Legless

Дазай напрасно крутился вокруг коляски целый вечер: ручка двери пятой палаты ни разу не шелохнулась. Парню даже взгрустнулось. Тюя, что вполне ожидаемо, просто обманул, лишь бы отвязаться. Осаму вообще никогда не надеялся на что-то призрачное и лишь возможное, а не точно утверждённое, но в стенах больницы хотелось верить, что чудеса случаются — что-то вроде там начавшего говорить хлеба, например, улыбающегося Акутагавы или Накаджимы с целыми ногами. Ага, щас. Чудеса прям бегут и тапки теряют, так торопятся свершиться. Медсёстры ушли на заслуженный отдых в восемь вечера, остаются дежурящие, которые — честно — хуй клали на пациентов, а пациентам это только в счастье: можно галдеть до отбоя и после него же, только несколько потише. Осаму, подкатив инвалидную коляску ближе к креслу, на подлокотнике которого сидел, всё пинал по колесу ногой, пока в юной голове не блеснула блестящая идея: одному кататься наперегонки с самим собой, конечно, здорово, но всей толпой — ещё круче. Правда, после предложенного развлечения все замолкли и посмотрели на парня весьма неоднозначными взглядами, пока одна девчонка пятнадцати лет со сломанной ногой не согласилась. Хромоногую поддержали ещё некоторые. Как тут отказаться? В госпиталях только на стойках капельниц сражаться, как на мечах или турнирных рыцарских копьях, да отжимать инвалидные коляски, чтоб устраивать невъебенные гонки по коридорам. Да ладно, если вы этим не занимались в травматологиях, вы жизнь не жили. Без таких развлечений от скуки просто сдохнешь на третий день прямо посреди пола в стационаре, и никто не поймёт, что ты сдох, пока не завоняешь. В коридоре стоял шум. Многие смеялись, многие готовы были драться за право один раз прокатиться в коляске с одного конца коридора в другой, пока дверь в сестринскую закрыта. Дазай сказал, что он, отец всего и вся, в здании и чтоб все дилетанты разошлись, он сейчас учить будет, как кататься правильно, и ведь действительно, чертёнок, научил: отталкиваешься, значит, ногами или костылём от стены или пола и едешь дальше спинкой коляски вперёд, помогая ногой или теми же костылями. Два костыля — прибавка к скорости. Когда из палаты вышел Рюноскэ и увидел творящуюся в коридоре вакханалию, пока медперсонала нет, он даже слова вымолвить не смог: это край вилы. Ему даже гадать не нужно, кто был создателем идеи. Вон он, чёртов создатель, сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и подгоняет не пойми откуда взявшейся палкой остальных. Дон Карлеоне в окружении своих головорезов, ей-богу. Единственным, о чём Акутагава очень пожалел, было то, что Дазай его заметил. Когда коляска освободилась, он осторожно подозвал Рюноскэ поближе, мол, подойди, мне нужно тебе кое-что показать, и, воспользовавшись доверчивостью парня, толкнул его в коляску, отправляя в дальние покатушки посредством толчка палкой в спинку. Акутагава, конечно, ожидал подлости от Осаму, но не такой же! Единственным же, чего не ожидали вообще все, было то, что, когда Рюноскэ, вцепившись здоровой рукой в подлокотник, опешивший от такого неожиданного поворота в своей жизни, ехал аккурат к закрытой двери сестринской, она резко распахнулась. Секундное молчание под испуганный взгляд выглянувшей из-за двери медсестры, когда в эту самую дверь врезался коленями бедный колясочник, выглядящий не менее испуганным происходящим, сковало, казалось, всех присутствующих, вот только медсестра шокировалась ещё больше, стоило всей толпе из коридора в считанные мгновения рассыпаться по палатам и закрыться. Вмиг смело даже тех, кто с костылями, и стоит догадаться, что Дазай испарился из коридора быстрее всех. Рюноскэ не знал, что ему делать. Он просто замер, втянув голову в плечи, и загнанно смотрел на медсестру, будто зрительный контакт поможет ему исчезнуть из поля её зрения. — Кто тебя толкнул? — девушка только растерянно поинтересовалась, совсем не понимая, кажется, что Акутагава немного не инвалид на ноги, но парню ничего не осталось, кроме как притвориться им во избежание получения пиздюлей. — Никто, — Акутагава кашлянул, прикрывая рот рукой, и ему показалось, что даже хрипота голоса исчезла от испуга. — Я не рассмотрел… Они, наверное, случайно. — Из какой ты палаты? — медсестра закрыла дверь, осматривая парня с ног до головы, и обошла коляску, взявшись за ручки. — Или ты направлялся куда-то? — Нет, нет… — Рюноскэ нервно сглотнул, хмурясь. — Я из четвёртой. — Будь в следующий раз аккуратнее, — девушка, милая, боже, спасибо, что ты не в курсе, кто в травматологии настоящий колясочник, а кто нет. Колёса тихо скрипели, и под всеобщую тишину юношу завезли в четвёртую палату к его койке, попросив ещё раз быть осторожным. И Рюноскэ сидел в коляске ровно до тех пор, пока шаги медсестры за дверью палаты не прекратились совсем. Атсуши молча сидел на своей койке, Дазай высунулся за дверь, наблюдая, не идёт ли к ним гнев богов в виде главврача или старшей медсестры, которая всех тут знает. Мало ли, она осталась дежурить в эту ночь. Слава тебе сатана, пронесло. — Фух, мы в безопасности, — Осаму выглядел самым невинным мальчиком, улыбаясь и усаживаясь на свою постель. — Как хорошо, что нас не спалили. Эй, Рюноскэ, ты в порядке? — Акутагава на это только медленно обернулся через плечо. — Рюноскэ? Почему ты… так смотришь? — брюнет со сломанной правой рукой медленно встаёт с коляски, и его глаз дёрнулся. — Акутагава, чего ты… Когда Рюноскэ поднял с пола один из костылей Атсуши-куна, Дазай понял, что шутка не удалась. Он сидел на диване в коридоре в полной темноте, потирая ушибленный костылём затылок и наблюдая на часах полдвенадцатого. Акутагава выставил его за дверь палаты, вернее сказать — выгнал, стукнув костылём по боку и по голове, угрожая запихнуть его же куда подальше, если Дазай снова попробует вытворить эти свои фокусы. Незаслуженно! Он не виноват! Он, конечно, умный до пизды, но будущее предугадывать не умеет. Эта медсестра из сестринской была слишком внезапной! И вообще, Осаму хочет обратно в свою палату, а не спать на этих диванах всю ночь. Ууу… Куда пожаловаться на избиение, где снять побои. Дазай вздыхает, растирая синяк на боку и глядя на дверь теперь уже пятой палаты. Хм, кажется, Тюя действительно не показывал носа за всё это время, пока Осаму тут развлекался. А жаль! Он бы точно всех тут победил. Хе… Получается, он выезжает в уборную всего дважды в день? Пока все на терапии и пока все спят. А выходные?.. Терпит, что ли? Скорее, он успевает проскользнуть мимо столовой, пока все там. Умно. Юный конспиратор. Или мизантроп? Нужно взять парочку уроков у него по скрытности и стелсу. Повысить скилл скрытности, так сказать. Дазай сидит в полной тишине ещё минут двадцать. Рука после вечернего укола ещё не болит и не беспокоит, беспокоит другое — как бы провести эту ночь. Осаму совершенно не хочет спать, Осаму хочет потревожить своего нового друга. Да, между прочим, все те, с кем Дазай знакомится, автоматически становятся ему друзьями. Их даже не спрашивают: друг и всё. Это как проклятие, только Осаму Дазай. Парень смотрит на дверь своей палаты, переводит взгляд на пятую, снова на свою и тихо встаёт, на цыпочках пробираясь к своему временному логовищу. Нужно суметь обойти двух спящих хищников, не разбудить и выкатить коляску, чтобы снова строить из себя инвалида. Мимикрия под окружающую среду, так сказать. Ну или с волками жить — по-волчьи выть. Дазай просто почему-то думает, что факт знакомства с загадочным обитателем палаты номер пять лучше оставить в секрете, иначе парню не дадут покоя. Осаму, конечно, безрассудная скотина, но не до конца уж аморальная, чтобы вынуждать не желающего общаться с двуногими человека общаться с двуногими. Это как позволить чужому ребёнку докоснуться до своего домашнего любимца — и ты автоматически становишься предателем, и сердце щемит за животинку. Кто знает, что эти дети вытворят с диковинным экспонатом? Ещё разберут коляску и понесут сдавать на металлолом. Не дело это, не дело. Тихо в госпитале, умолкли последние звуки из соседних палат. Здесь всегда все умолкают ещё до полуночи — в больнице жутко скучно и совершенно нечем заняться, вырубить может и пол-одиннадцатого. Горит свет только в конце коридора, и иронично, что в туалете. Если прислушаться, будут слышны едва уловимые ворочания пациентов в постелях, чей-то шёпот и мерные щелчки стрелок настенных часов. Возможно, в этой молчаливой темноте есть какой-то свой особый шарм, но, если честно, Осаму предпочёл бы полежать со сломанной рукой дома на своей постели, чем в травматологии: как говорится, деньги — ага, да, конечно — не имеют значения, но лучше плакать в салоне мерседеса, чем сидя на велосипеде. Здесь работает абсолютно такое же правило, только делать нечего: времени ещё навалом до выписки, а развлекать себя нужно. Дай сатана, чтобы тапочки заглушили шаги. Дазай открывает дверь настолько бесшумно, насколько это возможно, но план по незаметному проникновению провалился сразу же: на нарушителя спокойствия тут же уставились два блестящих глаза. Осаму, увидев, как на койке возле окна тотчас села чёрная тень, замерев, тоже замер, держась руками за дверь. Чёрт, ему казалось, что Рюноскэ сейчас зарычит и бросится на него, прогоняя с территории. Так, Дазай судорожно вспоминает все свои знания по биологии и зоологии. Щенки, чтобы добиться расположения взрослых собак, обычно пригибаются к земле или вовсе ползут на животах, и эта же тактика работает, если из-под носа представляющих угрозу нужно что-то спиздить. Осаму косится на спящего Накаджиму, почему-то видя его исключительно в виде звонаря: если проснётся и подаст голос, Акутагава точно на него, Дазая, кинется, потому старается быть максимально тихим, втянув голову в плечи и шагая без единого звука. Он встаёт у противоположной койки возле окна, единственной свободной в четырёхместной палате, не сводит глаз со взгляда Рюноскэ и, выждав пару секунд, медленно тянется здоровой рукой к ручке стоящей подле окна коляски — Акутагава никуда её не дел, только отопнул от греха подальше. «Спокойно, спокойно, я только заберу это», — Дазай думает про себя и ничего вслух не говорит. Если показать страх, хищник бросится, а Осаму лишний шум не нужен. В темноте и лунном свете из окна ему даже кажется, что Акутагава вздыбился и оскалился, опираясь рукой на койку — вот-вот встанет в стойку и бросится с разинутой пастью жертве на шею. Дазай почти не дышит. Он отступает на шаг назад, утягивая коляску за собой. Скри-ип колеса. Парень втянул голову в плечи снова, не отводя от Рюноскэ глаз, и остановился: ох и заскрипит он сейчас, если потянет за собой, а поднять такую махину одной рукой вряд ли сможет бесшумно. Тянет за собой максимально медленно, чтоб ничего не бренчало, и отступает на шаг всё дальше и дальше, спиной к выходу из палаты. Поворачиваться спиной нельзя — враги этого не любят. Акутагава внимательно следит за каждым шагом, готовый если не сорваться с места, то точно чем-нибудь швырнуть Дазаю в голову и вырубить его, а то бесит. Вообще мрачная фигура Рюноскэ, молча сидящая на койке в лунном свете и почти не моргающая, очень жуткая, вот Дазай и старается не делать лишних движений. Давай же, ну, лопатки уже касаются двери! Юноша до последнего не отводит взгляда от Рюноскэ, пока окончательно не закрывает дверь, выходя в коридор — только тогда он расслабленно выдохнул и был готов перекреститься. Он избежал участи быть избитым костылём во второй раз, и это бесконечно радует. Ха-ха, Акутагава, считай, что ты не спас Тюю от грозящей ему опасности. Дазай постоял с минуту в коридоре, вслушиваясь в посторонние звуки, подошёл к пятой палате и прислонился ухом к двери, стараясь уловить хоть один звук. И… Ничего. Вообще. Словно в палате никого и нет. Ну уж!.. «Я над всем, что сделано, ставлю nihil, ты просто так от меня не укатишься, — Дазай хмыкнул, отошёл к двери своей палаты, кое-как приподнял коляску здоровой рукой за промежуток между спинкой и сиденьем и с кряхтением оттащил к пятой палате, тихонько поставив на колёса, подвигав и усевшись в неё поудобнее, поёрзав задницей. — Придёшь в четыре, сказал ты, — Осаму шёпотом недовольно ворчит. — Восемь, девять, десять, полдвенадцатого, чёрт тебя дери». Дазай тихо прокашлялся в кулак, прочистил горло и негромко, трижды, постучал костяшкой пальца по двери. В ответ, как и предполагалось, тишина. Дазай подождал с минуту, послушал окружающие звуки, хмыкнул и постучал снова, поскрёб по двери ногтями, как кот. Может, Тюя подумал, что ему показалось? Осаму разубедит его в этом. Он настукивает пальцем какую-то знакомую себе мелодию, периодически замолкая и прислушиваясь к звукам за дверью. В какой-то момент ему показалось, что в палате что-то скрипнуло. Неужели Тюя отреагировал? Осаму сложил руку на подлокотник и попытался заглянуть в замочную скважину, но… нет, темным-темно. Ключ, скорее всего, вставлен в замок. Чёрт. Дазай фыркнул и надрывным полушёпотом заговорил, чтобы обитатель пятой палаты его услышал: — Тюя, не будь таким затворником, открой. В ответ — тишина. Но будто бы что-то тихо щёлкнуло или звякнуло, как если бы очень аккуратно взялись за ключ или дверную ручку. — Тюя, если ты не откроешь, меня сожрут врачи-полуночники. Ты знаешь, какие они страшные? Я тут один, я боюсь. Дазаю было даже смешно услышать нечто похожее на недовольное ворчание за дверью, когда ключ в двери повернулся и ручка дёрнулась вниз. В тёмном проходе, еле-еле освещаемом луной из окна, показался никак не изменившийся силуэт рыжего колясочника, хмурого и несколько встрёпанного. Он оглядел вторженца с ног до головы и раздражённо выдохнул. Нет, не раздражённо — измученно. — Ты всё-таки не отцепишься от меня, — Тюя потёр пальцами переносицу и раскрыл дверь пошире. — Не-а, — Дазай отрицательно качнул головой, лучезарно улыбаясь. — Можно мне заехать внутрь? — Ггх… Нет, — Тюя фыркнул и наморщил нос, обернувшись через плечо и что-то высматривая то ли на койке, то ли на тумбочке возле неё. — Ладно. Подожди, раз ты здесь. И дверь захлопнулась. Осаму пожал плечами и тут же прильнул ухом к двери, вслушиваясь: и действительно, слышен едва уловимый скрип колёс. Тюя, кажется, куда-то отъехал (благо что не в мир иной), что-то взял с тумбочки и развернулся. Дазай не может расслышать, что там происходит дальше, как вдруг дверь внезапно распахнулась снова. Тюя смотрит очень скептически и прищурившись, держа что-то небольшое в руке и пряча вскоре это в карман. — Раз ты решил составить мне компанию, поехали со мной, — юноша неторопливо крутит колёса вперёд, краем глаза следя за тем, чтобы… как его там… Осаму — точно — не отставал. — Всё равно я не избавлюсь от тебя. Только ни звука. — Куда ты собрался? — Дазай честно старается успеть, но крутить колесо тяжёлой коляски одной рукой не так-то просто. — Эй! Тюя едет в совершенно противоположную сторону от туалета, к выходу из стационара. Вообще по правилам стационар нельзя покидать, пока ты находишься в списках лечащихся стационарно, выходить можно только на процедуры вроде физиотерапии и ещё чего-нибудь, если назначают, та же ФГДС на четвёртом этаже или какое-нибудь УЗИ. (Признать честно, с УЗИ у Осаму ассоциируется в первую очередь оружие, а уж потом медицинская процедура.) Для Тюи же, кажется, закон неписан: он совершенно спокойно доезжает до тяжёлой двери и налегает на неё плечом, еле-еле отворяя и продолжая придерживать её рукой, стараясь выехать в общий коридор. Осаму подавился своим «Куда ты-», решив помочь подержать дверь, только вот, как оказалось, держать дверь за ручку, когда ты на колёсах и не пользуешься ногами, весьма проблематично. Рыжий, казалось, был не очень доволен мёртвым грузом в своей компании, ведь теперь не только за собой следить нужно, но ещё и за этим довеском, но вроде как Осаму не сделал ничего из того, за что можно было толкнуть его за дверь обратно — не зажался между дверьми, ничего не уронил, не упал с коляски, громко не возмущался. Ладно, так уж и быть. Тюя осмотрелся по сторонам в тёмном коридоре — чужая территория, как-никак, — убедился, что никого из дежурных врачей на горизонте не намечается, прислушался к звукам и потихоньку поехал в сторону. Дазаю только и остаётся следовать за парнем, оставив все вопросы на потом. Юноша, оказывается, прошарен в плане госпиталя и паутинах коридоров: он доехал до окон у стены и свернул в небольшой закуток — здесь от общего коридора всего шага три, стоит светло-салатовый диван, пальма в массивном оранжевом горшке и дверь в кабинет лаборатории с анализами. Удобненько, однако. И с коридора не видно, и не так уж далеко, и вдали от всех. Тюя отъехал к дивану в упор, встал коляской боком, приподнялся, опираясь ладонями на подлокотники, аккуратно пересел с коляски на диван и перевесился через кожаную диванную подушку, доставая что-то из-за спинки — обыкновенная палка. Почти такая же, которой Дазай придерживал Тюю этим днём, пока тот старался от него уехать. Рыжий с деловитостью офисного работника протянул палку ручкой вверх, зацепил ею ручку окна и легко приоткрыл его на проветривание, ставя палку возле дивана. Поправил свои ноги, аккуратно приподняв их под коленями. Из кармана шорт достана самая обычная пачка сигарет с изображением верблюда на ней, из-под небольшого камня в горшке с пальмой внезапно выужена зажигалка. Тюя закуривает, выдыхая сигаретный дым серой струйкой в потолок и наблюдая, как сквозняк затягивает дым в окно. — Расскажешь кому-нибудь — сверну шею, — Тюя говорит это тихо, с хрипотцой. Приподнимает одну из ног и закидывает её на другую, мол, сидит нога на ногу. Осаму наблюдал за всем этим молча, склонив голову к плечу. Неплохо парень устроился. Всего, казалось бы, неделю тут, а уже такое царское место для курения нашёл. Молодец пацан, конечно, не прогнулся под систему и не ныкается по туалетам от медсестёр, нет, пацан зашёл дальше и поступил по-мужски, найдя укромный уголок и беспалевно куря в окно, чтоб не сработала пожарная сигнализация. — Моё уважение за смекалку, — Дазай усмехнулся, говоря тихо и решая не вставать с коляски: мало ли, спалится ещё со своими рабочими ногами, что притворяется. — И давно ты куришь? — Неделю. Подождите-ка. — А сколько ты тут уже находишься?.. — В стационаре — неделю, — Тюя затягивается снова и прикрывает глаза, скрестив руки на груди. — А ты был здесь до этого не в стационаре? — Две недели в реанимации. — Ого… — Дазай тихо кашлянул. — А… Как так получилось? — Тебе действительно это интересно? — Тюя иронично вскинул бровь, смотря в карие глаза. — Там ничего интересного. — Ну, знаешь, в реанимацию с соплями или переломом пальца не попадают. Перед этим обязательно должна случиться какая-то охренительная история. Дазай внимательно смотрит на Тюю, тот смотрит на свою сигарету, потом в окно. Взял свою пачку, протянув Осаму, мол, будешь-нет, но Дазай отказался — юноша, конечно, знает, как быстро и верно причинить вред своему здоровью, но курить ему не нравится. Пробовал лет в шестнадцать с одноклассниками за школой. Не понравилось. Его дядя, у которого парень живёт практически с детства и с которым отношения, как с отцом, всегда говорил, что пускай лучше Дазай напьётся вусмерть дома и прочувствует всю прелесть похмелья, тошноты, колокольни в голове на утро и всего такого, чем где-то в подворотне вечером, но Осаму как-то просто не пристрастился. А вот Тюя, если верить ему, как-то слишком быстро полюбил курение. Рыжий долго смотрит в окно, подперев подбородок ладонью, и ничего не отвечает. Дазай понимает, что эта история напрямую связана с его нерабочими ногами, и в любой другой момент всё-таки застыдился бы собственного вопроса, но тут он сидит в такой же коляске и мимикрирует под инвалида, так что ему простительно. Наверное. — Почему ты не ходишь? — Тюя обращает на парня взгляд своих тусклых синих глаз, игнорируя вопрос о реанимации. Блять. Осаму понимает, что если начнёт выдумывать, то тут же спалится. Он не шарит, почему ноги могут не ходить. Нет, вернее, шарит, но по точному диагнозу вряд ли сморозит правдоподобно звучащую херню. Хорошо, что жизнь научила его словесно выкручиваться из любого дерьма. — Я первый спросил у тебя, а ты не ответил, — Осаму почёсывает плечо и не сводит взгляда с Тюи. Тот только цыкнул. Чёрт, как же чешется под гипсом… — Моя собака выбежала на дорогу. Меня сбила машина, когда побежал за псом. Тюя говорит это тихо и абсолютно безразлично. Признать честно, Осаму подозревал нечто подобное, но убеждаться в этом неприятно. Та самая ситуация, когда и расспросить поподробнее хочется, и понимаешь, что спрашивать об этом прям такое себе. Рыжий в это время, смотря в окно и зажав сигарету между пальцами, закатал одну штанину своих шорт до колен — взору предстают обширные свежие шрамы и виднеющиеся ближе к бёдрам бинты. Тюя даже футболку приподнял — его живот также перемотан бинтами. Мда… Тут даже не шуткануть никак. Осаму молчит. — Атрофия медиальных мышц обоих бёдер, — Тюя опускает футболку и возвращает шорты в прежнее положение, закуривая. — И… Это всё? — В каком смысле? — Ну… Временно? Или теперь вообще не сможешь встать? — Вообще, скорее всего, — Тюя трёт ладонью щёку и откидывает голову на спинку дивана, пялясь в потолок. — Я слышал, что врачи очень сильно сомневаются. Так какой у тебя диагноз? Парня жалко. Глаза у него совсем потухшие, хотя и говорит всё это без дрожи в голосе или чего-то такого, просто тихо и хрипло, вполне серьёзно. Мм… Наверное, если на протяжении двух недель не говорят никаких утешительных прогнозов, то всё-таки есть причина задуматься. Бедный. Осаму нужно время, чтоб обдумать, но времени, к сожалению, нет. Говорить необходимо как на духу, будто вовсе не врёшь, ещё и подстраиваться под то, что рассказывал ранее. — Не поверишь, но у меня то же самое, — Дазай понимает, что пиздеть сейчас придётся так, как не пиздел никогда. Он директору в прошлом году так не врал насчёт разбитого окна и вымытой влажными салфетками доски — доску пришлось менять, потому что мел по ней не писал, — как придётся врать Тюе. Человеку, которого он знает меньше одного дня. — Вернее, почти то же самое, я уже не помню точный диагноз, но там стопроцентно что-то связано с атрофией мышц. Упал с третьего этажа. Спину вроде спасли, а вот ноги как отрезало. — Мм… — Тюя, кажется, поверил. Он снова смотрит на Дазая, на его ноги. — И как давно ты ездишь на своём… э… сверхскоростном болиде? — сдавленно усмехается. Вау. Осаму не ожидал, что Рыжий попытается осторожно пошутить. Неужели это новый уровень общения? — Да я уже полгода как, — Дазай лгать мастак, ему только волю дай — напридумывает сюжетов с драконами и их повелителями, со сражениями эльфов с большими плюшевыми бобрами с глазами-пуговицами так, что все поверят и сомневаться не посмеют. — Я же здесь не из-за этого, а из-за моей бриллиантовой руки, так сказать, — вместе с этими словами парень легко пощёлкал пальцем по гипсу. — Полгода? — Тюя приподнял бровь снова, докуривая и туша сигарету о землю в горшке пальмы. Бычок прячет в той же земле. — Почему ты тогда на больничной коляске? То есть не на своей. — Так меня со сломанной рукой прямиком из школы сюда и доставили, — Дазай пожал плечами. — Придёт время выписываться — дядя меня в машину на этой свезёт и посадит, в свою уже дома вернусь. Зачем таскать её туда-сюда? — Логично, — Тюя вздохнул. Почесал щёку пальцем, смотря на пачку сигарет. Думает наверняка, закурить ещё или хватит. — А ты, ну… Ты как бы… — Я что? — Осаму откинулся спиной на спинке коляски. — Долго ли я приходил в себя, после того как сел в коляску? — Рыжий кивнул, ненадолго посмотрев в глаза. Сигарету следующую пока не достаёт. — Ну, знаешь… Безусловно, было тяжело смириться с тем, что я больше не могу ходить. У меня два месяца после того случая вообще из памяти выпали. Дядя говорил, что я был в страшной депрессии. А потом… А потом как-то отпустило, — Тюя на этом моменте поднял глаза на Дазая снова, уже не сводя с парня взгляда. — Обучение я хоть и продолжал дома, но мои друзья не отвернулись от меня. Да, это те, с которыми я лежу в палате. Да и, в принципе, мои одноклассники тоже не перестали общаться со мной. В конце концов, если сильно захотеть, можно отыскать в коляске много плюсов! Как минимум то, что ты накачаешь руки и никогда не устанешь передвигаться на ногах. О, ну и бесконечные шутки от меня на тему этого. Вроде… мм… Когда тебя спрашивают о чём-то, а ты говоришь, что ты в этой теме ни в зуб ногой. О, о, или когда тебя просят поторопиться, а ты отвечаешь, мол, одна нога здесь, другая там. Ха!.. Знаешь, когда не воспринимаешь это слишком близко к сердцу, жить становится легче. Дазай в эти секунды сам поверил в то, что так искренне только что наврал. Ему за это либо воздастся шикарными пиздюлями в аду, либо его наградят званием какого-нибудь апостола в раю. Прижизненно. Чёрт возьми, теперь нужно притворяться неходячим вплоть до выписки, а при врачах это немного проблематично… Ладно, он сам решился на это, выкрутится. — Легче? — Тюя склонил голову к плечу. — Но ведь… Разве шутками и таким отношением к себе ты сам себя не утешаешь? У тебя нет этого чувства, что… не знаю, с тобой общаются из жалости? — Нет? — Дазай передёрнул плечами. — Я понимаю, что ты гораздо меньше меня сидишь в инвалидном кресле, но, поверь мне, со временем эта тяжесть проходит. Ты учишься жить в таком виде, в каком ты теперь есть, и привыкаешь. Смиряешься, так сказать. Всё просто. — По-моему, проще вскрыть вены, чем смириться жить в неполноценном теле, — Тюя вдохнул носом и потёр ладонью глаз. Они молчат какое-то время, как вдруг чуткое ухо Дазая ловит звук шагов. Твою мать, в конце коридора дежурный врач. Рыжий приподнялся на руках, прислушиваясь, и приложил палец к губам, смотря на Осаму: «Замолчи». Шаги размеренные, они приближаются из дальнего конца этажа, слышно даже посвистывание. Только не обход, только не обход… Когда звук совсем близко, Дазай, сидя к коридору спиной, боится шевельнуться, Тюя же прикрыл руками рот. Не дай бог смотритель завернёт в этот несчастный угол — им пизда. Конец посиделкам в гордом одиночестве. Ни покурить больше в нормальной обстановке, ни выехать из стационара поздно ночью. Парни даже не дышат, лишь бы их не спалили, а шаги всё приближаются. Врач что-то даже тихо напевает себе под нос. Остановился, потоптался на месте и развернулся в обратную сторону. Когда стало понятно, что шаги удаляются, Дазай облегчённо выдохнул, Тюя схватился за футболку на груди и перевёл дыхание. Тьфу. Пронесло. — Я думаю… нам пора валить отсюда, — Осаму пытается выцепенеть из своего оцепеневшего состояния, отклоняя голову назад и заглядывая за угол стены, чтобы убедиться, что на горизонте точно никого нет. — Пора катиться отсюда к чертям собачьим, — Тюя сказал это удивительно хрипло, пряча зажигалку обратно под камень в земле горшка пальмы и пихая пачку сигарет в карман. Дазай улавливает на его лице странную эмоцию, когда юноша попробовал скаламбурить. Или это случайно вышло? Тюя перевешивается через подлокотник дивана, хватая палку и вытягивая её к окну, быстро умудряясь закрыть его и даже ручку повернуть, а затем также незаметно убрать палку на её законное место — за диван. Легко и бесшумно он теперь пододвигает коляску ближе, приподнимается на руках и осторожно переползает на сиденье, устроившись поудобнее. Дазай только рукой здоровой тянется вверх, разминая спину и затёкшие плечи. — И всё-таки, — Тюя говорит шёпотом, осторожно выезжая из закутка и медленно двигаясь в сторону стационара. Дазай проезжает спинкой коляски назад и уже в коридоре нормально разворачивается. — Зачем ты увязался за мной? Тебе совсем скучно? Ты же хвастаешься, что сдружился со всеми, кто тут есть. — С ними весело, ага, — Осаму отвечает вполголоса, давя ладонью на колесо и следуя за Тюей ну совсем кое-как. Усталость за весь день давала о себе знать. — А с тобой интересно. — Чем я тебе интересен? — Тюя обернулся через плечо. В коридоре тихо и пусто, пахнет спиртом и кварцевыми лампами, в его конце потрескивают слабо светящиеся холодным белым плафоны люстр. — Ну… Согласись, не каждый день встречаешь кого-то, кто, обладая такой внешностью, старательно прячется от людей. — …Какой внешностью? Осаму смотрит Тюе в глаза. Парень только неодобрительно поморщился и изогнул бровь, не понимая, к чему его новоиспечённый знакомый только что ляпнул такую херню. Это был… комплимент? От парня? Что? — Я имел в виду, что внешность у тебя вполне себе располагающая и приятная, без каких-либо изъянов, всё такое. То есть люди априори не отвернутся от тебя. А ты прячешься по углам и не идёшь на контакт. — То есть нерабочие ноги и коляска тебе вообще в глаза не бросаются? — Какие нерабочие ноги? Какая коляска? Тюя посмотрел в сторону, затем на Дазая, затем снова в сторону, вздохнул, покачал головой и продолжил ехать до стационара, так ничего и не ответив. Видимо, юмор Осаму встречен им новыми воротами для барана. Слишком внезапный. Вроде и нормальный, даже подбадривающий, а вроде и… резковат чутка. Чёрен. Безжалостен. Реален. Или это вообще не юмор. Почему этот колясочник вообще пытается приободрить? Протягивает спасительную руку, которую Тюя кусал и не раз за этот день знакомства, и продолжает к тому же делать вид, что всё в порядке. Осаму странный. «Или это я странный?» — мысль проскользнула в голове достаточно быстро и не оставила следа в памяти. Мышление ещё не готово перестроиться. Нет, нет, нет. Тюя останавливается перед самой дверью, глядя на неё снизу вверх, вздыхая и налегая со всей силы, пытаясь открыть и не откатиться назад. Дазай не знает, чем помочь — своя рука болит, да и не втиснется он между Тюей и дверью, неудобно будет, — поэтому подъезжает сзади и упирается коленями в спинку коляски Рыжего, давя на колесо и толкая вперёд. Общими усилиями дверь всё же открылась — сначала проехал Тюя, придерживая дверь, чтобы она же не ёбнула по Дазаю и не убила его нахрен, ну или хотя бы не отправила катиться назад в коридор, ударив его по лбу. Осаму, если честно, такой смешной в этой коляске, пытающийся управиться с нею без левой руки — он своею правой катит колесо, как какой-то бесполезной культяпкой. Наверное, обеими руками кататься он спец, а вот с одной проблематично. Интересно, как он умудрился сломать руку? — Осаму, эй, — Тюя позвал полушёпотом, обращая на себя внимание. — Как у тебя так с рукой-то вышло? — А, ну… — Дазай судорожно прикидывает в голове ту ситуацию, в которой неходящий может упасть и сломать руку. Колясочники вряд ли могут делать сальто, зато вот другие… — Это такая нелепая ситуация, не представляешь. Я лежу в палате с двумя своими друзьями, и, в общем, тот, который со сломанной ногой, на уроке физкультуры неделю назад пытался сделать сальто, спрыгнув со стопки матов, но подстраховать мы его немного не смогли, — Осаму усмехнулся, пытаясь показать, что он вообще ни капли и нигде не пиздит, а правду говорит. По сути, он ведь лишь чуть-чуть приукрасил действительность, верно? — Упали, как домино. Один на второго, второй на меня, я с коляски прямиком целоваться с полом. Так тяжело быть акробатом, ты просто не представляешь!.. «Я очень надеюсь, что Атсуши-кун не против побыть главным героем моей чудесной истории». — Ха… И впрямь, — Тюя усмехнулся уголком губ, прикрыв глаза и подкатившись к двери своей палаты. Дазай остановился рядом. — Развлекаетесь вовсю, я погляжу. — Не, не вовсю. Развлечёмся на полную, когда ты к нам присоединишься. Рыжий нахмурился. Прищурился, смотря Осаму в глаза. Они сидят в полной тишине тёмного коридора, слышны лишь ворочания спящих в постелях палат. Уже около половины первого ночи. Из сестринской тоже не слышно звуков. Дазай прекрасно осознаёт, что Тюя мало ему доверяет и вообще считает странным. Глупо пытаться догадаться, что происходит в голове у мало знакомого человека, пускай Осаму уже и записал Тюю в свои друзья. Мысленно, но всё же записал. Это дело больше не благородства и человеческих порывов, это дело принципа: если Дазай поставил перед собой цель наладить контакт с Рыжим и показать ему, что он может не бояться выходить в люди, он обязательно добьётся этой цели любыми способами, даже если придётся ежечасно выводить Тюю из себя, и всё это ради самоудовлетворения. В голове приятно проставится галочка напротив пункта в списке бесполезного, но выполненного. По взгляду Рыжего можно понять, что он не знает, что ему делать — послать Осаму куда подальше на три хороших точных буквы или воспротивиться этому порыву и согласиться с тем единственным, кто его выследил, кто к нему доброжелателен и кто практически такой же, как и он. Здесь темно, свет сюда достигает тусклый, жёлтый, фонарный, из окна в конце длинного коридора, но даже в этом маленьком проблеске Осаму хорошо различает, как сверкают синие глаза Тюи.

«Слушай, ты… нет, не так, — Накахара не знает, что и сказать. С чего начать? — Я всё понимаю, но… нет, так тоже не то… Хм, а не пойти бы тебе?.. Боже, прекрати так пристально смотреть на меня своими блестящими глазами… щенка напоминаешь, — Тюя приподнял бровь, глядя прямо в лицо Дазаю, и прикрыл глаза, нахмурившись. — Так, ну, в принципе, если я скажу ему, что я не нуждаюсь в его обществе и поддержке, то… тоже не то. Ну… может быть, не всё так уж и плохо? Блять, Тюя, ты безнадёжен, без-на-дё-жен, ты слышишь меня? Лучше бы тебе по голове прилетело, чем по ногам, честное слово! …Какой же Дазай чёртов, мать его, щенок перед дверью, так и хочется вломить, а потом пожалеть об этом… или нет».

— Ну? — Осаму коснулся своим колесом колеса чужой коляски и подъехал вплотную, случайно стукнувшись коленом о колено Тюи. — Я же вижу, что ты очень хочешь что-то сказать мне. Что-то наверняка хорошее, — парень лыбится, упираясь локтем в подлокотник и подпирая ладонью щёку. Лицо у него хитрое, как у лиса. — Да уж… хорошее, — Рыжий хмыкнул, поцарапав ногтем подлокотник своей коляски в раздумьях. — Я не понимаю одного. Почему ты так стараешься сблизиться со мной? Что со мной не так? — С тобой? — Дазай склонил голову к плечу. — Я думал, ты спросишь, что не так со мной, но ладно. С тобой всё в порядке, и именно поэтому я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы ты не сычевал в своей конуре-палате и не контактировал с нами. Мы же не дикие звери, в конце концов. С нами и поговорить можно, представляешь? — Язва. — Что? — Ты не дикий зверь, ты язва, — Тюя приложил ладонь к шее, разминая её и повертев головой из стороны в сторону. — Приставучая и разговорчивая язва. — Но тем не менее ты не прогоняешь меня к чёртовой матери и даже выехал со мной покурить, так что не такая уж я и язва, Тюя-кун. — Ладно, твоя взяла, — Рыжий горестно вздохнул и свесил руки с подлокотников, откинув голову на спинку коляски и смотря в потолок где-то с минуту, бездвижно и безмолвно. Осаму ничего не остаётся делать, кроме как разглядывать юношу, и вроде ничего не изменилось — всё та же белая футболка и всё те же чёрные шорты на худых ногах с острыми коленями, — а вроде и невольно подмечаешь детали: острые ключицы под воротом футболки с маленькой точкой родинки под правой и маленькая вышитая чёрная ласточка на ткани одежды прямо на груди. Странно, что ласточка, а не лисья морда или хотя бы не рыжая хаски. Но вдруг Тюя подал голос, подняв голову: — Если завтрашней ночью примерно в это же время, что и сегодня, я снова вылезу из своей, как ты выразился, конуры-палаты, чтобы покурить, это сойдёт за ответный контакт? За внедрение в общество или что тебе там от меня так нужно. — Очень даже сойдёт, — Осаму улыбается и выглядит жутко довольным. — Я возьму с собой что-нибудь вкусного. — Э… если хочешь, то окей, — Тюя пожал плечами, пытаясь натужно улыбнуться уголком губ, мол, хорошо, ты расположил меня к себе. — Тогда до завтра? Я уже хочу спать. — До завтра, Тю-юя-кун, — Дазай до последнего наблюдает, чуть отъехав, как Рыжий заезжает в свою палату и тихим щелчком ключа в замке закрывается в своём логове. Тихо скрипят за дверью колёса, тихо слышно, как парень перебирается на койку. Вот же затворник. У Осаму хорошее настроение теперь, и спать ему совсем не хочется. Тюя такой… Забавный пацан. Такой прям утютю, блять. Потискай за щёчки и получи в ебальник в подарок совершенно бесплатно. Парень счастливо вздыхает, предвкушая отсутствие скуки следующей ночью, сидит в коляске ещё какое-то время с вытянутыми ногами и отталкивается наконец одной ногой от пола, вернувшись к двери своей палаты, открывая и тихо закатываясь внутрь спинкой вперёд, смотря куда-то в потолок. Луна светит ярко, в больнице тихо. Дазаю лень вставать и закрывать за собой дверь рукой, поэтому он вытягивает ногу и цепляет пяткой ручку двери, потянув на себя и постаравшись прикрыть без всякого шума. Красота. Но вдруг коляска во что-то упёрлась. Осаму без задней мысли обернулся посмотреть, на что напоролся, как вдруг увидел, как коляска встала из-за стоящего позади спинки Рюноскэ. Что-то подсказало посмотреть на Атсуши-куна, и, как выяснилось, на Дазая с постели Накаджимы смотрели два ярких желтоватых глаза. Кажется, его сопалатовцы немного не спали. Дазай смотрит в глаза Акутагавы и медленно поднимается с коляски, но вдруг рука Рюноскэ резко опускается Осаму на плечо, намекая, что лучше бы тот сидел на месте. Холодное дыхание смерти раздаётся над ухом и леденит не только кожу, но и душу: — Чем ты, мать твою, занимался в ночи, Дазай? Парень нервно сглотнул и аккуратно убрал холодную левую руку Рюноскэ со своего плеча, чтобы не дай бог ему когтями всю руку с основания не выдрали и косой голову не снесли. Встаёт, отряхнувшись, но коляску в сторону не отодвигает — пусть хотя бы она преграждает Акутагаве путь до несчастной шеи полуночника. — С кем ты разговаривал? — Атсуши медленно спустил с постели свои ноги, держа между них костыль и опираясь на него же руками. — Ага, всё вам расскажи, — Дазай говорит вполголоса, чтобы на шум в палате не сбежались другие. — Может, ещё и показать что-нибудь? — Я могу тебе сейчас кое-что показать, — Рюноскэ гневается, сжав руку на спинке коляски, и обходит её, Дазай же идёт в обратную сторону, ничуть не уменьшая расстояние между ним и потенциальным врагом. — Так показать, что останешься в этой чёртовой больнице со второй сломанной рукой! — Ну что ты, не стоит, я верю тебе на слово, милый друг, — парни медленно, но верно кружат вокруг коляски, как стервятники над трупом — трупом здравого смысла происходящего. Осаму кажется, что, когда придётся отойти к постели Атсуши, ему преградят путь костылём и отомстят за всё хорошее. — Я думаю, мы все остались при своём и выслушали точки зрения друг друга, можно на этом и прекратить. — Не можно! — Акутагава тихо шипит, и вдруг колени Дазая упираются… в преграждающий путь костыль. Вот чёрт, Атсуши-кун, ты же коричная булка с сахарной пудрой, почему ты такой предатель? Осаму не сдаётся, он быстро перешагивает барьер, спасаясь бегством. — Парни, ну вы чего? — Дазай неловко смеётся, понимая, что его спокойно могут выставить спать в коридор, но ему не особо хочется ночевать на кожаном диване. — Я же ничего ещё не сделал! — Вот именно, что сделал! — в какой-то момент Осаму снова оказывается за спинкой коляски и хватается рукой за одну из ручек, отшагивая назад и превращая коляску в чёртов щит. Отпугиватель Рюноскэ на колёсиках. На колёсищах. Этими колёсами убивать можно. — Что ты вцепился в эту коляску? — Где ты был всё это время? — Атсуши-кун встал с кровати, опираясь на костыль и пришагнув ближе, не отводя от сопалатовца прищуренных глаз. — Парни, спокойно, я просто говорил по телефону, вот и всё. — Твой телефон на твоей постели, — в этот момент как будто назло на телефон пришло то ли сообщение, то ли оповещение о низком заряде — экран засветился, ещё больше подтверждая опровергающие аргументы Дазая слова. Вот ведь… яблочный предатель. Не прокатила отмазка. Рюноскэ сжал здоровую руку в кулак, подходя ближе, но не трогая коляску, будто она обожжёт. — Тебе гораздо проще будет сознаться в том, чем ты занимаешься, чем пытаться отговориться. — Ла-адно, — Дазай вздохнул, почёсывая затылок. — Я просто… — Атсуши и Рюноскэ смотрят скептически и очень внимательно, стоя буквально в шаге от полуночника и его инвалидной коляски. — Я сидел в первой палате и играл в карты. — Дазай, — Акутагава ещё больше нахмурился, и это смотрится особенно забавно, учитывая, какие мелкие и тонкие у него брови. Почти невидные. — Первая палата молчала как рыбы в аквариуме. — Вторая и третья тоже, — Атсуши опирается на костыль одной рукой, вторую запустив в карман своих штанов. — Я выходил в коридор и ничего не слышал, поверь. Тебя там не было. — Почему от тебя пахнет сигаретами? Ты же не куришь, — Акутагава резко наступил на сиденье коляски и рывком отопнул её в сторону — она громко стукнулась о пустую, четвёртую, койку. Дазай оставлен без какой-либо защиты вообще, потому приходится поднять руки в сдающемся жесте, чтоб хоть как-то избежать наказания. — В туалете не бывает так накурено, чтобы от тебя потом пахло дымом. — Зачем тебе эта несчастная коляска? — Атсуши подошёл ещё ближе, вернее — приковылял, но даже этот мальчик со сломанной ногой может выбить костылём всю дурь из чьей-нибудь головы. Не до смерти, и это самое страшное, потому что статью об избиении до полусмерти в жизни не присудят человеку со сломанной конечностью и костылями под обеими подмышками. — Я даже представить не могу, чем можно заниматься, сидя в коляске, разговаривая с кем-то в полной темноте, и при этом пропахнуть сигаретами. Дазай нервно сглатывает ещё раз, смотря на окруживших его парней сверху вниз. Атсуши и Рюноскэ стоят по обе стороны от него, готовые, кажется, принять на себя роль НКВД и выбить всю правду любыми дикими способами, а затем обвинить врагом народа и расстрелять на месте. Один может треснуть по голове загипсованной рукой, другой собьёт с ног костылём… Ох и не завидна участь Дазая. Ему самому себе прям вообще сейчас завидно. Рассказать о дружбе с обитателем пятой палаты или сохранить в секрете, но быть выставленным за дверь и спать в коридоре? — Знаете, я- Стук. Тишину прервал тихий, робкий стук в дверь, а затем и скрип дверной ручки. Кажется, Осаму не был единственным, кто услышал знакомым голосом вкрадчивое и спрашивающее «Всё в порядке?», перед тем как дверь несильно приоткрылась. Но ведь Тюя был в своей пала- к-какого чёрта?! Твою мать! Дазай соображает моментально. Пользуясь секундой замешательства и темнотой, он резко хватается за здоровую руку Рюноскэ и падает, вынуждая Атсуши подхватить его с другой стороны. Заглянувшему предстала картина упавшего с коляски Неходячего, которого столь заботливо поднимают с пола его верные товарищи, несмотря на свои сломанные конечности. Однорукий ничего не говорит, видя перед своими глазами ранее незнакомого Рыжего, услышавшего шум и, наверное, всё-таки заволновавшегося насчёт этого; Одноногий же разделяет удивление Однорукого. Неходячий повис на их руках, протянув ноги, будто не умеет ими пользоваться. — О, Тюя! — «Неходячий» хрипло усмехается, подняв голову и встретившись со взглядом голубых глаз. — Я просто упал, всё хорошо, меня сейчас поднимут. Поднимут, — он смотрит в серые глаза Однорукого, делая акцент на последнем слове, мол, поднимайте давайте, я тут что, один комедию ломать должен? Однорукий смотрит на «Неходячего» точно так же удивлённо и возмущённо одновременно, как и Одноногий, «Неходячий» же совершенно не чувствует своей вины и ответственности за весь этот цирк, устроенный им же для всего одного зрителя. Зрителя, бесконечно верящего в то, что тут происходит. Однорукий и Одноногий переглядываются, понимая, что не могут ни кинуть этого балбеса на пол, ни поставить на ноги. Рыжий смотрит с толикой беспокойства и непонимания. Кажется, они теперь тоже должны подыгрывать.