Legless

Эта неделя была не только самой скучной в его жизни, но и, наверное, самой абсурдной. А ведь ещё… ещё целых полторы недели минимум тут чалиться! Будто срок мотаешь в местах не столь отдалённых в центре города. В этом проклятом стационаре заняться было совсем нечем: вай-фай работал на отъебись и держался на честном слове (были подозрения, что роутер в коридоре — муляж из картонки, упаковки доширака и чёрной изоленты), книги были старые и неинтересные, из окон не высунешься, снаружи какой-то мебельный магазин и ничего занятного, телевизор показывает всего два канала — новости-один и новости-два, и на этом цивилизация в этом месте обрывалась с концами. Дазай уже пожалел, что в прошлую субботу ему в голову взбрело научиться делать сальто назад. На физкультуре. Ну скучно было, а уметь делать сальто — это круто. Вот гневается на тебя препод за то, что спалил стоящим на парте во время урока, пока тот вышел, а ты такой — оп! — и эпично спрыгнул на пол посредством сальто. И всё, ты неебически крут. Или сделать сальто из окна первого этажа — вообще огонь. Эта мысль пронеслась у него в голове, когда он взобрался на стопку матов и крикнул стоящим к нему спиной одноклассникам Акутагаве Рюноскэ — брюнету с белыми кисточками двух свисающих по обе стороны от лица прядей волос, делающих их похожими на собачьи уши — и Накаджиме Атсуши — светловолосому пацану с отросшей прядью чёлки, — смотреть, восторгаться и ловить, если что-то пойдёт не так. Естественно, что не так пошло примерно всё и сразу — поймать не получилось. Итог: Дазай Осаму, семнадцать лет, ученик старшей школы — осколочный перелом предплечья левой руки и ушиб плеча; Акутагава Рюноскэ, семнадцать лет, ученик старшей школы, одноклассник Дазая Осаму — закрытый перелом предплечья правой руки; Накаджима Атсуши, шестнадцать лет, ученик старшей школы и одноклассник Дазая Осаму — перелом левой ноги. Вот Атсуши, который ни в чём не виноват. Вот Рюноскэ, который хмурый и злобный, который упал на Атсуши, который ни в чём не виноват. Вот Осаму, чересчур умный шут и Господин-У-Меня-На-Ваше-Одно-Слово-Найдётся-Десять, который упал на Рюноскэ, который хмурый и злобный, который упал на Атсуши, который ни в чём не виноват. Когда хирург услышал историю этих троих, доставленных в травматологию и операционную одновременно, он искренне старался не смеяться, но получалось плохо. Дазай тогда отметил про себя, что этот инцидент — один из самых забавных и абсолютно тупых событий в его жизни. Акутагава терпел накладываемый гипс и бросал по-настоящему злые волчьи взгляды на Дазая, Атсуши же был совсем не весел. Оно и понятно, он не при делах, а досталось больше всех. Рюноскэ тогда очнулся в палате после операции первее всех, огляделся, увидел знакомые лица и еле удержался от того, чтобы не отсоединить Дазая от капельницы возле его койки. Вот же ж… повезло-то как. По Осаму точно плачет цирковое училище. Ну или госпиталь для душевнобольных, одно из двух. Когда все трое всё-таки очнулись к вечеру, а двое, если не считать лежачего с его ногой Накаджиму, открыли наконец дверь и выползли на свет в коридор стационара, медсестра на посту только усмехнулась, сказав: «Проснулось отделение акробатики». Это отделение травматологии состояло из одного длинного коридора с рекреационной зоной посередине и со стоявшими там диванами, креслами и телевизором, со столовой ближе к концу коридора, туалетом рядом по одну сторону от зоны отдыха и с пятью палатами и окном возле последней пятой палаты по другую. Подле столовой расположены сестринская и процедурный кабинет, там же операционная, у палат — стол медсестринского поста с журналами и шкафчиком с лекарствами. Между прочим, если убрать тумбочки и небольшие столы, стоящие возле стен, можно сесть задницей на скейтборд и невероятно быстро, с ветерком, прокатиться от одного конца коридора до другого, но — увы! — покалеченные не обладают свойствами ловкости и гибкости, как и не имеют права проносить в травматологию чёртов скейтборд или хотя бы велик. Интересно, почему… Дни пребывания в скучном стационаре тянулись неимоверно долго. Он попросил дядю, навещающего его дважды в неделю, потому что шибко занят, принести какие-нибудь учебники, чтобы не отставать от программы — «А то, похоже, я здесь надолго», — но читать параграф по геометрии было ещё более нудным занятием в стационаре, чем просто пялиться в потолок и подкидывать здоровой рукой яблоко. Акутагава, чья постель была у окна, редко выходил из палаты, в основном сидя на стуле рядом с Атсуши и перекидываясь парой слов с Дазаем, потому что Дазай не умолкал почти никогда. Он говорил обо всём: о том злополучном уроке физкультуры, об отвратительном завтраке, о предстоящих экзаменах и о светло-зелёных стенах палаты. Накаджима ещё как-то поддерживал с одноклассником беседу в первые дни, Рюноскэ же устроил бойкот, но к концу недели обида прошла. Вроде. По Акутагаве не угадать, он в принципе родился с недовольным лицом. Но от недостатка собеседников Дазаю становилось всё скучнее и скучнее: вскоре он обзавёлся друзьями на стороне. Он просто выходил из палаты и почти не возвращался туда до отбоя, шатаясь по палатам другим травмированных, играя с ними в карты, присоединяясь к песнопениям под гитару в третьей палате и травя всякие непристойные шуточки. Душа компании. Любой. Осаму никогда не испытывал проблем с общением, он любил потрещать по поводу и без, а прекрасное чувство юмора располагало к нему других. В общем, общительный и постоянно пиздящий о чём-то экстраверт: залезет в твоё личное пространство и докопается до тебя, даже если ты возвёл вокруг себя бункер и Великую Китайскую стену. Вон, Акутагава какой злобный и необщительный, но его ведь никто не спрашивал, хочет он общаться с Дазаем или нет, он просто оказался его одноклассником без шанса выбора другого класса, школы и страны, а жаль. Кто Дазая знает, тот с Дазаем общается по-любому, тут без вариантов. Вообще. В один из таких вечеров, после последних за день процедур, Осаму и узнал о местной легенде: за несколько дней, до того как Дазай попал в больницу, в самую дальнюю палату кого-то поселили, вот только загвоздка была в том, что никто и никогда не видел, чтобы из этой палаты кто-то выходил. «Дверь всегда закрыта, — сказал парень со сломанной ногой. — Зуб даю, я в этом коридоре уже вторую неделю целыми днями сижу с телефоном в руках, но из той палаты вообще никто не выходил за всё это время. Я бы увидел!» «Я видела, как туда с утра дважды заходил врач, открывая ключом дверь», — продолжила девчонка с переломом правой стопы. «Я даже подслушивала, — девушка постарше со сломанным правым предплечьем переняла инициативу рассказа: — Вернее, подбежала к двери, когда туда зашёл врач. Я клянусь, ни на один свой вопрос о самочувствии он не получил ответа вслух! Будто со стенами или с манекеном разговаривает». «Если здесь врачи разговаривают с манекенами или стенами, нам пиздец, ребят, — Дазай усмехнулся. — Я думаю, в этой палате просто кто-то сдох». «Ну да, и совсем не воняет трупным духом», — было ему ответом. «Так формалином залили, вот и не тянет!» Но смех смехом, а Дазай, убегая в свою палату, перескакивая через чужие костыли, когда дежурящие в приёмном покое медсёстры согнали всех полуночников, нарушающих режим, всё-таки остановился на секунду, глядя на соседнюю, самую последнюю, палату возле окна. Палата номер пять. После очередного окрика медсестры Дазай резко рванул дверь своей палаты на себя и едва не столкнулся лбом с Рюноскэ, за что получил проклинающий взгляд. «В туалет сходить нормально нельзя, — шикнул он. — Везде ты мешаешься, однорукий». «От однорукого слышу!» — весело ответил Дазай, укладываясь на свою койку. Пациент из пятой палаты… Осаму долго думал, что его могли наебать. Ну, мол, попользовались тем, что Дазай лежит тут третий день, и затравили байку о загадочном обитателе последней палаты, а как любопытство сожрёт и парень без спросу заглянет туда, так и получит в лоб костылём от какого-нибудь злобного качка со сломанным пальцем на ноге. Не, Дазай шутник, конечно, но далеко не дурак, он в пекло наобум не полезет, ситуацию нужно разведать. С утра, значит, всех подняли на процедуры, и все, сонные, тянутся из палат в ванную комнату, а Дазай специально долго собирается, выходя из палаты последним и бросая взгляд на дверь соседней палаты, но никто не выходит. После завтрака положение двери не изменилось. Он шёл последним на терапию в полдень, ожидая открытия двери, но не произошло абсолютно ничего. И после терапии тоже. И к обеду. И после него. И к вечерним процедурам. И к ужину. Дазай всё-таки допустил, что в этот день мог какой-либо момент и упустить, потому решил попытать счастья на следующий. Но и следующий день прошёл впустую. Осаму лежал на постели, глядя в тёмный потолок, и хмурился. Ну не может быть такого, чтобы в палату кого-то поселили, а он не выходил ни в туалет, ни поесть! «Может, там действительно человек откинулся… Стоп, или эта палата вообще пустует?» — Дазай на этой мысли сел на койке, хмурясь и смотря на свои ноги. Атсуши спал, подложив под загипсованную ногу подушку и сложив руки на груди, Акутагава накрылся одеялом и свернулся под ним в клубок, отвернувшись лбом к стене. В коридоре тишина, еле слышен лишь тихо работающий телевизор из сестринской. «Бред какой-то. Это реально бред! — Осаму спустил ноги с постели, не надевая тапочки и шёпотом разговаривая сам с собой. — Пока не проверю, не усну». Парень тихо приоткрыл дверь, на носочках выходя из палаты и стараясь ничего не задеть своей твёрдой загипсованной рукой, оглядываясь по сторонам: сестринская открыта нараспашку, но она далеко от палаты Дазая, можно пройти и незамеченным. Приходится вставить тапок между дверью и полом, чтобы не закрывать и не шуметь. Парень прокрался к соседней двери тихонько, как мышенька, то и дело оглядываясь через плечо на сестринскую, и протянул здоровую руку к ручке двери этой загадочной пятой палаты, медленно опуская её и дёргая на себя.

Закрыто.

Дазай вернулся в постель очень разочарованным, но убеждённым, что там всё-таки никого нет. Никто не может закрыться в палате изнутри, потому что врачи никому не дают ключи. Ну вот, миф и развеян, а ведь так хотелось поразвлечься! Медперсонал, может, просто так заходил в эту палату, кто их знает. Юноша уже устроился на койке и закинул здоровую руку за голову, как вдруг его окликнул Атсуши-кун: «Я слышал, что ты ходил к соседней палате», — сказал он шёпотом, чтобы не разбудить Рюноскэ. «Ну и что с того? Там всё равно никого нет, все эти травмированные меня наебали», — расслабленно ответил Дазай, зевая. «Нет, Дазай-кун, — Атсуши на это покачал головой и повернул её к лежащему справа однокласснику. — Я… Я слышал, что там кто-то есть. Вчера там словно что-то уронили, а вещи вряд ли падают в пустых палатах». Дазай только бровь вопросительно вскинул: «Ну, подумаешь! Это мог быть сквозняк. В конце концов, тебе могло показаться», — парень отмахнулся. «Атсуши-кун не врёт, — вдруг подал свой хрипучий голос Акутагава, почему-то неспящий. — Вы бы хоть говорили потише, что ли… Полуночники, — он перевернулся на другой бок на своей постели. — Я тоже слышал, что за этой стеной кто-то живёт, — парень тихо постучал пальцем по стене возле своей койки — он и Накаджима расположились на постелях с одной стороны. — Я не слышал, чтобы там кто-то ходил, но там периодически открывают окна для проветривания и всё-таки что-то роняют и шумят, так что в той палате точно кто-то живёт». Дазай озадаченно поднялся на одной руке и сел на койке. Чёрт возьми, это нихрена не успокаивает! Почему дверь закрыта? Что там за крот живёт и отшельник? Парень хмурится, мысленно обещая загадочному обитателю пятой палаты добраться до него любыми способами. Ну, а чем ещё заниматься в стационаре? Да ничем! В этом скучном месте только и заниматься, что выслеживанием призраков. Пятница, конец недели, был последним днём перед погружением всего стационара в двухдневную кому: в выходные на пациентов даже в реанимации забивают большой и толстый хуй, мол, за два дня с ними ничего не произойдёт — ни раннего вставания в восемь утра, ни процедур, ни терапии, ни обхода, только ходи и ешь в столовую, как говорится. Остался последний день, и Дазай понимает, что ему будет ещё более скучно и нудно, чем всегда. Осаму здесь уже почти неделю, а изнылся так, словно месяц лежал прикованным к постели без каких-либо развлечений вообще. С процедурами и терапиями хоть какая-то движуха происходит, что ли… Можно постебаться над теми, у кого легко вызвать рвотный рефлекс, а им прописана ФГДС. Этим несчастным был Атсуши, и процедуру ему так и не сделали — выгнали из кабинете ссаными тряпками, мол, раз не можешь, то пиздуй отсюда. (Накаджиме же лучше.) Можно похихикать над теми, кто готовится к УЗИ и уже ужасно хочет в туалет, а до процедуры ещё полчаса, к тому же доктор может опоздать. Можно, в конце концов, поугорать над теми, кому кровь из вены или пальца сдавать, а они от маленькой красной капли уже в обмороки падают. В принципе, Дазай так и делал, когда Акутагаве назначили сдачу крови из вены с утра пораньше, а он прям в коридоре начал ноги сгибать — на входе в процедурную эпично ёбнулся лбом в пол от одного взгляда на иглу. Не быть ему наркоманом, ой не быть. Осаму только печально вздохнул, когда после завтрака к полудню всех по традиции позвали на физиотерапию. Ладно уж, номер с ожиданием появления обитателя пятой палаты до терапии пошёл псу под хвост вчера и позавчера, потому решено было сыграть с Накаджимой наперегонки, мол, кто последним спустится на второй этаж интенсивной терапии на процедуру для травмированных на поле боя и вне его, тот лох, и Атсуши, стоя на костылях с одной загипсованной до колена ногой, только обречённо вздохнул. Дазай-кун неисправим. Он унёсся на терапию первым и постоянно подгонял своих побитых товарищей сзади, мол, Акутагава, не тормози, ты мешаешь скоростному болиду Накаджиме разогнаться. «Атсуши-кун простит меня, если я заберу у него один костыль и кину его в твою голову!» — пригрозил Рюноскэ, шагая рядом с Атсуши. Накаджима только усмехнулся, криво-косо передвигаясь с помощью костылей: «Всё в порядке, он меня подбадривает». «Я подбодрю его костылём по шее», — ворчливо буркнул Рюноскэ. Кабинет физиотерапии большой и светлый, здесь пахнет медицинскими препаратами, как и везде, собственно, в этом госпитале: белый пол, бледно-зелёные стены, шесть кушеток обыкновенных и две за ширмами — наверное, там вводят в анабиоз и режут, вскрывают, вытаскивают органы, чтобы никто не видел и не любопытничал, а то есть некоторые личности, которым есть круглыми сутками не давай, а дай посмотреть. Первыми всегда заходят первые шесть людей или восемь, всё зависит от того, нужна ли процедура на кушетке за ширмой, остальные выстраиваются в очередь. Осаму за всю неделю пребывания здесь насчитал сто двадцать пять потолочных плит и научился насвистывать те мелодии звонков терапийных аппаратов, оповещающих врачей о том, что время процедуры вышло. Из-за фальшивого свиста Дазаю влетело, когда на третий раз штука не прокатила и обманщика раскусили. Вообще, курс физиотерапии для сломанных конечностей включает в себя ультрафиолетовое облучение, массаж и что-то ещё, что покалеченным ещё не делали. Дазаю не повезло с его осколочным переломом, ему часто колют мощные обезболивающие, позволяющие ещё и костям быстрее срастаться, и Накаджиме вкалывают точно такие же препараты, чтобы парень не мучился с болями в сломанной ноге. Акутагаве из всего состава «акробатического отделения» повезло больше всех, его перелом менее болезненный и быстрее зарастающий, и именно поэтому юноша клялся, что после снятия гипса с руки отомстит Дазай-куну всеми возможными способами, а отомстит потому, что сломали ему его рабочую пишущую руку и сильно ограничили в действиях. Дазай вообще уже сидел в кабинете терапии, закинув ногу на ногу и засыпая на ближайшие минут тридцать, когда Атсуши-кун с Акутагавой только появились в дверях вместе с остальной толпой из лифта — кто-то со сломанными ногами, а кому-то и со сломанными руками просто лень подниматься. Осаму так торопился, для того чтобы скрасить хотя бы мгновения своего унылого времяпрепровождения здесь. Без выдумывания приключений на свою задницу на ходу можно сдохнуть от скуки, и по твоему трупу не сразу поймут, что ты труп — подумают, что спишь. Третьи сутки подряд. Вымотался от процедур, бедный. Осаму вздрогнул, когда ему в здоровое плечо резко упёрлось что-то твёрдое. Спросонья он даже не понял, что это. Как оказалось, костыль, одолженный Рюноскэ у Накаджимы. Парень расположился на соседней кушетке, укладывая загипсованную руку под ультрафиолет, будто бы он помогает. Против правил не попрёшь, к сожалению, на все процедуры обязан ходить каждый, кто находится в стационаре. Тупой стационар. Кто его придумал таким скучным. — А я думал, ты издох, — Акутагава незаинтересованно хмыкнул и вернул костыль лежащему с другой стороны от него Атсуши. — Очень жаль. — Мне хотелось бы, но судьба закинула меня всего лишь в стационар, — Дазай пожал плечами, зевая, разбуженный тычком. — Лучше бы пожонглировал, что ли, чем нагло пользовался личными вещами Атсуши-куна. Так бы хоть меня развлёк. — Развлекать тебя будут врачи-реаниматологи, прыгая перед тобой и щёлкая перед твоим лицом пальцами, когда очнёшься в реанимации после случайного падения с лестницы мордой вперёд, Дазай-кун, — Акутагава вздыхает, прикрывая глаза здоровой рукой. — Какой же ты скучный, — заглушая фразу, запищал аппарат, оповещая терапевтов о том, что время процедуры вышло. Дазай заскочил в кабинет первее всех, первее всех и заканчивая. Эхехе! На следующие двадцать пять парень единоличный владелец стационара — он останется среди пяти палат совершенно один. — Прощайте, неудачники. Землю вашей палаты вам придётся у меня отвоёвывать. — Уйди уже отсюда, — Рюноскэ раздражённо рыкнул. — Только не прыгай больше с коек в попытке сделать сальто, пожалуйста, — подал голос Атсуши, заставая Дазая в дверях. Осаму кивнул, что-то невнятно ответив, и окончательно скрылся за дверьми. — Нам хватило прошлого раза… Дазай насвистывал какую-то весёлую мелодию, поднимаясь на этаж выше и от скуки считая ступени под ногами. Госпиталь затих — сейчас у всех полуденные процедуры, все заныкались в кабинеты, и только Осаму, король травматологии, заходит внутрь светлого отделения стационара и слышит в ответ на хлопок двери лишь приглушённые звуки с дальней столовой. Он вздыхает, стоя в коридоре и разглядывая в который раз светло-зелёные стены, стол поста медсестёр, заглянул даже в раскрытый журнал дежурств и приёма лекарств пациентами, но ничего интересного не увидел и со вздохом удалился к палатам. Здесь лишь раскрытые двери, сквозняк и тишина, закрыта только пятая палата, как и всегда. Юноша смотрит на эту палату ещё минуту, будто ожидая чуда, пожимает плечами и заваливается на кожаный салатовый диван в коридоре, не желая сидеть в пустующей палате. Минута, две, три… Скука. Он в это время обычно на физиотерапии прохлаждался. Игры на телефоне все переиграны, фильмов не посмотреть без вай-фая, мобильные данные больше похожи на дохлую рабочую лошадь, то есть нихера не работают, а телевизор включать неохота. Что там можно увидеть? В сотый раз курс доллара и йены? Проблемы политики? Очень ему это интересно. Дазай откидывает голову на спинку дивана и глядит в потолок. Ему стоит только посмотреть вбок, как взгляд мгновенно падает на ничейную инвалидную коляску. Парень гипнотизирует её глазами, будто коляска способна стать собакой и прикатиться к ногам по первому зову. На самом деле, в его голове происходит бурная мыслительная деятельность, разве что дым из ушей не идёт: пока никого нет, почему бы не найти самому себе занятие? Дазаю с детства говорили, что если ему скучно, то можно найти дело и самостоятельно, а не терроризировать других. Очень полезный совет. Осаму встаёт с дивана, оглядывается в надежде не увидеть никакой медперсонал и подходит к коляске ближе. Пнул. Она с тихим скрипом откатилась. Юноша только хитро улыбается. Мм, аморальненькие развлечения, что может быть лучше! Дазай выдвигает коляску в середину коридора, отходит, примеривается и с разбегу прыгает на сиденье коленями — коляска жалобно скрипнула и с прямой траектории соскользнула едва не в стену, но у Осаму ноги целые, остановить не проблема. Воу, а это… Классно. Почему он раньше не додумался? Дазай разворачивает коляску спинкой теперь в другую сторону, отходит, разгоняется и снова прыгает на сиденье коленями — белые двери палат пролетают мимо только так. С загипсованной рукой держаться немного проблематично, но Дазаю и одной руки хватает. В какой-то момент он вообще садится в эту коляску — длинные ноги неудобно держать на подставке для них же, зато очень удобно отталкиваться ими от пола и катиться вперёд самому. Правда, он так увлёкся, что сшиб тумбочку со сложенными на неё книгами, и стопка с грохотом рухнула на пол, а тумбочка осталась стоять криво. Парень от шума мигом смирно осел в коляске, опираясь на подлокотник рукой и глядя на сотворённую им красоту. Правильно, гениям не нужен порядок, гении властвуют над хаосом! Парень усмехнулся, обернулся через плечо, удостоверился, что его по-прежнему никто не слышит, и снова оттолкнулся ногами от пола, катясь спинкой коляски вперёд и пытаясь развернуться. Он разъезжает от первой палаты до пятой, вскинув голову наверх и отталкиваясь от пола только одной ногой. Красота, тишина, самое время подумать о былом. Когда был сотворён мир? Были ли люди задуманы грешными? Можно ли создать настоящего динозавра из его музейных останков?.. Дазай вздрогнул, отвлекаясь от больничной философии, когда ручка двери пятой палаты внезапно дёрнулась, а дверь слегка приоткрылась. Он замер. Парень затаил дыхание, не веря собственным глазам. Осаму ожидает увидеть ровно ничего, надеясь на сквозняк, открывший дверь своим порывом, но… На пороге показывается рыжий юноша. Глаза голубого цвета, белая футболка, чёрные шорты до колен, осунувшееся лицо с едва заметными веснушками и неровно отросшие тускло-рыжие волосы, прядями спадающие на лоб и глаза, недлинным хвостом спускающиеся на плечо. Незнакомец бледен, худ и хмур. А ещё он сидит в точно такой же коляске, на которую уселся Дазай в попытке повеселиться. Осаму не знает, что сказать. Он замер на месте, склонив голову к плечу и разглядывая загадочного обитателя пятой палаты. Вставать с коляски как-то неудобно… Перед ним будто ящик Пандоры открылся. Незнакомец хмурит тонкие тёмно-рыжие брови, и взгляд его выглядит уставшим. Рыжий явно недоволен увидеть кого-то прямо перед дверью своей палаты. Юноша смерил однорукого с ног до головы презрительным взглядом и наморщил нос. Никто ничего не говорит, только незнакомый рыжий чуть наклонился вперёд и заглянул в коридор, наблюдая, как у стены снесена вбок тумбочка и какой элегантной горой свалены все книги с неё на пол. Цыкнул. — Как можно настолько не вписаться в поворот? — парень, скорее, не ожидал ответа на свой вопрос, потому что даже на Дазая не посмотрел, но вздохнул и сложил руки на колёса коляски, выезжая вперёд. — Что встал на пороге? Отъедь. Мешаешь. Осаму, казалось, был словно зачарован. Он поступил так же, как и обитатель пятой палаты, складывая ладонь целой руки на колесо и откатывая его назад, вот только рыжий, очень недовольный происходящим, намеренно резко проехал вперёд и задел чужую коляску подлокотником, отталкивая и освобождая себе путь. Дазай сначала смотрит рыжему вслед, затем смотрит на свои ноги, затем снова на рыжего, и в его голове щёлкает мысль о необходимости не использовать свои ноги, притворяясь колясочником — он давит на колесо ладонью и вертит им, следуя за другим колясочником с целью догнать. Осаму действительно чувствует себя так, будто посредством выполнения никому не известного ритуала вызвал доселе невиданного демона. Его нельзя вот так просто упустить! — Подожди! — Дазай понимает, что догнать, будучи впервые в коляске и притворяясь инвалидом, не так-то просто — коляска вихляет и едет очень медленно, рывками, криво, тяжело. Парень просто вытянул руку и схватил впереди едущую по коридору коляску за ручку, вынуждая рыжего притормозить. Незнакомец только обернулся, злобно зыркнув глазами, пока Осаму на своей коляске подтянулся поближе. — Как тебя зовут? Почему ты никогда не выходишь из палаты? — Отъебись от меня, а? — рыжий рычит, махнув рукой и стукнув ею по удерживающей его коляску руке, одной рукой двигая колесо вперёд и полностью игнорируя присутствие второго «своего». — Ну… Ну скажи хотя бы имя! — Дазай не может упустить такой шанс, потому, удостоверившись, что незнакомец на него не смотрит, незаметно оттолкнулся ногой от пола и подкатился быстрее, оттолкнулся руками от крайних кресел в зоне отдыха и встал впереди чужой коляски по итогу, преграждая путь. Рыжий нахмурился ещё больше, и вдруг Осаму хватают рукой за воротник футболки, притягивая ближе: — Слушай, ты, — юноша, хоть и не владеет ногами, со своими руками обращается просто прекрасно, как оказалось, и на минуту Дазай представил, даже зажмурился, как эта самая рука оставляет на лице Осаму чудесный расписной синяк. — Я вижу тебя меньше пяти минут в своей жизни, а ты уже меня бесишь. Съебись с дороги, пока вторая рука цела. Воротник футболки отпускают, но хватают за спинку коляски, толкают и сильным толчком вынуждают отъехать коленями в стену. Пока Осаму пытался развернуться без помощи ног, рыжий проехал по коридору дальше и завернул в туалет. Ой, кажется, кому-то не давали облегчиться. Дазай усмехнулся. Вот почему парень такой злобный. Осаму пользуется отсутствием колясочника, встаёт со своей коляски и тихо-тихо двигает её к самому порогу уборной с раковинами, ванной комнатой и тремя туалетными кабинками, надеясь, что работники столовой не заметят недавно здорового больного с ненужной ему инвалидной и, главное, пустой коляской в руках. В травматологии кабинки туалетов большие, плитка здесь на полу противно жёлтая, а стены в той же плитке, только зелёной и синей. Курить нельзя согласно санитарным нормам, но чаще всего именно в уборной стоит густой запах табачного дыма. Дазаю похеру на этот до сих пор не выветрившийся дым, он садится в коляску прямо на пороге, чтоб уж точно его рыжая «птичка» никуда от него не делась. После справления нужды он наверняка станет посговорчивее. Туалет в травматологии оборудован специальными поручнями на стенах, чтобы покалеченные могли держаться и приподниматься с колясок, опираться на них, когда встают или садятся. Правда, за всё то время, пока колясочник разворачивается в этой уборной, обычный человек может по два раза зайти уже внутрь и выйти оттуда, вместе с этим покурив в кабинке бок о бок с курящим товарищем и попиздеть с ним о жизни. Как же, чёрт возьми, долго… Будто марафет своему члену наводит, ей-богу, прежде чем запихнуть его обратно в трусы. Дазай тянется рукой вверх и вперёд — затёкшими ногами, пользуясь отсутствием рыжего и его незнанием маленького секрета Осаму, тут же ставя их на подставку для ног обратно и принимая максимально расслабленное положение, свесив здоровую руку с подлокотника. Он ждал минут десять, без шуток, пока колясочник провозится в несчастной кабинке. Дверь открывается — взгляд рыжего тут же падает на сидящего на пороге уборной Дазая, и в этом взгляде очень ясно читается: «Ёб твою мать об колено твоего отца, ты серьёзно?» Осаму в лице не меняется, он спокойно наблюдает за рыжим, пока тот откатился к раковинам и споласкивает руки, игнорируя сушилку, встряхивая ими, подъезжая к преграждающему путь Дазаю и сталкиваясь своими угловатыми острыми коленями с коленями чужака, намекая, что тот может и отъехать. Отъехать в другой мир, если не отъедет в сторону сейчас. — Пропусти меня, — рыжий вздыхает, смотря прямо в глаза. — Неа. — Пропусти, я сказал, — рыжий недовольно фыркнул, но скрестил руки на груди и нахмурился. — Тебе совсем заняться нечем? — Не поверишь, уже неделю от скуки подыхаю в этом богом забытом месте, — Дазай усмехнулся и криво развёл руками, насколько это позволяет сделать загипсованная левая, зафиксированная бинтом через шею. — А тут ты. Загадочный обитатель пятой палаты и Иисус в одном лице, в которого все верят, но никто его не видел. Думаешь, я так просто отстану? — Слушай, как тебя там по имени, — рыжий обречённого вздыхает, стараясь выглядеть спокойным. — Осаму. — Неважно. В общем, дай проехать, я не настроен общаться с тобой. — Надо же, как пафосно сказано, — рыжий в это время опустил ладони на колёса и двинул ими, дёрнув коляску, стукнувшись коленями о чужие колени и немного вытолкнув Дазая на коляске спинкой вперёд. Дазай не шелохнулся. Смотрит в глаза. — Эй, я серьёзно. Почему ты не показываешь носа из своей палаты? Тебе одному не скучно? — Не скучно. Отвали уже, — рыжий злится, откатившись чуть назад и с новой силой стукнувшись коленями об колени, выталкивая Дазая в коридор ещё больше. — Что ты привязался? — Мне скучно одному! — Ну так веселись со всеми, раз тебе не хватает общения. — Ну так почему не выходишь? — Ты надоел. Пропусти и отвяжись. — Не пропущу, пока не скажешь, затворник. Для Дазая это всё лишь игра. Рыжего это всё только больше напрягает. Он глубоко вдыхает и складывает ладони домиком у лица, пытаясь прийти в себя. — Слушай, — рыжий поморгал и посмотрел в карие глаза напротив. — Я не хочу ссориться с тобой, как тебя там по имени, на пустом месте. Пропусти меня, пожалуйста. Я не хочу ни о чём говорить. — Какая жалость, — Дазай не унимается. Он специально выводит. А как иначе? Такого, как этот рыжий затворник, только выводить из себя и нужно. — Злобного древнего зверя, героя местных легенд, выманили из его логовища в безлюдный час, и ты наивно полагаешь, синеглазка, что я отстану? Вот что ты мне сделаешь, если не пропущу? — парень кладёт ладонь на подлокотник и чуть наклоняется вперёд к рыжему: — Задавишь? Или отпинаешь? …Но иногда Дазай всё же перегибал палку. Рыжий мгновенно меняется в лице. Его взгляд… мечет молнии. Он долго смотрит в глаза Дазаю, словно до него медленно доходит, что тот только что сказал, и не может понять: парень действительно сейчас выпалил этот бред, не видя границ, или шутит? Это, блять, край. У рыжего дёрнулось нижнее веко глаза, перед тем как он очень крепко, до выступивших на коже вен и сухожилий на запястьях, сжал пальцы рук на подлокотниках, и губа приподнялась, показывая зубы, как у волчонка. Рыжий резко хватает Дазая за грудки, словно намеревается встряхнуть, задевая загипсованную руку, и с силой отталкивает вместе с коляской от себя, наблюдая, как тот зажмурился от боли в сломанной руке и стукнулся ручками коляски на её спинке в противоположную от двери уборной стену. У парня слёзы на глазах от боли блеснули, но так этому ублюдку и нужно. Каким нужно быть морально отбитым, чтоб говорить такое? Рыжему как ножом по сердцу резанули. Он быстро крутит колёса, даже не намереваясь останавливаться и уж тем более оборачиваться, жалея, что просто толкнул, а не скинул с коляски на пол. Какие же сволочи бывают люди. А этот… Этот, как оказалось, не унимается. Дазаю больно, но он, закусив губу, всё-таки кое-как развернулся на своей коляске одной рукой за колесо, двигаясь за рыжим вслед. Не догонит при всём своём желании. — Да подожди ты, обидчивый! — Осаму прикрикнул, понимая, что не успеет. Он старается крутить колесо быстро, но он не знал раньше, что это так тяжело и что руки устают. — Я ведь такой же, как и ты, чё так реагировать неадекватно? — ложь во спасение — лучшее, что могло придумать фальшивое и грязное человечество и что мог перенять юный разум. И вдруг рыжий, отъехав уже на приличное расстояние прямо до зоны отдыха, остановился, положив ладони на колёса. Дазай остановился тоже, не зная, что тот выкинет, но всё же решил поспешить нагнать, пользуясь моментом и глядя только на колясочника. Рыжий в этот момент обернулся. Под таким взглядом Осаму всё-таки остановился в трёх шагах от него, если бы шагал. — Если ты смирился со своей участью, — в голосе рыжего звучат металлические нотки, — то я ещё льщу себя надеждами хоть раз встать на ноги самостоятельно, в отличие от тебя. Отъебись от меня уже. И снова развернулся, положив ладони на колёса. Рыжий не учёл, что в спицы колёс ему внезапно что-то попадёт. Коляску дёрнуло, никак не двинуться. Парень хмурится и наклоняется, смотря, что за херня, и совсем не ожидает увидеть, что в спицы колёс вставлена… ручка трости. Другой её конец держит рукой этот раздражающий колясочник, опасно нагнувшийся в своей коляске, чтоб дотянуться и сделать пакость, непонятно где откопавший эту несчастную палку и всё никак не понимающий смысла слова «отъебись». Он… просто… издевается. Рыжий очень горестно вздохнул, сложив одну руку на подлокотник и прикрыв ладонью лицо, сдавшись. Вот ведь прицепился, сраная пиявка. Раздражитель на коляске кряхтит, подтягиваясь, и улыбается, жалея того беднягу, который умудрился забыть свою, по сути, третью ногу возле крайнего кресла — эта забытая кем-то и всеми покинутая трость очень помогла сейчас. — Какой же ты… упрямый, блять, олень, — рыжий тяжко вздыхает, подпирая одну щёку рукой, а вторую спустив с подлокотника и терпя подъехавшего поближе доставучего незнакомца. — Каких врачей нужно проспонсировать, чтобы они ввели тебе вместо обезболивающего снотворное? — Я же говорил, что не отстану, — Дазай довольно лыбится, убрав прядь волос за ухо и сложив палочку-выручалочку себе на колени. Мало ли, пригодится ещё в поимке древних легендарных зверушек из пятых палат. — Прости, я не хотел задеть, само как-то вырвалось. Рыжий не отвечает, но Осаму почти уверен, что тот сейчас простит его за неосторожно — и специально — сказанное слово. Просто Осаму тоже на коляске. Дазай прекрасно осознаёт, что является таким же инвалидом в представлении этого рыжего, так, наверное, такому же инвалиду такая шутка всё-таки простительна. А ещё Дазай заметил, сидя на коляске рядом колесо к колесу, что рыжий явно сильно меньше ростом, чем сам он, Осаму. Стой они оба на своих двоих, рыжий бы наверняка отставал в росте на голову, если не больше. А вроде погодки по возрасту… Ну так, навскидку. — Ладно, забыли, — рыжий сказал это сквозь зубы, но вроде даже головой встряхнул, глядя в глаза. — Ну так… Мне можно двинуться с места, или ты ещё не насытился моим присутствием? — Поговоришь со мной — отстану, — рыжий криво улыбнулся, забирая пальцами пушистую прядь чёлки, свисающую на нос, вверх в волосы, и надавил ладонью на колесо, медленно начиная продвигаться к своей палате. — По рукам? — Если отстанешь, то окей. — Отлично! — Дазай хихикнул, давя на колесо своей одной рукой и стараясь не отставать, но рыжий в этот раз не торопится уезжать. — Тогда, мм… Почему у тебя дверь закрыта постоянно? У тебя там что, щеколда? — Ага. И подвесной замок на цепях, и кавказская овчарка на охране, — рыжий хмыкнул и второй рукой полез за чем-то в карман своих шорт. — Всё решается вот этой штукой. Не поверишь, ею обычно открывают двери. На протянутой Дазаю ладони рыжего сверкает самый обыкновенный ключ. — Тц, поглядите на него, он ещё и с привилегиями в палате лежит, закрываться может от посторонних, — Осаму покачал головой. — Откуда у тебя ключ-то? — Не твоё собачье дело, как тебя там… — Осаму. — Именно. Что ещё тебя интересует в этой жизни? — Как минимум то, почему ты не вылезаешь из своей пещеры, — рыжий подъехал к приоткрытой двери своей палаты, но уехать ему дальше снова не дали: Дазай схватил за подлокотник и придержал. Рыжий остановился. Пришлось. — Куда собрался? Я ещё не наговорился. — Какой же ты общительный… — рыжий вздохнул. — У меня скачано много фильмов на планшет. Поверь, я не скучаю. — Ты даже не выезжаешь на завтраки. — Пока вы всей толпой набиваете желудки в своей столовой, мне её носят. — А ты неплохо устроился, — Дазай склонил голову к плечу. — И я, если честно, не понимаю, почему её не носят тебе. — А должны? — По регламенту колясочникам и неходячим её приносят прямо в палату. — Ну… Я отказался, — Дазай мысленно засчитывает первую попытку рыжего уличить его, Осаму, во лжи, но Дазай слишком хорошо умеет говорить, чтобы палиться на таких лёгких вещах. — Я не хочу весь месяц, который мне тут предстоит прохлаждаться, просидеть в палате. В конце концов, со всеми веселее. — Веселее?.. — рыжий на этом слове удивлённо приподнял бровь, смотря в глаза и скрестив руки на груди. Его голос стих. — Чем же веселее? — Общение, рыжик, элементарное общение, — Осаму улыбается. Рыжий выглядит растерянным. — Разве не интереснее сидеть в коридоре со всеми и петь песни под гитару, чем запереться в палате и пялиться в окно? Рыжий не ответил. Смотрит на свои колени. — Разве не интереснее играть в карты или травить тупые шутки? Ты ведь наверняка слышишь по вечерам наш базар, — Дазай почёсывает шею. — Выезжай к нам, не будь таким затворником. — Спасибо за предложение, но нет, — рыжий будто в свои мысли ушёл, говоря отрешённо и понемногу разворачиваясь на коляске к своей двери. Дазай снова наклонился вперёд, хватая за ручку на спинке коляски. Парень какой-то грустный, что ли. — Ты чего? Я что-то не так сказал? — рыжий остановлен, его ладони лежат на колёсах, но он не двигается дальше. Смотрит куда-то в астрал, чем-то опечаленный. Дазай подкатил свою коляску поближе, подтянув за ручку коляску рыжего к себе, чтоб видеть его лицо, только рыжий мигом поджал губы, нахмурился и отвернулся. — У тебя есть ещё какие-то вопросы? — рыжий упорно не поворачивает голову на собеседника, положив одну руку себе на ноги. Интересно, чувствует ли он прикосновение пальцев к коже? — Эй, — Дазай уж хотел было пододвинуться вплотную, колени к коленям, но вспомнил, что задом двигать нельзя, и вовремя схватился ладонью за колесо. Наклонился, чтоб смотреть в глаза. — Почему не хочешь выезжать к нам хотя бы по вечерам? Чем нас больше, тем веселее. Тут же совсем нечем заняться. Я бы уже устал от фильмов. Рыжий упорно молчит. Всё также хмурится, сжимает пальцами край шорт. Он думает о чём-то и не хочет говорить об этом. — Скажи мне хотя бы своё имя, — Дазай вздохнул и медленно протянул здоровую руку к рыжему, поддевая пальцем подбородок и вынуждая приподнять голову. Голубые глаза забегали, рыжий на мгновение глянул на Осаму и оттолкнул протянутую к нему руку. Не оттолкнул даже, просто убрал от своего лица. — Тюя. — Тюя… Хе, необычно, — Осаму складывает руки на подлокотники и чуть не забывается, желая закинуть ногу на ногу. Благо что опомнился вовремя и ни одной мышцей не дёрнул. — Эй, Тюя. Я жду тебя вечером. Выезжай к нам в коридор, мы будем ждать. — Ха-ха… Ладно, — Тюя криво улыбнулся, потирая рукой затылок. — Скоро закончится время нашего одиночества, так что… Я, наверное, вернусь в палату, — парень впервые за эти полчаса развернулся в коляске без всякого вмешательства в спицы колёс. Дазай смотрит на него, провожая взглядом, пока тот пересёк наконец порог палаты, коснувшись рукой двери. Почему-то замер на месте, смотря в пол. Горько усмехается своим мыслям. — И, Осаму… Ты же Осаму, да?.. Я не хочу выезжать, — Дазай выпрямился на коляске, сложив руку на подлокотник, и слушает. Тюя спокоен, даже… опечален. Опечален с лёгкой улыбкой на губах. — Я не… Я не могу смотреть на тех, кто может ходить. Если ты смирился с тем, что больше не встанешь, то я не… я не могу, — он постепенно прикрывает дверь, отворачиваясь. — Извини. Но спасибо за… Поддержку, наверное, — он тускло усмехается, смотря вниз. Дверь могла бы закрыться, но между нею и косяком втискивается палка. Тюя вынужден приоткрыть дверь снова. — Эй, — Дазай наклонился, чтобы видеть лицо рыжего. — Я жду тебя вечером у себя. Я твой сосед из четвёртой палаты, если что, — на этих словах он уложил палку себе на ноги и помахал рукой, мол, ага, да, это действительно я. — Заезжай, поделюсь печеньем, так уж и быть. Атсуши-кун и Акутагава наверняка оценят нового адекватного собеседника, а то я им уже поднадоел. Тюя глухо усмехнулся, дожидаясь, пока палку между дверью и стеной уберут, и ответил спустя некоторое время: — Спасибо, я подумаю. Дверь тихо закрывается, в ней почти неслышно ворочается ключ. Дазай вздыхает, глупо лыбясь и откидываясь спиной на коляску. Уф. Он оттолкнулся ногами от пола, откатившись немного назад, и свесил руки вниз, вытянул ноги вперёд, смотря на дверь пятой палаты. Тюя… Тюя. Тюя, ты настоящая, мать его, прелесть. Как гроб на колёсиках, только прелесть на них же. Парень склонил голову к плечу и рвано вздохнул, подперев щёку рукой. Он теперь зачарован этой дверью. Не хватает летающих вокруг головы розовых сердец в сочетании с этой глупой улыбкой. Коридор постепенно становится шумным. Хлопнула дверь отделения, слышны голоса и шаги, стук костылей. Позади Дазая некоторые уже заходят в свои палаты, в первую и, кажется, в третью, только останавливаются, глядя, вероятно, на внезапно появившегося колясочника, скакавшего буквально сорок минут назад на своих двоих вполне себе свободно, как горная лань. Парень не реагирует и не оборачивается, он пялится на дверь пятой палаты, даже не в окно, и сидит в крайне расслабленной позе. Дверь от его гипнотизирующего взгляда сама распахнётся, что ли?.. Дазай до последнего не слышит знакомых голосов, пока его головы мягко не коснулась чья-то ладонь, отвешивая подзатыльник. — Тебе нормально в коляске сидеть? — хриплый голос прозвучал над самым ухом, выводя Осаму из забытья и очарованья недавним знакомым. — На диванах сидеть слишком скучно, что ли? Где ты вообще эту коляску откопал? — Ах, Рюноскэ, ты никогда не понимал моей тонкой душевной организации, — Дазай потянулся здоровой рукой вверх и поднялся на ноги, положив ладонь на пояс и начиная раскачиваться из стороны в сторону, разминаясь. Задница ужасно затекла. — Как-то неправильно это, — стоящий рядом на костылях Атсуши неодобрительно толкнул коляску одним из костылей. — Ты же полностью здоров в этом плане. — Вы оба никогда меня не понимали, — Дазай театрально приложил ладонь тыльной стороной ко лбу и горестно вздохнул: — Как с вами тяжко жить! — Хватит валять дурака, верни коляску на место, — Рюноскэ фыркнул, проходя к двери своей палаты. — Медсёстры увидят — выгонят из стационара. — Да ну? Ты прямо в этом разбираешься? — Дазай взял коляску за ручку и аккуратно оттолкнул к стене, прекрасно понимая, что Тюя не покажет носа из своей палаты и не раскроет кое-чьего небольшого обмана. — Я на днях уснул вместе с капельницей, и медсестра пообещала пришибить меня моей же тапкой за то, что чуть не пустил воздух в вену, — Атсуши усмехнулся, становясь возле своей койки и кое-как усаживаясь на неё, складывая у стены костыли. — Так что ты с ними лучше не шути. Мало ли, приговор приведут в действие. — Атсуши, в твоём случае эта участь будет наилучшим исходом, — блондин на сказанное Рюноскэ нахмурился и кинул в него же мандарином со своей тумбочки, только Акутагава поймал. — Спасибо, это было мне необходимо. — Какие вы всё-таки скучные, — Дазай вздохнул, заваливаясь на свою койку на спину и вздыхая. Он не учёл, что в него за эти неоправданные слова с силой запустят яблоко и мандарин, как только он закроет глаза — мандарин попадает точно в щёку, яблоко бьёт в бок. Осаму вздрагивает и айкает. — Ещё и жестокие! Рюноскэ что-то буркнул в ответ, Атсуши посмеялся. Дазай, на самом деле, не жалел, что попал в палату именно вместе с этими двумя, ведь с ними не скучно — про скуку парень утрировал. Правда, он немного верит в то, что тот, кто его по-настоящему интересует, покажется из своей пятой палаты хотя бы после отбоя, под покровом ночи, чтоб никто не увидел. Просто Тюя не кажется скучным. Тюя очень интересен в качестве собеседника.

Только бы показался.