хранило отпечаток скорби. И Ней разглядывал его во все глаза. В каждом действии, жесте и слове Наполеона, даже в интонации голоса была чёткая размеренность паука, который плетет свои сети. Махнуть острой лапкой здесь, утянуть там, паутина крепкая — липнет, окружает, опутывает. Она почти прозрачная, серебрится в воздухе — Ней такую не заметил. Хотя Бонапарт видел настороженность движений, напряжённые плечи и взгляд исподлобья, как у большого хищника на поводке. И если сначала хищник весь собрался, не готовый принимать ни похвалу, ни ласку, то теперь явно расслабился, и Наполеон мог осторожно его коснуться. Смерть матери для Нея была уязвимой точкой даже спустя столько времени, поэтому Наполеон проявил верх такта и умения: прошёлся по ране, но осторожно — здесь не место лишнему слову. И Ней ему доверился. — И, как я слышал, вы ещё не женаты? — небрежно спросил Наполеон, отпивая вина. — Нет, не довелось, — Ней пожал плечами, не зная, почему Первого Консула это волнует. У него и времени не было засматриваться на женщин, всё думал, что в Сарлуи найдёт кого. Но женитьба казалась событием очень далёким и расплывчатым. Бонапарт цокнул языком. — Печальное упущение. И пока Ней смущённо ковырялся в десерте, Наполеон расчётливо отметил, что стоит поговорить об этом с Жозефиной и женить молодого генерала, пока он не подобрал себе какую-нибудь безродную дурнушку. У Бонапарта на Нея было ещё много планов. Когда с обедом было покончено, Бонапарт снова пригласил Нея к себе в кабинет. От еды Ней совсем расслабился и молча осматривался. Всё носило бездушный отпечаток роскоши, но было и то, что придавало этому кабинету свой неповторимый шарм — вещи Наполеона. Огромный аляповатый глобус блестел разнообразными камнями. Каждая страна была не просто рисунком, а драгоценным украшением. Франция сверкала голубым — сапфир. Глобус стоял в самом центре кабинета. Любой другой сказал бы, что он тут не к месту, но именно такие несуразные вещи добавляли всеобщему пафосу живости и подчёркивали неординарность их хозяина. Книги на столе с двух сторон поддерживали китайские фарфоровые собачки в жёлтых узорах. Рядом валялась пузатая турецкая табакерка, по бокам которой скакали нарисованные белые лани. Громоздкие немецкие часы. Казалось, Бонапарт тащил в кабинет всякий хлам, но на самом деле каждая безделушка служила символом его величия. Это были его трофеи. Вошёл слуга и подал Наполеону свёрток. Он бережно взял его на руки, как младенца, и повернулся к Нею. — Я хотел бы сделать вам подарок. Наполеон развернул свёрток и показал саблю — длинную, без привычной изящности, грубую, с зернистым металлом. Он достал её из ножен и осторожно провёл пальцем по острию. — Турки сильно кривят клинок, но сабли ничуть не хуже наших, а в чём-то даже и лучше. Помните ли вы битву при Абукире? Один славный паша погиб, а мне принесли его саблю. Теперь же я дарю её вам, — Наполеон поднял холодные глаза на Нея, но сказал вежливо: — Не думайте отказаться. К тому же, на ней уже выбито ваше имя. Это будет очень некрасиво с вашей стороны, генерал. И Ней не мог отступить и принял этот дар. Деваться было некуда, Бонапарт подловил Нея на его же словах. Глядя, как зачарованно Ней смотрит на подарок, Бонапарт решил, что очередную кампанию провёл с успехом. Но оставалась ещё пара нюансов. — А теперь я обязываю вас сопровождать меня на спектакль. Я хочу, чтобы все знали о нашей новообретённой дружбе, — сказал Бонапарт с нажимом на последнее слово. Ней решил возразить. Его не прельщали светские вечера в то время, и Бонапарт ещё должен был привить к ним любовь. Нею хотелось отбыть из Парижа этим же днём и вернуться на время домой. — Господин консул, я не могу… — Можете, генерал, — и Бонапарт взял Нея под локоть. Пальцы крепко сжали предплечье Нея, так что тот поморщился. Сразу понятно было — из этой цепкой хватки не вырваться, и Ней сдался. Они поняли друг друга без слов и рассмеялись. У Бонапарта был грубый, хриплый смех и рваная улыбка. Ней понял, что не пожалеет об этом вечере. И Бонапарт сделал всё, чтобы он не пожалел. Ней и правда был знаменитым генералом в некоторых кругах, а Бонапарт только увеличил их число. И вскоре Нея повело от шампанского, так что он сам с жаром рассказывал о Рейнской армии и знаменитом штурме австрийской крепости, когда он и ещё сотня человек переплыли реку ночью и разбили врага. Его простой душе и хмельной голове были неведомы тонкие паучьи интриги, поэтому он вовсю нахваливал генерала Моро. Наполеон спросил невзначай: — А что, по вашему, из меня хороший военный? Ней ответил честно, как и всегда: — Хороший, господин Консул. Очень хороший. Как Моро. И этими словами царапнул прямо по самолюбию Наполеона. Он не привык к сравнениям. И несмотря на то, что Бонапарт улыбался, а потом довёз Нея до самой гостиницы, он всё же с горечью отметил, что в молодом генерале есть склонность к крамоле. Так что Бонапарт продолжил к нему присматриваться, никаких привилегий Ней не получил и сразу же отбыл в Сарлуи. Он с жаром рассказал родным о Первом консуле, его манерах и звучном голосе. С гордостью показал сестре подарок, и та захлопала в ладоши от восторга и попросила дать ей саблю, и едва удержала её в руках. Но хоть Первый консул отнёсся к нему со всей теплотой, Ней не забыл стали его глаз — куда более суровой, чем сталь его новой сабли. И в России он снова обратился к этой стали. Ней раздвинул ножны, и русский едва заметно вздрогнул. Ней вглядывался в серую поверхность и видел свои бледно-голубые глаза. Вспомнил глобус, фарфоровых собачек, Тюильри, Сарлуи, и, наконец, Наполеона — молодого, тонкого и острого. С кожи только-только сходил южный загар, от него пахло игристым итальянским вином, а короткая стрижка делала ребёнком. Как он мог предать всё это? Ней помнил стальную хватку его руки, почувствовал её и сейчас. Он вернул саблю на место и улыбнулся: — Почётная сдача… Простите, майор, но это было бы некрасиво с моей стороны. А сейчас я должен вас задержать. Русский удивлённо уставился на Нея, и тот почувствовал мстительное удовольствие. — Выдвигаемся! — пробасил Ней, обернувшись к своим офицерам. — Будем идти через лес и дойдём до Днепра. Переправимся по льду. Рабьо испуганно захлопал глазами. — Но ведь река ещё не совсем замёрзла, господин маршал. — Значит, замёрзнет, — отрезал Ней, и все разом притихли. Но молчание не означало согласие, и в десятке пар глаз, обращенных на него, он видел сомнение. Отказ. Его как будто оттолкнули, не приняли, на секунду Ней почувствовал себя брошенным и одиноким, но это чувство тут же обожгло яростью. — Если так, то я пойду один, — прошипел он, презирая всех и каждого. Это сработало, и в его солдатах проснулась забитая и притихшая во время отступления решимость. Они прошли через лес, разгоряченные и живые. Деревья выстроились почётным караулом. Прощальным. Многих они провожали в последний путь. Сквозь сизый туман Ней увидел реку. Он никогда не видел ничего ужасней этой реки. Широкая мёртвая полоса отдаёт тусклым матовым свечением. Недобрым и таинственным. Они все застыли, глядя на лёд, покрытый хрупким слоем снега. Ней осторожно подошёл к полосе земли, за которой начинался Днепр. Его решимость никуда не делась, но холод пробирал до костей, путался в волосах, кусал обмороженные уши. Ней через силу глянул за спину, но тут же отвернулся. Нечего солдатам видеть его сомнение. А потом он ступил на лёд. Тот отозвался тихим хрустом, от сапога Нея в разные стороны пошли тонкие трещинки. Лучше на них не смотреть. Он собрал всё мужество, которое в нём оставалось, и крикнул — бодро и весело, как будто пускаясь в очередное славное путешествие: — За мной! И они пошли. Они двигались медленно, взвешивая каждый шаг. Ней глядел себе под ноги, на серый пласт мёртвого льда. Это хрупкое голубое стекло сдерживало нечто страшное и тёмное, что пряталось под водой. Смерть. Замороженная, притихшая, она смотрела на них из чёрной глубины и ждала одного неверного шага. И он случился. У лошади Рабьо не было шипастых подков. Она всё это время виляла, и Рабьо вёл её осторожно. Но кобыла вдруг поскользнулась, истошно заржала и завалилась на бок. Мрачная сила ожила. Лёд треснул, и ржание лошади смешалось с человеческим криком. Страшная зубастая пасть всё больше расползалась, ломалась. Чёрная дыра становилась шире. Морда лошади виднелась над выбоиной. Она ржала и ржала, оскалив жёлтые зубы. Ней рявкнул — и все отпрянули. Края выбоины трескались, расходились на ломаные куски мозаики. — Господи! Рабьо не убежал, его уже по пояс затянуло в эти мёртвые воды. Лошадь ещё пару раз всхрапнула, фыркнула, выдохнула с паром остатки жизни. Широкие ноздри раздувались над водой, а потом и это ушло в темноту. Рабьо царапал пальцами лёд, ломая ногти. Тот крошился у него под руками и на обломках оставались кровавые царапины. Ней бросился к нему, хотя знал — смерть его не отпустит. Шуба Рабьо намокла, отяжелела и тащила его вниз. Держаться было не за что, он барахтался и кричал, как будто его варили заживо в кипятке. Но весь ужас был в том, что вода оставалась спокойной и ледяной. — НЕЙ! Он взмахивал руками. Брызги летели Нею в лицо, обжигали, кусали. Он тянул к Рабьо руку, но тот уже наглотался воды. А монстр, что сидел на дне, не спеша манил Рабьо к себе навстречу. Лёд хрустнул снова, нога Нея провалилась в воду. Монстру не нужно было долго думать. Ней вскрикнул, чьи-то невидимые когтистые пальцы ухватили его за лодыжку и дёрнули на себя. Вода в буквальном смысле затягивала, как болотная жижа. — Маршал, нет! С десяток крепких рук схватили его за шубу, дёрнули и оттащили от смертельной чёрной выбоины. Ней поскользнулся и ударился головой об лёд, он лежал и смотрел на тонкую полосу, над которой последний раз промелькнула тёмная макушка. Под щекой таял горячий снег. Кудри Рабьо намокли, облепили лицо. Огромные глаза посмотрели на Нея с ненавистью. «Ты убил меня!», — говорили они. Рабьо ещё пару раз вздрогнул, а потом утонул. На поверхность взметнулись пузыри, и вода стихла. Нея мелко трясло. Нога обмёрзла, стала как будто деревянной. Кто-то за его спиной тихо всхлипнул, ещё с десяток человек быстро перекрестились. Все думали, что Рабьо будет единственным. Но он был первым. Ней не видел всех, кто утонул. Лёд стал крошиться, расползаться под их ногами. Он знал — у всех у них были одинаковые серые глаза, все они уходили под воду, и за ними тянулся след пузырей, в которых теплился их последний вздох. И всех их убил он. Они бросали доски на выбоины, уходили под воду вместе с досками, лошадьми, ружьями, молитвами и проклятиями. Одежда обернулась им врагом. Стоит намочить кусок — и он камнем тянет под воду. Но они шли, ползли дальше, протирая гладкую поверхность своим брюхом, потому что повернуть назад — нельзя. И когда противоположный берег навис над ними, и половина его офицеров заплакала горячими слезами счастья, им предстояло ещё забраться на самый верх. Многие бросились на склон, зачерпывая руками мягкий снег, и как только перемахнули через вершину — громыхнуло, выстрелило, высыпало вверх горстью мёрзлой земли. Несколько человек с криком рухнуло и разбилось о лёд. Ней помнил и их крик, хруст черепа и хруст льда, когда этот самый череп пробивает его, как ядром. Как булькает вода, как люди мёртвым грузом уходят на глубину, оставляя за собой розоватый след из крови. Они посмели потревожить сон этой тёмной силы, она — голодная — очнулась и пожирала их в ответ. Ней делал вид, что не замечает её, не чувствует присутствия и как шершавые пальцы забираются под воротник. Он кричал и гнал всех вперёд, тыкался о неприступный берег. Пока русские сметали их и не давали выбраться из этой ледяной ямы. Воздух рвал глотку Нея, вгрызался в неё болью. Он помнил, как они всё же выбрались, оставив за спиной следы своего смертельного шествия — чёрные язвы-дыры, в которых плескалась вода. Никто не обернулся, убегая дальше от этого ужаса, а Ней застыл и смотрел. Под водой плавали бледные-бледные трупы с широко раскрытыми глазами — он видел. И волосы вокруг их голов разметало, подобно ореолу. Их тысячи — там, в темноте. Он убил их, потопил. — Маршал Ней, возьмите лошадь. Он очнулся, только когда Богарне коснулся его плеча. Его зелёные глаза сияли, розовые губы оживлённо двигались — он говорил, поздравлял, а Ней его не слышал. Все вокруг чему-то радовались, а Ней только оборачивался и смотрел себе за спину. Туда, где оставил своих солдат, которых весной обглодают рыбы. И огромные злые глаза смерти смотрели на него со дна и тоже радовались. Нея колотило. Все говорили, что пройдя от Смоленска к Орше он стал бессмертным. Конечно, ведь он побывал в аду. Его лицо говорило об этом — мертвенно-бледное, как у тех же утопленников. Это не был прежний Ней. И хотя Эжен весь светился, когда докладывал императору о возвращении Нея — Бонапарт только покачал головой. Россия была жестока, Ней мог стать очередной её шуткой или суровым уроком. После неудачи за неудачей всё время кажется, что почва под ногами зыбкая, а солнце никогда не выйдет из-за туч. Да, что-то в Бонапарте сломалось. Теперь его серые глаза напоминали прозрачные стёкла, отшлифованные водой. Он не двигался с места, прислушиваясь, а потом вдруг вышел на холод. Перед ним собралась толпа, летели вверх шапки, летели в воздух крики. Впервые за время отступления голоса звенели, как бокалы с шампанским, что стукаются друг о друга в праздничном экстазе. Когда увидели императора — все сразу притихли. Наполеон сощурился и оглядел толпу пристальным взглядом, как у большой хмурой птицы. В груди бились недоверие и надежда. Всего этого было так много, что казалось вот-вот прорвёт грудину, выкорчует рёбра. Это тёплое сильное счастье. «Ней вернулся», — рвалось у него, но вместо этого Наполеон сказал: — Маршал Ней погиб, — с вызовом бросил он в лица, улыбки и счастье. Из толпы отделилось пятно. Рыжее пятно, рыжая щетина. Рыжая душа. Ней поднял на него глаза. В них пробежала знакомая Наполеону искра, которую он видел в первую их встречу — у молодого и пылкого Нея. — Тогда я вернулся с того света, чтобы служить вам, сир, — и он улыбнулся, как всегда, одной стороной рта — хамовато и нагло, плюнул в лицо той страшной силе, что сидела в Днепре. Снова ожил, но ничего не забыл. Армия ликовала так, как будто они снова оказались во Франции. В тот день Ней стал ею — надеждой, символом. Жизнью. Он ведь смог, выжил. Солдаты кричали и поздравляли друг друга с победой, благодарили бога, плакали и целовали маленькие кресты. Генералы передавали подвиг Нея от одного к другому, делились с конюхами и пекарями. Жизнь звенела и пузырилась. Вышло солнце и растаял лёд. Даже Бонапарт поверил, что Ней победил смерть. Ней — в разодранной шубе, с жёсткой щетиной на впалых щеках. Бледный-бледный Ней. Они какое-то время смотрели друг на друга, словно не могли поверить, что так бывает, а потом бросились навстречу, цепляясь за воротник, рукава, за всё. Лишь бы держать, трогать, понимать, что вот он — живой и настоящий. Что всё это стоило того. Всё золото Тюильри стоило улыбки Нея. Они обнялись на глазах у всех. Бонапарт чувствовал, как пахнет от Нея льдом и страхом и как что-то тёплое мокнет на его щеке. Это были слёзы. 10. — А сейчас я могу спросить? Мы ведь проиграли? Бонапарт посмотрел на спину Нея. По плечам разбрызганы веснушки, как будто кто-то обмакнул кисть в коричневую краску и разметал тысячу капель по коже. Наполеон мог поклясться, что помнит каждую из них. Глупая мысль — их здесь столько, что не сосчитать. Бонапарт — логика и рациональность во плоти — иногда опускался до такой сентиментальной дурости. И всё же он верил. — Считаешь, что раз убежал от смерти, то вправе задавать мне дерзкие вопросы? — Наполеон мягко улыбнулся, он шутил, но Ней резко вздёрнул голову: — Да, считаю! Я сказал правду про то, что вернулся с того света. Я видел… ужасные вещи, — он замотал головой, как пёс после тяжёлого сна о волках и съеденных овцах. — Я… я убил своих людей. Его голос надломился, как сухая ветка. От него жутко разило спиртом и духами — натёрли всем, чем можно, чтобы согреть. — Они доверились мне, а я повёл их на смерть. Они утонули. Я сделал это, чтобы вернуться к вам. А теперь понимаю: это всё зря. Это конец. Я стольких убил ради вас, буквально потопил своими руками. Ней в бессилии уставился на свои ладони. — Ты сомневаешься во мне? — теперь в голосе была сталь. Он и так слишком многое ему позволил. Но Ней не прогнулся под тяжестью этого голоса. Ему теперь никакой холод не был страшен. Он встал, опрокинув хлипкую табуретку, на которой сидел. Та с грохотом упала Наполеону под ноги, но он и бровью не повёл. — Ты забываешься. — Я имею право! — зарычал Ней. — Скажи, что я сделал это не напрасно! Я не зря утопил их всех! Там, на дне! Скажи! Наполеон ощущал частое дыхание Нея на своём лице. Он смотрел ему в глаза и видел то, что видел десяток лет назад — сомнение. Речи об убитых его не волновали. Бонапарт хмыкнул: — В тебе всегда была толика мятежа. Ней вздрогнул и часто заморгал. — Я просто хотел, чтобы ты ответил. Ладонь Наполеона легла Нею на лицо. Шершавая грубая щетина, горячая кожа. Уж Бонапарт-то знал, что делать с бунтующим зверьём. Но Ней отмахнулся и сбросил его руку. Грудь вздымалась, грязные рыжие пряди упали на лоб. — Что не так? — вкрадчиво спросил Наполеон. Он не видел всей той бури, что поднялась в душе у Нея. Той бури, что в будущем убьёт и Наполеона. Сейчас его волновало другое. Ней часто разгорался, обжигал, но Наполеон легко мог усмирить это пламя. Он не обращал внимания на его дикие выходки, простил оскорбление, брошенное при Бородино. Это его князь Москворецкий. Герцог Эльхингенский. Он сделал его сам и знал, как с ним управляться. Но в этот раз сомнение засело куда как глубже, свило гнездо меж рёбер. Наполеон не знал, что Ней не простил ему и никогда не простит солдат, застывших на дне Днепра. Он попробовал снова — ладонь осторожно коснулась щеки. Ней не сбросил её — уже лучше, но смотрел в сторону, и кадык его вздрагивал. Пламя ещё бушевало. — Что такое? Нашёл себе в Испании кого-то? — весело спросил Наполеон. — Любовницу? Он внимательно вгляделся в Нея: — Любовника? С минуту они сверлили друг друга взглядом. Наполеон заранее знал каждый следующий шаг. Ней сдастся. Если он ещё верен, если ещё любит. Но тот неожиданно покачал головой и отвернулся. Наполеон проиграл и сам быстро отнял руку. — Что же, если ты теперь не веришь… — Наполеон чуть не сказал «в меня», но понимал, что Ней больше не его. — Если ты боишься, то можешь оставить всё и бежать. Будешь не первым трусом. Ней не спеша оделся. Больше Наполеон не увидит россыпь веснушек на его плечах. — Я не трус, — он вздёрнул шальную голову, бросая это Наполеону как вызов и обвинение. — Я служу Франции, а не вам. Рука Бонапарта дёрнулась — ударить бы его по лицу. Бонапарт сощурился и смотрел на него долго, злобно, запоминая каждое крамольное слово. — Ужасно некрасиво с вашей стороны, — Наполеон вернул себе самообладание, натянув на лицо маску императора. Но в мстительной корсиканской крови бурлила ярость. Он Нею этого не забудет. Ней поклонился и вышел. Тонкое чутьё Наполеона, с которым он вспарывал и потрошил людей, как рыбу, не подводило. В Нее произошли какие-то перемены. А что, если бы он в ответ упомянул англичан? Это в Бонапарте говорило тёмное, гадкое чувство обиды. «Мишель, ты думаешь, я ничего не знаю», — Бонапарт покачал головой. У него были тысячи людей везде, как в паучьей сети. И слухов о Нее доносили много. Один интереснее другого. Наполеон ударит в ответ, когда точно будет знать, какое место у Нея теперь самое больное. Если животные бросаются на хозяина — их отбрасывают пинком. Если и это не помогает, а преданная собака превратилась в зубастую неблагодарную тварь — её нужно пристрелить.