Legless

летящей походкой к тебе подойти, на танец пригласить, на танцпол пройти…

Пёс лежал на постели, свесив передние лапы и наблюдая одним глазом, как мимо него туда-сюда уже на протяжении часа на стуле разъезжает хозяин. Мрачный, хмурый, положил книгу на живот обложкой вверх и отталкивается правой ногой то от одной стены, то от противоположной, и думает о чём-то. Периодически со стола экраном вверх поднимался телефон, но после третьего взгляда на бесполезную молчащую штуку Тюя только раздражённо вздыхал и снова отталкивался одной ногой от стены. Ни ответа, не привета, сраный опаздывающий ублюдок! Соболь уже предпринимал попытки подойти и положить голову на его колени, но молодой хозяин всячески отодвигал собачью голову — от белой шерсти брюки станут похожи на штаны с начёсом снаружи. Иногда пёс махал хвостом, когда юноша бросал на него хмурый задумчивый взгляд, но ничего не происходило — трость в руки не бралась, стул не менял траектории, — и оставалось только продолжать лежать на постели с грустным взглядом в стену. Хозяин кого-то ждал, и значит, что Соболь ждал этого кого-то тоже, но этот кто-то всё не приходил, а хозяин всё больше мрачнел. Окно распахнуто. Субботний вечер тёплый, светлый, тень от листвы деревьев колышется от ветра — и это хорошо, хотя бы не душно. После поступления субботы редко когда выдавались свободными, обычно целыми днями просто сидишь и утопаешь в домашней работе с утра до ночи, но эту субботу пришлось освободить насильно — важные обстоятельства того требовали. Ничего, покорпеть над работой можно будет и в воскресенье. Жаль только, что кое-кто совсем не ценит свободного времени! Секундная стрелка неумолимо тикает, минутная постепенно двигается к четырём дня, за ней тащится короткая часовая, а следом за стрелками — желание начистить кое-кому лицо. Накахара чисто случайно перевёл взгляд с часов на то, как пёс приподнял голову и настороженно взглянул в сторону входной двери, поставив уши торчком, мгновенно всё понял и резко оттолкнулся ногой от другой стены, хватая по пути стоящую у стола трость и выезжая в коридор спинкой стула вперёд. (На трости правда-правда был набалдашник в виде остроухой собачьей морды ещё с позапрошлого дня рождения, но её по-прежнему обзывали страшненьким ржавым волком.) Стук в дверь не успел раздаться, как замок щёлкнул, а она сама открылась посредством удара набалдашником палки по ручке. Один рыжий, в чёрной рубашке с надписью про отца собак и чёрных брюках, сидел на стуле на колёсиках посреди коридора с осуждающим взглядом, другая рыжая голова с ушами торчком показалась из-за дверного косяка, высунув язык и стуча хвостом по полу. Дазай стоял в дверях, совсем не выглядя виноватым. Он сначала огляделся, посмотрев в глаза обоим рыжим в квартире, и только потом улыбнулся, почесав затылок. Вот сволочь. Хоть в рубашке своей белой с короткими рукавами глаженой, а не как из задницы своего комода. — Единственное, что я хочу услышать от тебя сейчас — то, что тебя сбил автобус, — Тюя злобно шипит, полностью повернувшись к Осаму лицом на стуле и упираясь тростью в пол. — Почему, Тю-юя? — Да потому что это единственная уважительная причина твоего блядского опоздания. Мы договаривались на двадцать три минуты назад! — Какая точность, — Осаму пожал плечами, фыркнув. — Ну прости, возникли небольшие неполадки. Президентская важность, знаешь ли. — Президентская важность — опоздать из-за того, что тебя сбил автобус, а не потому, что ты надел один носок и сидел листал ленту на странице, идиот. Дазай не нашёлся, что ответить. Он поморщился и передразнил, входя в квартиру и не отвечая. — Ладно, хватит ворчать, а то и впрямь опоздаем… Кто хороший мальчик? — Тюя только глаза закатил, когда Осаму продефилировал мимо него к его псу, присев на колено и тиская большую пушистую голову с высунутым языком. Конечно, как не быть счастливым тому, кто каждый раз приносит всякие вредные вкусные штуки, лишь бы пёс отвлёкся на них и не приставал? — Правильно, собольская морда очень хорошая. — Собольская морда скоро в дверной проём не пролезет, если ты продолжишь таскать ему всякую муть из магазина, — Накахара встал со стула, оттолкнув его к стене, и прохромал, опираясь на палку, к входной двери, подтягивая тростью из угла кеды и обуваясь, не склоняясь. Он бы и рад носить туфли или что-то такое, но с такой ногой только мягкую подошву и можно, а туфлю на одну ногу и кроссовку на другую как-то не комильфо. Ничего, ещё успеет. — Дазай, я всё вижу. Хватит давать ему эту дрянь. — Ты не можешь видеть, ты стоишь к нам спиной. — Я хромой, но не глухой. Я слышу, как он чавкает. После упоминания о чавканьи пёс обиженно поднял голову и выронил из пасти кусок мясной палочки, капнув на пол слюной. Осаму тоже поглядел на Тюю и фыркнул, потрепав собаку по пушистой голове и сказав что-то вроде: «Не слушай его, он ничего не понимает». — Мне помнится, ты заявлял мне, что собак терпеть не можешь, кошатник, — Накахара стоит в дверях и осуждающе смотрит на парня, опираясь левой рукой о трость и вскинув одну из бровей вверх. Дазай потискал пса за ушами ещё раз, растрепав пушистые щёки, и наконец встал. — Может, мы пойдём уже? — Да пойдём, пойдём, злюка, — Осаму потянулся руками вверх, снова подходя к двери и склонившись рядом с Тюей, но целуясь только с набалдашником трости, оказавшимся у лица. Накахара смотрит по-прежнему зло. — Ну эй! — Перебьёшься. Выметайся отсюда, — Рыжий проверяет на всякий случай телефон в кармане, забирает ключи с полки у двери и выталкивает Дазая за дверь, переступая через порог следом. На скулёж Соболя в доме сердце Тюи всё-таки ёкает, и он, приоткрыв дверь снова, уже более мягко говорит: — Сидеть. Мы скоро. Пёс грустно смотрит на поводок, висящий на вешалке у двери, но остаётся хозяином в квартире. Эта картина каждый раз провожает Накахару в универ, потому что в любое другое время, будь то поход в местный магазин или мусор вынести, хаски идёт с ним. Он уже привык к этим грустным глазам брошенной на произвол судьбы собаки. — Жестокий ты человек. — А ты верь ему больше. Он уже гулял сегодня. Я виноват, что ли, что он в вольере сидеть не хочет? — Тюя слегка щурится от яркого солнца, поглядев наверх и закрыв дверь на ключ. На улице и впрямь тепло. — На моей постели хоть выть не будет, в отличие от некоторых. — Очень смешно, — Дазай хмыкнул, закинув руки за голову. Накахара наконец-то усмехнулся, шагая рядом и стуча тростью по плитке. Хотелось добавить, что если кто и скулит в кровати, то точно не он, но что-то как-то не вышло. — А что? Я правду говорю. Он потише некоторых будет. — Ой, посмотрите на него, тихий выискался. — Заткнулся, — тычок тростью в бок ощутимый, но не такой уж болезненный. Тут уже усмехнулся Осаму, потирая ушибленное место. — Да ладно тебе, не злись. Где твоё хорошее настроение? Такая погода замечательная, — Дазай раскинул руки в стороны, улыбаясь — рыжие волосы ярко блеснули на солнечном свете. — Когда ещё вырвешься сейчас просто прогуляться? На свидание же идём. — Ага. Только не забывай, что оно не наше. Когда Тюя впервые начал догадываться об этом факте, он не хотел его принимать. За многие лета жизни с матерью бок о бок он привык, что никого рядом, кроме Соболя, нет и быть не может. Юноша не подозревал её в чём-то, он не следил, не злился, он просто случайно отметил про себя, что некий «он» стал всплывать в разговоре с матерью с завидной частотой. Тюя даже не думал ловить её на чём-то, но слишком уж часто она стала улыбаться, глядя в свой телефон, и также часто задерживалась после работы. Такие вещи обычно не случаются просто так… и особенно если они становятся чересчур заметны. Нет, нет, Тюя был даже рад, что его мать перестала хмуриться и приходит с работы не такой понурой и уставшей, просто он был не готов к изменениям в своей жизни. Это ведь напрямую и его коснётся, как-никак. Он уже давно не маленький, чтобы ничего не понимать, но и маленький эгоист в нём отчаянно не желал, чтобы что-то резко менялось. Отвратительно! Его мать заслуживала после всего произошедшего хоть немного радости, но как бы Тюя не старался принять — пока не получалось. И вообще, что за секреты? Как бы не хотелось делиться своими тяжкими мыслями по этому поводу с Дазаем, трещавшему на ухо на тот момент уже с месяц, чего это «Рыжий такой грустный, неужели невкусно было», рассказать всё-таки пришлось, потому что держать в себе Накахара уже не мог (Соболь, конечно, был хорошим слушателем, но собеседник из него выходил неважный). Как выяснилось, это было огромной ошибкой, потому что Дазай, что было неожиданно, даже не высмеял. Сначала он улыбался, а потом, медленно поменявшись в лице и тяжко вздохнув, откинулся на спинку дивана в коридоре, на котором они и сидели, пока Тюя возмущался, и глянул в потолок. Он поделился своей историей. Аналогичной. Что, мол, его дядюшка стал приходить с работы позже, а в свои выходные наоборот — куда-то уходить, когда как раньше сидел дома и отсыпался до полудня. «У тебя ведь мать с моим дядюшкой последнее время общалась по поводу твоих несчастных лап, да? Интересно, с каких пор врачебные консультации переросли в…» — наводящий вопрос Осаму не озадачил и не ввёл в ступор — он ввёл в какой-то экзистенциальный ужас. Этот, блять, кусочек пазла был настолько очевиден, что Тюя даже не допускал мысли о нём. Очевидно и неочевидно одновременно. Слишком просто. «Да не, нет, быть не может, — Накахара тогда с испугом в глазах посмотрел на Дазая, вставая с дивана и судорожно начиная ходить туда-сюда, стуча тростью по полу. Спустя минуту такого агрессивного хромого хождения из стороны в сторону и бурчания чего-то невнятного себе под нос Тюя глянул следящему за ним спокойным взглядом Осаму в глаза с каким-то отчаянием: — Да нет же! Дазай!» — Да что? — Дазай заулыбался, усмехаясь, и зажмурился, выставив ладони вперёд, когда Тюя, подойдя ближе, схватил его рукой за воротник и чуть покачнулся — упёршаяся в грудь забинтованная рука не дала упасть. — Сделай что-нибудь! — Что я сделаю-то? — Осаму только плечами пожал. — Да и не можем мы утверждать, что они всё-таки что-то там мутят. Они же нам не говорили ничего. Накахара, подумав, Дазая всё-таки отпустил, развернувшись к нему спиной. В коридоре универа было тихо — у них окно, — одногруппники свалили в библиотеку или домой, не став дожидаться оставшейся пары, вечерело медленно, было светло. Тюя в задумчивости кусал губы. — Давай я просто спрошу у матери, как зовут того, с кем она пропадает. Не… не встречается, нет, просто пропадает, — на слове «встречается» у Тюи будто язык поворачиваться перестал, но он себя пересилил. — С проигравшего — виски. И матан мне посчитаешь. — А ты уже заранее уверен, что прав? — Естественно. Проблемы у нас обоих в любом случае. — Что за проблемы? На третий голос оба обернулись. Из-за угла, со стороны ступеней лестницы, показался Акутагава, держа в руке большой стакан из старбакса или чего-то такого — там крепкий чёрный кофе сто процентов, потому что Рюноскэ не спит ночами и кофе служит ему поддержкой и опорой не хуже скелета. Видимо, он только что с улицы пришёл, раз тёмные очки свои он спустил на нос, глядя на двоих парней и подходя ближе. Накахара, хмурясь, отворачивается и хватается рукой за голову, Дазай же смеётся. Рюноскэ не ушёл домой, потому что у Атсуши есть пара сейчас и есть пара следующая — всё равно домой ходят по одной дороге, покуда дорога Тюи и Осаму обрывается на остановке. — Да ничего такого, — Осаму закидывает руки за голову, вытягивая ноги, — просто мой дядюшка… Накахара тяжко вздыхает, перебивая: — Просто моя мать… — …с его матерью… — …с его дядей… — …встречаются. Оба закончили синхронно в один голос, посмотрев друг на друга и только потом переведя взгляд на Рюноскэ. Юноша медленно глянул сначала на Дазая, потом — на Рыжего, и его куцые брови медленно поползли наверх, а тянущийся по трубочке кофе резко оборвался. Акутагава почти никогда не показывает никаких эмоций, но сейчас на лице ясно читалось удивление. Правда, после секунды молчания он убрал стакан ото рта и закрыл его ладонью, жмурясь и явно беззвучно смеясь — он никогда в голос не смеётся (он в принципе смеялся редко), но сказанное невозможно было проигнорировать со спокойным лицом. Пока Рюноскэ согнулся, дрожа в плечах от немого смеха, Осаму получает тростью по коленке. — За что? — Дазай айкнул, потирая ушибленное место, и Накахара чуть ли не рычит в ответ: — За то, что сказал! — Но ты ведь тоже говорил! Фраза оборвалась на полуслове, потому что Акутагава захрипел своим низким голосом, оклемавшись и выпрямившись: — Вы серьёзно? — Ну, вообще-то мы пока не уверены, но есть у меня подозрения… — Осаму предусмотрительно убирает ноги на угол дивана, чтоб на него снова не обрушилась мгновенная кара. Накахара только хмурится — его явно эта ситуация тревожит. — Заткнись, — Тюя шикнул, отходя к стене и прижимаясь к ней спиной. — Мы пока не знаем. — Ты-то чего отнекиваешься? Сам же сказал, что уверен в своей правоте и в том, что с меня бутылка. Рыжий не отвечает сразу. Он вздыхает, отвернув голову и приложив ладонь ко лбу: — Я теплю в себе надежду. Дазай не был уверен на все сто, что Накахара окажется прав, но и в своём предположении он сомневался, потому сразу после пар свернул в местный магазин, попадавшийся ему по дороге домой с остановки. Как выяснилось позже, не прогадал, да и всё равно бутылка так или иначе поделилась бы на двоих. У них действительно были огромные проблемы. Осаму пялился тогда в холодильник на кухне дома Тюи, выцепив взглядом бутылку то ли колы, то ли чего-то похожего. Брякнула, закрываясь, дверца, когда Дазай выпрямился, и на этот стук из-за угла высунулась заинтересованная собачья голова, склонившись вбок и свесив уши — конечно, в этой большой белой шумящей штуке в людской конуре всегда лежит что-нибудь вкусное. — Вот, знаешь, обычно подростки стараются скрыть от своих предков, что они с кем-то встречаются и всё такое, — он жмурится, отпивая. — А эти? Взрослые люди, а ведут себя, как дети. Они ведь до сих пор нам так прямо ничего и не сказали. «Не-ет, Дазай, что ты, между нами ничего такого, мы просто», — Осаму ломает голос, передразнивая, видимо, то, что говорил ему дядюшка. — Просто они. Ага. — Ты о чём? — Рыжий появился из коридора на своём несчастном гироскутере — он порой вставал на него, когда ноги к концу дня начинали побаливать, а мог и на скейт свой сесть, если даже стоять было лень или невмоготу из-за непогоды, — и этот вид Осаму из раза в раз дико смешил. Нет, бесспорно, проблема с передвижением для пару лет назад парализованного ниже пояса решена гениально, но всё равно выглядело забавно. — Ты осуждаешь дядюшку, что он скрывает, что с кем-то встречается? Ты? Серьёзно? — Ой, не сравнивай, — Дазай облизнул губы и с подозрением глянул на бутылку в руке. — Нам недавно исполнилось по двадцать, причём мы только года два назад начали… — после тычка тростью под ребро Осаму понял, что лучше не продолжать. — Подумаешь. А им двадцать было двадцать лет назад или около того. Я не думаю, что у тебя есть веские причины беспокоиться за свою мать. Прими как данность. — Во-первых, если мама будет расстроена, я не посмотрю на то, что она встречается с твоим отц- то есть дядей, — Накахара хмурится, кривя губы, и чуть наклоняется вперёд, подъезжая ближе. Осаму проследил за ним прищуренным взглядом, но ничего не ответил. — А во-вторых, это виски с колой, идиот. — Я-то думаю, что со вкусом не так, — Дазай усмехнулся, встряхнув головой и отхлебнув из бутылки уже более уверенно ещё раз, убирая в холодильник обратно. — Да брось, ты же видел его. Если смотреть вероятность плохого исхода, то это, скорее, твоя мать расстроит его, чем он её. — Я сейчас точно что-нибудь кину в тебя, — Тюя скрещивает руки на груди, раздражённо смотря прямо в глаза, а затем разворачивается к нему спиной, сжав ладони в кулаки и всплеснув ими. — Ты понимаешь, что получится, если у них это зайдёт дальше? Это же полный… э, катастрофа. — Ты мыслишь слишком далеко. У них же наверняка всё ещё конфетно-букетный период, — Дазай шуршит конфетами в вазе на столе, ища наиболее вкусную, пока Тюя разъезжает позади него из стороны в сторону. За хозяином пристально следит пёс, усевшись в дверном проёме. — Если у них вообще до этого периода уже дошло, конечно. К тому же, я не думаю, что у них пока всё серьёзно. — А ты думаешь, у них до этого не дойдёт? — Накахара нервно кусает губы. — Они знают друг друга уже года три, они встречаются с полгода точно, они… — Ты флифком перефифаеш, — Осаму с деловым видом, жуя ириску, делает из фантика самолётик. — Я не думаю, что они прямо-таки встречаются. Нет, в том смысле, что они, по-моему, стесняются ещё больше, чем мы. Вернее, они в принципе стесняются, в отличие от нас, — и усмехается: — Они же, как сказал Огай, «всего лишь просто». — Да откуда у тебя такая уверенность?! — Я знаю Мори уж побольше тебя и твоей матери и могу предположить, как он себя ведёт. Он же джентльмен. — Но я же вижу, как мама себя ведёт!.. Ты что, дал ему конфету? Пёс предательски поднял от пола голову и выглядел почти невинно, если б не обслюнявленный кусок шоколадной конфеты, вывалившийся из его пасти. Мысль Накахары оборвалась точно так же, как и — мысленно — нить жизни Дазая, смотрящего куда-то вбок и невинно посвистывающего. Соболь, чувствуя, что может лишиться вкусного прямо из зубов со словами «что там у тебя опять во рту», благополучно ретируется в комнату Тюи, а вот Осаму отхватывает подзатыльник. — Совсем ебанулся? Ты ему ещё виски с колой в миску налей, — Дазай на всякий случай прикрыл руками голову, жмуря один глаз. — Я тебя в следующий раз ему скормлю! Всё мясо натуральное. — Насчёт натурального я сомневаюсь… Накахара просто рычит, сжав руки в кулаки и ничего внятного не отвечая, Осаму же смеётся. Тюя даже уехать обратно в коридор намеревался, но схватившие за бока руки сделать этого не дали: ноги отрываются от уехавшего вперёд гироскутера и поднимаются над полом. — Поставь меня на место, — Рыжий без особого энтузиазма дёрнул ногами, упираясь в руки Дазая своими и оборачиваясь через плечо. — Ты же знаешь, я не люблю это. — Хватит бухтеть, злобная тюлька, — Осаму улыбается, опуская Тюю на ноги, но при этом обнимая под руками, наклоняя голову. — Изворчался. — Так я же по делу! — Накахара отворачивается, выглядя не очень-то довольным, жмурится от прикосновения губ к виску, отодвигая лицо Дазая ладонью и раздвигая пальцы, чтоб видеть его глаза. — Я не думаю, что они будут рады, если узнают, что мы, блять, вместе, тупой ты олень. — Так ты за себя беспокоишься? — Осаму только бровь вскинул, уткнувшись носом в чужую ладонь. — Мелочишься зазря. — Причём тут я? Если мама узнает, что её единственный сын встречается с сыном её нового… э, ладно, мужчины, её инфаркт хватит. — Хватит переживать, ты даже не уверен до конца, что там у твоей матери с Мори. — Я по ней вижу, что у неё с ним что-то. — Какой же ты… — Дазай закатывает глаза, взяв Накахару за запястье и убрав его руку от своего лица, всё-таки целуя щёку и утыкаясь лбом в рыжий затылок. Тюя только вздохнул, цепляясь ладонью за предплечье обнимающей руки и опуская другую вниз, ничего не отвечая. Он чувствует спиной, как сердце Осаму мерно стучит. Удивительно, что у этого язвительного и саркастичного самовлюблённого ублюдка оно есть. Они стоят в молчании какое-то время, никто ничего не говорит. Дазай трётся щекой о рыжую макушку, закрыв глаза, и Накахара стоит, не двигается, о чём-то думая. Их отношения странные, но Осаму для Тюи уже давно значит довольно много. Да, хитрая скотина, ищущая собственную выгоду в любом деле, но что-то в нём цепляет. Слышно, как клацнули собачьи когти по полу и тихо застучали, приближаясь — Соболь спрыгнул с постели хозяина и вышел в коридор, посмотрев на обоих. Тюя, видя пса, улыбается, поманив рукой, и собака подходит ближе, лизнув протянутую ладонь, вот только Накахара не ожидает, что Соболь неожиданно вскочит на задние лапы и упрётся передними в его грудь, качая хвостом. Парень только морщится, когда пёс вытягивает голову, лизнув лицо, и обнимает под лапами. Дазай, видя это, усмехается. — Нечасто меня обнимают с двух сторон сразу две собаки, — Накахара целует мокрый собачий нос и слегка отталкивает пса, вытирая рукавом обслюнявленную щёку, и по спине бегут иголки, когда ему лижут с другой стороны вторую. — Дазай, блядь! — Сам назвал собакой, — Осаму улыбается и с деловым видом, подышав на манжету рубашки, вытирает ею мокрую щёку, будто она сейчас должна засверкать. — Вот, как новая. — Ты идиот, — Тюя встряхивает головой, фыркнув, и отталкивает Дазая от себя на этот раз, оглядываясь в поисках уехавшего гироскутера или хотя бы трости. — Идиот не предложит сходить сейчас до работы его дядюшки и подождать, пока он не выйдет, чтоб проследить, куда пойдёт. — Зачем? — Ну, он предупредил, что задержится… Тюя прищурился, в полусогнутом состоянии поглядев на Осаму, даже не подняв трость с пола. Этот засранец рассматривал свои ногти и делал вид, что вовсе не спизданул сейчас абсолютную тупейшую, но одновременно гениальнейшую вещь, сразу отвечающую на миллионы вопросов и отрезающую все догадки — она просто докажет наглядно, встречаются ли два человека или нет. В голове тут же пронеслась мысль, что мать Накахары тоже в последнее время приходит позже обычного времени, и ответа в отказ не нашлось. Тюя поднял с пола палку, опираясь на неё и окинув Дазая презрительным взглядом. — Молись, чтобы твоё предположение оказалось верным. — А я и так уверен на все сто. Я что, когда-то ошибался? — Я сейчас припомню тебе все твои обманы наивного меня три года назад. — Ладно, понял… Такси? — А сколько у нас времени? — Я не думаю, что в три с половиной ноги мы успеем дойти до места за двадцать минут. — Такси. Ты платишь. Дазай, вздохнув, сразу погрустнел, вынимая тонкий кошелёк из заднего кармана и поглядев на несколько сиротливых монеток и бумажек, а затем проверяя баланс на карте. — Опять я… Тюя уже тогда, прямо в машине, пожалел о своём выборе и о том, что в принципе согласился на предложение Осаму проследить за собственными родителями (ну, или опекуном в данном случае), потому что уже на подъезде к больнице, где и работал дядюшка Дазая, увидел через окно, как от главных ворот отъезжает машина Мори, но поворачивает вовсе не в сторону его квартиры с подопечным. Дазай не сразу понял, почему Накахара так напрягся, прося водителя следовать за машиной и сжимая рукой трость так, словно она сейчас может лопнуть, но не успел и рта раскрыть, чтобы спросить, как Тюя опередил: чёрный Майбах, на котором Осаму никто и никогда не давал проехаться даже раз, ехал точно по направлению к тому месту, где работала сама Коё. Накахара с Дазаем нервно переглянулись. Дазай, конечно, умный дохуя без преувеличения, а дедукция его и логика едва-едва разве что до Шерлока самого Дойля не дотягивают… Нет, серьёзно, до конца школы, когда ему нужно было срочно (или не срочно, чего греха таить) проебланить целый день, он говорил, что его «отец» в больнице — и никогда не врал, потому что никто не спрашивал, по какой причине. Ну да, номинально его дядюшка и был в госпитале, только то, что он там в принципе работал каждый день, было талантливо недосказано. Но эта очевидная, казалось бы, вещь, подтвердившись воочию, всё-таки несколько удивила. Слова словами, да и по самому Мори видно было, что наконец-то в жизни закоренелого холостяка с взрослым опекаемым племянником что-то начало происходить, но сказал — забыл, а увидел — невольно поражаешься, что сказанное наугад оказалось верным. Хоть рот на замке держи и не каркай от греха подальше. Почему эти ёбанные совпадения случаются так не вовремя? В тот момент всё стало предельно ясно. Тюя уже даже глядеть не хотел, как его мама, выходящая из высокого полупрозрачного здания, ещё в дверях окинула взглядом дорогу и улыбнулась, увидев эту подъезжающую к бордюру проклятую чёрную машину. Ну да, да, мам, вот как ты задерживаешься… Осаму чуть опустил окно, практически незаметно следя за ними из неподалёку остановившегося по просьбе такси, и что-то увлечённо щебетал про то, что поцелуй руки был настолько милым, что у него треснет лицо, вот только Накахара его радости не особо разделял, закрыв глаза рукой и думая. Нет, это не отвратительно или что-то в этом духе, просто… Просто принять это сложно. Он всё ещё теплил в себе надежду на что-то иное. Мама воспитывала его одна и была единственным близким человеком на протяжении всей жизни. Мама уделяла ему много времени, мама всегда служила поддержкой и опорой, Тюя готов защищать её и оберегать от любого внешнего раздражителя, если он доставляет ей неудобства или грусть, потому что Мама заслуживает всего в этом мире — всего хорошего, лучшего, красивого, приятного, радостного, счастливого… какие ещё есть синонимы? Накахара готов сделать всё, лишь бы Мама улыбалась. Но этот факт вгоняет его в ступор. Она улыбается и, кажется, впервые счастлива и свободна от гнетущих мыслей после всего того, что случилось с её сыном, но… но мам. Мам? Тюя выпихнул тогда Дазая из машины, отпуская такси и сразу же шагая куда-то вперёд, с нажимом стуча тростью по асфальту и ничего не говоря. Осаму задержался у машины, соображая, почему этот агрессор не захотел проехаться до дома, ну что ж — пускай проветрится. Погода была хорошая, дул прохладный ветер, солнце не жгло. Рыжий по логике вещей должен был светиться своей рыжиной, но он был мрачнее тучи. Дазай пытался заговорить с ним, но угрюмый хромоножка не то что не отвечал — готов был избить палкой до полусмерти, если в его мыслительный процесс попытаться вмешаться. Ну да ладно. С ним такое бывает. Ему просто нужно подумать. Раздуматься и выдуматься, так сказать, чтоб отлегло, и выдумается он, когда заговорит — Осаму понял это в первые полгода тесного общения ещё в школе. Так хотя бы внезапной атаки под дых ожидать не приходилось и бояться второй сломанной руки. Сам Рыжий чем больше злился или расстраивался, тем больше начинал подволакивать левую ногу: когда он был спокоен, он мог ходить практически без хромоты, держа трость просто в руке или закинув на плечо; когда случалось что-то, что выводило его из себя, хромота давала о себе знать — сначала несильно, Накахара просто начал припадать на неё, а потом вовсе тащил за собой, упираясь в трость сразу обеими руками и сжимая зубы от тупой ноющей боли. — Мне страшно. Они свернули в сторону сквера сейчас, длинной дороге к дому Тюи, и шли по затенённой деревьями аллее, когда Накахара остановился, глядя вниз и сложив обе руки на набалдашник трости, поджав губы и всё ещё ужасно хмурясь. Дазай даже вперёд ушёл на несколько шагов, прежде чем осознал услышанное и остановился, обернувшись на Рыжего. Нет, он понимал, что это его беспокоило гораздо сильнее, чем самого Осаму, но чтоб настолько? — Ну что такое? — он подходит ближе, чуть наклонившись и пытаясь посмотреть в глаза. — За мать переживаешь? Рыжий всё-таки отворачивается, поджимая губы, и прикрывает глаза, будто просто видеть ничего не хочет. — Не то чтобы… — Глупый ты, — Дазай вздыхает, слегка улыбаясь, и выпрямляется, оглядевшись по сторонам. — Можешь ударить меня, если полегчает. — Не буду я. Ты не виноват ни в чём, — Накахара смотрит куда-то в сторону, глубоко вздохнув тоже и перемявшись с ноги на ногу. От ходьбы левая начала побаливать в бедре — Рыжий растирает больное место. — Это я сам с собой. — Что, бить себя не комильфо? — Осаму смеётся, пришагнув вплотную и складывая руки на его плечи. Тюя что-то ворчит, чувствуя, как заправляют прядь за ухо. — Ты всегда можешь поговорить с ней, если тебя что-то не устраивает. — Она счастлива, я же вижу, — Дазай замечает, как нахмуренное лицо постепенно грустнеет, и качает головой, ещё раз оглядевшись по сторонам и ткнувшись лбом в рыжий затылок. — Я не имею права. — Я же не говорил ничего про то, чтобы ты высказал своё недовольство или начал отговаривать её, — Осаму потрепал Тюю по голове и развернул к себе, взяв за лицо: — Просто берёшь — и разговариваешь. Тебе же легче станет, если ты просто-напросто с ней поговоришь. Синие глаза смотрят непонимающе. — Я не уверен, что это разумно с моей стороны. Ну, вмешиваться в её жизнь и всё такое. — Ты — часть её жизни. Думаешь, её не беспокоит то, что что-то беспокоит тебя? — карие глаза смотрят в упор, тонкие губы довольно улыбаются, ветер слегка колышет вьющиеся волосы. Дазай красив, с этим не поспоришь. И говорить он порой может реально неплохие вещи, когда не язвит и не страдает хуйнёй. Тюя зажмуривается и морщит губы, выглядя страдальчески. — Ну что такое на этот раз? Дазай смеётся, когда легко прижимает Накахару к себе, а тот и не сопротивляется. Он стоит, отставив левую ногу в сторону, и обнимает Осаму под руками, сцепив руки за его спиной. Да, Рыжий что-то ответил, буркнув, и даже кивнул, соглашаясь, но Дазай не разобрал. Аллея далёкая, людей тут немного. Можно и пообниматься. — Нога болит? — Так себе. Дойду, — Тюя потёрся лбом о рубашку Осаму на груди и поднял голову, утыкаясь подбородком туда же. — Бесишь меня своей языкастостью. Как что спизданёшь — так я сразу решимостью наполняюсь это сделать. — Ох, какой я плохой, — Осаму оглядывается вокруг, быстро прижимается губами ко лбу Накахары и отходит, поворачиваясь спиной. — Давай донесу, хромоногий. Я же вижу, что ты уже находился за сегодня. — Да я сам дойду, не выдумывай. Дома отдохну. — Садись, я сказал. Рыжий не тяжёлый. Он выкобенивается больше, сопротивляясь помощи; ну да, к сожалению, Накахара такой, что ему проще от дикой боли в ноге сесть где-нибудь на асфальте по дороге и отдохнуть, чем согласиться, чтоб Дазай его донёс на спине. Хорошо, что Дазай в большинстве случаев уже не спрашивал — достаточно было палку отобрать. Тюя что-то невнятно проворчал, но за шею схватился, пока его самого держат под коленями — больную ногу он выпрямил, потому что так легче, Осаму же каждый раз грозился этой ногой впереди него открывать двери или расталкивать прохожих. — Эй, доктор Хаус, хочешь что-нибудь? — Разве что стукнуть тебя чем-нибудь тяжёлым. Вроде трости, например. — Злюка. Я пиццу имел в виду или что-то такое. — А ты умеешь договариваться. — Я вообще языком чудесные вещи вытворять умею. — …Я в курсе. Куском пепперони о другой кусок, как бокалами с шампанским — и настроение слегка приподнято. Вот только чем ближе к дому, тем Тюя из повеселевшего всё больше начинает мрачнеть. У остановки сбросить Осаму в виде разговорчивого балласта не получается, потому что он вызывается проводить хотя бы почти до дома, и тогда Накахара соскакивает с его спины, зашагав вперёд сам — если пойдёшь со мной, то только так. Дазай что-то обиженно промычал, но возразить ничего не сумел. Хоть не прогоняет. — Всё будет в порядке. Не злись. — Я пытаюсь сосредоточиться на том, что всё так и будет, не мешай, — нога Рыжего отдохнула и болеть перестала, он шёл, забросив палку на плечо, но слегка сгорбленный и хмурый. — Ну что ты, в самом деле, как на каторгу шагаешь? — Дазай держит руки за головой, глядя на небо — нежно-оранжевое, вечернее, тёплое. — Тебе просто поговорить нужно. — Я подбираю слова. Не мешай. — Ты так готовишься, будто собираешься признаться, что ты спишь со мной, — Осаму прекрасно знает, как Рыжий реагирует на такое, и даже глаз приоткрыл, наблюдая за реакцией и готовясь увернуться, но Накахара, что удивительно, даже не посмотрел в его сторону. Ого. — Ладно, убедил, — Тюя пожимает плечами, убирая трость с плеча и совершенно спокойно взяв её в обе руки, словно она разбирается на две части, и Дазай смотрит на него теперь в оба глаза, убрав руки в карманы штанов. — Ты прав. На месте разберусь, что говорить. Лучше подготовлюсь-ка я к жестокому убийству. Ах, чертовка, умеет подлавливать. Осаму автоматически выставляет руки вперёд, но Тюя, явно приготовившись хорошенько вдарить тростью вдоль хребта, окинул его взглядом и, видимо, поменял своё решение. Палка вновь касается асфальта, и идёт Рыжий, как самый настоящий аристократ двадцать первого века. Алмаза в виде набалдашника только не хватает и монокля на глаз. — Ладно, живи. Не хочу пачкать об тебя руки перед моим домом. — Посмотрите на эту цацу, руки он пачкать не хочет, — когда при резком развороте Тюи лицом к нему трость поднялась наверх, Осаму останавливается и слегка сгибает ноги, жмуря один глаз. — Понял, молчу. — Смотри мне. Ноги переломаю. Накахара уже подходит к дому, и уже слышится поскуливание Соболя, чующего хозяина. Он останавливается неподалёку, высматривая чёрную машину, но её нет — либо мама совсем уж задержится, либо она уже дома. Одна. Тюя перемялся с ноги на ногу, чувствуя, как на его плечи ложатся две ладони, а в затылок выдыхают. — Давай, ты сможешь, — Накахара жмурится от поцелуя макушки и, вздохнув, поворачивается к нему лицом. Дазай обнимает, и лбом Тюя утыкается в его ключицы. — Не говори мне только, что единственная вещь, которую боится сам Тюя Накахара, это простой разговор с матерью. — Я и не говорю. Много ты знаешь, — Рыжий потёрся лицом о чужую грудь и чуть отодвинулся, заглядывая Осаму куда-то за спину, резко отпрянув. Дазай даже не успел спросить, что не так. — Это они! Из-за поворота на перекрёстке выезжал чёрный Майбах. Осаму его узнаёт с любого расстояния: чёрный красавец, за руль которого в одиночку ему садиться не разрешают даже после «ну пожалуйста» и «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Дазай мысленно пытается прикинуть, где они были, раз подъезжают с той стороны, и Майбах, оказываясь всё ближе, мигает фарами. Мори наверняка удивлён заметить племянника здесь, как и Коё — сына. Она, к слову, вышла из машины, стоило Майбаху остановиться прямо возле её дома и рядом с юношами, и с другой стороны на дорогу вышел сам Мори, упираясь одной рукой в капот. — Дазай? — И тебе не хворать, — Осаму машет дядюшке рукой, пока Тюя подходит к матери. Огай и Озаки удивлённо переглянулись, не ожидая встретить собственных детей прямо вот здесь. Дазай замечает всё-таки, что выглядят они несколько стушевавшимися. Смущёнными, что ли. Ей-богу, будто отцы и дети местами поменялись. — Я думала, ты дома сейчас, — Коё попыталась улыбнуться, но взгляд отвела — сын смотрел в упор, чуть прищурившись, опираясь рукой о палку и склонив голову набок. Озаки мельком глядит на него и переводит взгляд в другую сторону. Это свет так вечерний падает или она взаправду покраснела? — Ты в порядке? — В полном. Просто прогулялся вот с ним, — голос Тюи ровный, спокойный, но сам он не сводит с матери глаз. Она умело на него не смотрит. Хотелось добавить что-то вроде «я знаю, что ты прогуливаешься с его дядюшкой, не оправдывайся», но язык не повернулся. Осаму, глядя на эту сцену молчаливого осуждения, только довольно хмыкнул. Накахара хорошо держится. Только сам Огай выглядит точно так же, как и Озаки. — Уф… — Мори неловко потирает шею, глянув на племянника и указывая рукой на переднее сиденье. — Я домой еду, можешь со мной, если хочешь. — Естественно, — Осаму на секунду даже порадовался, что ему снова не нужно тратить деньги на проезд, и, перед тем как открыть дверь машины, переглядывается с Тюей. Он смотрит на мать, достающую ключи от дома из сумочки, и видно, что морально он готовится заговорить. Удачи ему. Мори стоит на улице до тех пор, пока Коё не посмотрела на него, и только тогда — будто со спокойной душой — сел за руль обратно, перед этим слабо махнув ей рукой на прощание. Блять, их бы детям такую романтику в отношения, а не кусками пепперони чокаться, как бокалами, и палками друг друга пиздить. Дазай упёрся локтем в дверцу, подперев щёку и глянув на дядюшку с ухмылкой. — Ну так… Расскажешь мне, что там между вами, или это всё ещё секретная информация? Испуганный взгляд Огая Осаму, наверное, не забудет никогда.

— И где они сейчас? — Мм… — Тюя глянул на часы, встряхнув головой — на глаза спала рыжая прядь. — Если твоя интуиция нас не подвела, они должны быть где-то на подходе.

Накахара полностью смирился с тем, что маме нравится отец его друга. Да, прокрути эту фразу в голове — и звучит абсурднее некуда, сразу лезут в голову клише со сводными братьями и прочей дрянью, учитывая ещё и то, что на беду младшего поколения у старшего поколения всё может перетечь в куда более серьёзную стадию. Рыжий не то чтобы этого опасался… В какой-то момент пришлось принять. Как минимум не вызывало негодования и негатива то, когда Дазай, прямо с порога дома вытаскивающий Накахару прогуляться, толкал в прихожую нерешительного дядюшку и любезно закрывал дверь. Он тактично называл это «разбиться по парам», пускай ни Коё-сан, ни Огай так себя не называли. Ну, в смысле парой. Да, конечно, они же уже взрослые, куда им до романтики и всего такого. Тогда, несколько месяцев назад, когда Накахара-таки в разговоре по душам добился от матери прямым текстом того, что они «с Огаем просто…» Да что ж за это проклятое «просто»? Тюя уже махнул рукой — ему этого достаточно. Ладно, пускай они «просто». Если Маме рядом с ним комфортно, да будет так. Накахара не против и мешать не будет. Правда, с Дазаем очень неудобно получается, но это пока проблемы второго плана. Они решатся так или иначе. Мама боролась за счастливую жизнь своего сына, теперь Тюя должен отплатить. Идея свести родителей пришла внезапно и, как ни странно, даже не в голову Дазаю, хотя это он по ебанутым идеям мастер. У Накахары эта мысль крутилась уже очень давно, но в более мягком варианте: как бы, мол, сделать так, чтобы эти двое неловких взрослых наконец нормально сошлись, раз оба друг к другу тянутся, а друг перед другом ведут себя, как подростки. Таких маленьких историй от Тюи и от Осаму было немерено: то мама глупо улыбается и краснеет, когда смотрит в телефон или выглядывает в окно, то дядюшка перед зеркалом пытается красиво завязать галстук, хотя обычно не носит его, то снова мама приходит домой с букетом цветов, то снова дядюшка тормозит у цветочного магазина, подолгу думая, что бы такого выбрать, чтобы и не аляписто, и понравилось. Эти двое действительно словно боялись, что их дети внезапно полезут в это их «просто», и сами не называли это «просто» отношениями. Так, ага, по-дружески, они же взрослые. Дазай, выслушав, мгновенно выдал безумное решение всех Тюйских хотелок, и Накахара сначала посмотрел на него взглядом «что за хуйню твой рот только что ляпнул», а потом пожал плечами и согласился. Как ты сюда пробрался, для чего, ограда высока и неприступна, тебе здесь неминуемая смерть, когда б тебя нашли мои родные… Ну да, ну да, мам, конечно. Его сюда перенесла любовь, её не останавливают стены!.. Мори-сан, не ломайте трагедию. Хватит уже этого «просто», давайте «нормально». Дело оставалось лишь за тем, чтобы свести их в одном месте и чтобы машины не было. Без вмешательства обоим осталось подождать, когда их старшие договорятся встретиться в сквере (а если они сказали, что задержатся после работы — значит, договорились). А Дазай и так отбитый на голову, потому и рискнул спрятать ключи от Майбаха, талантливо стащив их из ключницы у двери. Вот и все дела. Всё равно за руль садиться не разрешают, а сегодня дядюшке он и не понадобится. Прости, дядь, ты сегодня пешком. План пошёл как по маслу, когда отсутствие ключей было замечено с утра, а Огай в спешке ринулся к остановке. Осаму даже отписался, что его пункт выполнен. Тюя ещё толком не проснулся, но сообщение прочитал, скромно отправив «оккк» и засыпая дальше. Куда в семь утра-то в субботу вставать? Не горит. К тому же Дазай клятвенно заверил, что план по соединению двух сердец придумывается на месте. Дело оставалось за малым — дождаться оговоренного времени и отправиться устраивать их нормальные свидание, но с оговоренным временем кое-кто проебался. В самом лёгком, сука, пункте! В этом весь Дазай. Благо что он в курсе был, когда там его дядюшка заканчивает рабочий день в выходные. Нужно было быть предельно осторожным. Сейчас тепло, в сквере люди, ветер колышет деревья. Здесь не раз гуляли сами Дазай и Накахара, не раз сидели на скамейках, не раз целовались в темноте за фонарями, если прогуливались ночью. Было в этом сквере красивое место с холмом и высоким деревом на нём, и если днём холм был полон людей, то ночами с него очень хорошо в темноте и тишине виднелись звёзды. Однажды с этого холма неудачно скатилась трость, и пришлось искать её с фонариками в траве — она же чёрная, хрен увидишь. Только теперь эта прогулка была предназначена не для них, а для тех, кто воспитывал их всю жизнь. Накахара резко отступает с асфальтированной дорожки за деревья, хватая тростью Дазая за воротник и утягивая следом. Увидел их первым. — Чш, — Тюя аккуратно выглядывает из-за ствола, присев, и щурится. Осаму высовывается повыше, глядя, как его дядюшка идёт рядом с Коё-сан. Они хорошо смотрятся вместе. Она в белой блузе и строгой чёрной юбке, в чёрных туфлях, он — в чёрных брюках и красной рубашке с галстуком. Завязан аккуратно, не так, как завязывался с утра. Дазай с Накахарой синхронно морщатся, встряхивая головой. Всё-таки наблюдать за своими родителями с такого ракурса и в таких условиях — такое себе. — Ну? Что предлагаешь, умник? — Тюя пихает набалдашником трости Осаму сверху в подбородок, спрятавшись за дерево обратно. — Каков твой гениальный план? — Ну, если честно, я ещё не придумал… Во взгляде Тюи всё прекрасно читается. Он хватает Дазая за воротник и притягивает к себе пониже, шипя прямо в лицо: — В смысле не придумал? Ты обещал! — Я обещал придумать на месте. Мы на месте, я придумываю. — Идиот! — Тюя жмурится и отталкивает его от себя, на секунду выглянув из-за ствола и проследив за целью, стоящей уже совсем близко к дереву, но, повернувшись обратно, Осаму на месте не увидел. Он чё, издевается? Куда он свалил? Кустарники рядом зашевелились. Спустя пару мгновений из них появился Дазай, растрёпанный и с маленькими зелёными листочками в волосах, а ещё с красным тюльпаном в руке. Накахара подозрительно прищурился, переведя взгляд с цветка на Осаму и выставив руку вперёд, немо спрашивая, чё за хрень и откуда вообще. — Да там клумба была… Я думаю, меня не посадят за наглый срыв одного цветочка с края. Дай-ка свой телефон. — Чт- — Накахара только наблюдает возмущённо, как из его кармана выуживают его же телефон и что-то набирают в нём, поглядывая из-за ствола дерева куда-то в сторону. Когда Дазай улыбнулся, довольно щурясь, Тюя не реагирует на возвращённый ему телефон, а разворачивается и смотрит на маму: Коё остановилась, прерывая светский разговор с Мори-саном и заглядывая в сумочку. Огай останавливается в шаге от неё. И вдруг ему в руки прилетает красный тюльпан, а Накахаре закрывают рот, пряча за дерево. Да ты мастер в отвлекающих манёврах, Осаму, блять, Дазай! Отправить пустое сообщение было делом двух секунд, зато Коё, подняв от телефона взгляд, замечает, как не менее удивлённый Огай стоит с милым красным тюльпаном перед ней, глядя то на цветок, то на Озаки. Дазай улыбнулся ещё шире. Сработало. Вот только Тюя смотрел вовсе не на эту трогательную сцену: он задрал голову и смотрел на белые цветки яблони, рядом с которой они и стояли. Их легко трепал тёплый ветер, дующий в сторону Мори и Коё, и в голове тут же щёлкнуло. Ну, не сакура, конечно, и не лепестки роз, но-о-о… Дазаю шепчут «так, высотка, майна, подсади», и Осаму без вопросов пригибается, подсадив на плечи. Накахара прицелился, вытягиваясь в сторону. От точного удара тростью по ветвям белые лепестки плавно слетают в сторону родителей — оба конспиратора вжимаются спинами в ствол дерева, пока один сидит на плечах другого, и выжидают, стараясь не дышать. Дазаю не видно, а вот Тюя может спокойно выглянуть из-за дерева, следя, как там с романтической обстановкой. О да, шикарно. Внутри, правда, всего коробит от того, что они сводят собственных родителей, но ничего не поделаешь: убедиться-то нужно. Озаки оглядывается, когда в лучах солнца от порыва ветра в воздухе закружились маленькие белые цветки. Волосы, собранные в хвост, слегка растрёпаны. Мори смотрит на неё, смотрит в красивые глаза, и вдруг оглядывается, когда видит, что вокруг взлетели лепестки. Несколько белых цветков падают на рыжие волосы Озаки, в солнечном свете блестящие розовым, и она трогательно убирает прядь за ухо, снимая один из лепестков с волос. Красный тюльпан очень подходит ей. Ну, так думает Мори, протягивая ей взявшийся из ниоткуда цветок. Он неловко потирает шею и вместе с тем улыбается — искренняя улыбка Коё и румянец её щёк заставляет сердце биться быстрее. В любом другом случае Огай подумал бы, что это тахикардия. Тюя судорожно хватается за одну из веток, когда Осаму решает высунуть свою рожу из-за дерева, чтоб посмотреть тоже. Интересно ему, блять. Накахара молчит только потому, что зашумит, если зашипит, чтоб тот убрался. «Ну же, скажи что-нибудь! — Дазай шепчет еле слышно, смотря то на дядюшку, то на маму Тюи. — Или сделай. Боже, да что-нибудь, не стой!» Издалека слышится собачий лай. В любое другое время никто бы не обратил внимание на него — в этом сквере часто и с собаками гуляют, — но в какой-то момент у Накахары после лая холодеет внутри и что-то обрывается, а взгляд стекленеет на одной точке впереди. Он не закрыл окно, когда уходил из дома. Взгляд мгновенно метнулся в сторону, и Дазай покачнулся, когда Тюя потянулся влево, переключив внимание с родителей: в конце аллеи появился здоровый рыжий хаски, держащий в зубах поводок, посмотревший точно в сторону Накахары с Осаму и Коё с Мори и тут же сорвавшийся с места, поднимающий за собой веер брызг с луж. Вот ведь джентльмен, сукин сын! Тюя закрыл рот рукой, осознавая, как скор пиздец, и сам Дазай, увидевший бегущего к ним пса Рыжего, понял, почему Накахара так переполошился. Остаётся только молча наблюдать, как Соболь с поскуливанием неожиданно подлетает к испугавшейся Коё и, не добежав пары шагов, прыгает на неё. Всё решает секунда, когда Мори резко дёргает её за руки на себя и пёс со скулением промахивается мимо старшей хозяйки. Огай и Озаки сначала смотрят на хаски, удивлённо развернувшегося на них, а уже потом переглядываются — Коё краснеет, отходя, и Мори тоже. Пёс усаживается на асфальт после строгого «сидеть» и без капризов отдаёт поводок, высунув язык, смотря на Мори, пока старшая хозяйка цепляет поводок карабином к его ошейнику. — Как же ты тут оказался? — Коё потрепала пса по голове, выпрямляясь и виновато смотря на Огая. — Прости. Не знаю, как так получилось. «Действительно, как же он тут оказался», — Накахара закрыл лицо ладонью, злясь на самого себя. Конечно же этот дурак последовал за ними, найдя лазейку. Мохнатый джентльмен, мать его, даже поводок захватил. — Да всё в порядке, — Мори улыбается — Соболь был псом добрым и даже на него никогда не скалился, не лаял и не злился. — У меня так кот ко мне на работу пришёл. — Да нет, он обычно за Тюей хвостом бегает, — Озаки смотрит на пса, опустившего уши, и Накахара, стоя за деревом и слыша эту фразу, чувствует, как сердце пропустило удар. Чёрт, чёрт, чёрт. Всё ведь было идеально! Но Соболь — собака настроения. Он может грустить от того, что его поругали за погрыз кроссовка, а через минуту уже радостно идти лизать руки и гулять вместе с хозяином. Он встаёт, отходя за Огая и неожиданно получив почёсывание за ухом. — Ты на что-то намекаешь? — Мори вскинул бровь, усмехнувшись и наблюдая, как Соболь обошёл его и подошёл к Озаки, обойдя сзади и её, кружась вокруг. — Он ведь через весь город к тебе пришёл. — Соболь, сидеть, — Коё хмурится, когда пёс совсем уж замельтешил кругом. — Нет, я просто думаю, что- Договорить не вышло. Когда хаски послушно уселся, поводок затянулся вокруг ног обоих, и стоило им резко столкнуться друг с другом, потеряв равновесие без возможности сделать шаг, Огай рухнул прямо на траву позади себя, и Коё упала на него, выпуская поводок из руки. Ворох белых лепестков поднялся в воздух. Накахара зажмурился синхронно с Дазаем под короткое скуление Соболя. Коё откашлялась, приподнимаясь и упираясь рукой в грудь Мори, пока тот раскрыл глаза и потёр затылок. Лицо Озаки перед фокусирующимся взглядом было очень близко, и смотрела она обеспокоенно, прикоснувшись к щеке. Она бы встала, да ноги всё ещё были в собачьем поводке. Посмотрев назад, стало ясно, что просто так элегантно из такой ситуации не выпутаться. — Ты в порядке? — Коё хмурится, поджав губы, и Огай, сконцентрировав на ней взгляд, молча кивнул, приподнимаясь на локтях. — Извини, извини, я не рассчитывала, что так получится. Женщина выглядит виновато и расстроенно. Она повернула голову назад, пытаясь распутать поводок с их ног, пока Мори, взявшись за голову, приходил в себя. Белых лепестков в её волосах стало больше. Огай смотрит на неё, на её хмурое лицо, и, поднимая со своей груди тюльпан, вытерев ладонь о брюки, аккуратно касается пальцами её щеки, привлекая к себе внимание и протягивая ей в руку цветок вновь. — Сходим куда-нибудь? В глазах Озаки читается внезапное удивление. Она поглядела сначала на чуть помявшийся цветок, потом снова на Мори, потом — на пса рядом. — Но он… — Сначала домой. Оттуда можно в ресторан. Коё смотрит в карие глаза. Огай неожиданно выглядит уверенным. Дазай и Накахара, стоя за деревом в абсолютном молчании и наблюдая происходящее без единого вздоха, без слов переглянулись друг с другом (Тюя опустил глаза вниз, Осаму посмотрел наверх). Казалось, до дома они ещё никогда так быстро не бегали — Рыжий даже не сопротивлялся, когда Дазай подхватил его на руки, чтоб этот хромоножка не тормозил. Сложнее всего было обойти пса, чтобы тот не почуял их присутствие и не потянул поводок.

как по минному полю, но летящей походкой сквозь пары, что друг к другу жмутся, и ловко подаю тебе руку, смотрю в глаза, а ты не против? ты тоже за?

— Так. Я рыжий? — Угу, — Дазай кивает, довольно лыбясь. Накахара всегда угадывает с этим пунктом, потому что Осаму в этом моменте не очень оригинальный. — Мхм. Я… хитрый? — Ну, можно сказать и так, — Осаму отвечает шёпотом — лекция всё-таки идет, но уже скучно. — Я у кого-нибудь что-нибудь украл? — Определённо. — Блять. Я животное? — Не, не, не животное. — Я человек? — Не совсем. — Мда. Я протагонист? — Разве протагонисты бывают рыжими? — Ладно, согласен. Я антагонист. Ага, — Тюя поглядел в потолок аудитории, думая. — У меня есть слуги? Армия? — В точку. — Я пытался грохнуть своего напарника, если он у меня был? — Да нет, он сам откинулся. — Хорошенькое дело. Сам так сам. Кого ты мне там ещё из рыжих не загадывал… Ладно. Я в тюрьме? — Неа. — У меня шиза или биполярное? Какое-то расстройство? — Неа. — Я жив? — Не-а. — Ещё лучше. Так, я не совсем человек, я антагонист, у меня есть армия, я рыжий, не пришибленный и я мёртв… — Накахара загибает пальцы, думая. — Чёт пока понять не могу. Так, ладно, я захватывал земли? — Много. Рыжий задумался, прищурившись. — У меня были доспехи? — Охуенные. — Ты мне Саурона загадал, что ли? — Тюя срывает листок со своего лба и, ухмыляясь, цыкает, убеждаясь в правоте. — Пиздец. У тебя список рыжих не заканчивается, что ли? — Ещё бы он когда-нибудь закончился, — Осаму откидывается спиной назад, потягиваясь, и вытягивает вперёд ноги, благо что впереди никто не сидит. — Теперь ты загадываешь. Накахаре много времени не надо, чтобы написать что-то на листке и прилепить ко лбу Дазая с хитрой улыбкой. Трость лежит рядом с ним на пустующей сбоку скамье, лектор вещает что-то из очень нужного односеместрового курса истории. До конца бесконечной пары ещё двадцать минут, они развлекают себя шёпотом, как могут — морской бой и крестики-нолики переиграны ещё пятнадцать минут назад. Всё равно со следующей пары им тактично линять. Они бы и с этой слиняли, да препод отмечает, а приносить потом конспекты лекций на отработку вообще неохота. — Та-ак, — Осаму для начала зевнул, сложив руки на свои колени. — Я человек? Тюя посмотрел на него в упор, отвечая не сразу. — Не факт. — Как это? — Так это. Непонятно, человек ты или нет. — Пф, — Дазай поморщил нос. — Ну, у меня есть сердце? — …Не факт. — Да как это? — Так это! — Тюя явно передразнивает. — Задавай нормальные вопросы. — Ла-адно. Я добрый персонаж? — Нет, однозначно нет. — Я бессмертный персонаж? — Надеюсь, что нет. Дазай подозрительно щурится. — Ну, пользу-то я приношу? — Хотелось бы, но нет, — Накахара отрицательно качает головой, вздохнув. — А семья у меня есть? — Не хотелось бы, но да. Осаму долго молчит, поджав губы, а затем, хмурясь, срывает бумажку со лба со злобным шёпотом «да что я за тварь такая». Увидев, что на листке написано собственное имя, он смотрит на Тюю, тихо смеющегося в кулак. — О-очень умно, доктор Хаус, очень умно. — Я любя, — Накахара всё ещё беззвучно смеётся, уткнувшись лбом в стол, и Дазай вдруг замечает, как сбоку с его стороны на них смотрят Атсуши и с самого краю Рюноскэ, наклонившись ближе к столу, чтобы его выражение-что-за-херня-лица можно было видеть. Осаму пожимает плечами. — Что? Нам скучно. — Мы наблюдаем это уже полчаса, — Атсуши обречённо вздыхает и тоже вытягивает ноги, потягиваясь руками вперёд. — Мне тоже. — Слу-ушай, — Тюя упирается локтем в стол, обращай на себя внимание Накаджимы и Акутагавы заодно. — Отметьте нас на следующей паре? Рюноскэ молча кивает. У них компромисс: пока идут лекции, на которых требуется только роспись напротив фамилии, на одной неделе остаются Дазай с Накахарой, на другой — Акутагава с Накаджимой, и так до начала семинаров. Удобно же. Иногда сваливают сразу тройкой, только в этом случае одному оставшемуся каждый или работу делает, или скидываются и вкусного приносят. В прошлый раз оставался Рюноскэ, и троица притащила ему банку кофе — отплатили с лихвой; когда оставался Осаму, пришлось скидываться на виски; когда разок сбежали всей четвёркой, попросили одногруппников расписаться за каждого, потому что право имеют — они сами порой расписываются за отсутствующих, когда те просят. — Куда хоть собираетесь? — Накаджима, пай-мальчик практически без пропусков, уже битый час сидит с контрольной неделей, чтоб в очередной не забыть принести преподавателю на роспись. Да, да, они договаривались, что старостой будет Дазай, но он работал ею на полставки: когда нужно было договориться о чём-то с преподавателями, будь то перенос пар или дата экзамена, ходил он — его умению забалтывать и его харизме Накаджима мог только завидовать, а на телефонах и таскании зачёток сидел уже Атсуши, потому что Осаму был сказочным распиздяем по этой теме. Группу такой расклад устраивал. — Да там… — Тюя полностью ложится на руку на столе, говоря шёпотом и смотря в сторону Акутагавы с Накаджимой. — Помните, мы рассказывали, что моя мама и его дядя между собой химичили? Атсуши кивает, Рюноскэ прикрыл рот рукой, усмехнувшись. Много ещё историй они слышали от этих будущих братьев, как их называли за глаза. — Расписались они сегодня днём, — Дазай тихо откашлялся, закончив за Рыжего, и спокойно глянул на товарищей. Накаджима смотрит весьма красноречиво и выразительно. Акутагава медленно приподнял куцую бровь, склонив голову. По правде, что ли? — Серьёзно? — после минутного молчания голос Рюноскэ показался ещё более хриплым. — Не, ну, я рыжий, конечно, но на клоуна я вроде не похож, чтоб шутить, — Тюя улыбнулся уголком губ, зевая. Хорошо сидеть на галёрке. — Мы и сваливаем раньше, потому что у них ресторан заказан. — Ну, знаете, друг жениха, подружка невесты, всё такое… — Дазай получает весьма ощутимый тычок локтем вбок и чуть в голос не айкает. — Да что? — Завалился, подружка жениха, — Тюя шипит ему в лицо, нахмурившись, но Осаму не отвечает: поток впереди постепенно зашевелился — пара закончилась. Акутагава и Накаджима съехали со скамьи в сторону, и Дазай отправляется из-за стола вон пинком от Накахары. — Дамы, блять, вперёд. — C дамами, к твоему сведению, так грубо не обращаются, — Осаму потирает ушибленное бедро, выходя через верхнюю дверь поточной аудитории, чтоб через всю толпу внизу не толочься. — Давай, хромоножка, резче. — Подождёшь, не помрёшь, — Тюе пока хорошо — он держит трость в руке и не опирается на неё, следя за Дазаем. Посидел, отдохнул, вот ничего и не болит. Тем более всё равно через пару лет ему точно не нужно будет ходить с палкой постоянно — так, иногда только, если побаливать начнёт. — Так, мы сначала… — Я бы дома сумки оставил, — Осаму потягивается, шагая в сторону лестницы. — Не, ну если хочешь взять учебник матана с собой… — Понял, идём. К тебе. — Да ко мне, ко мне. Всё равно они после всего этого к вам поедут, так что… День был тёплый, небо ясное. Прошла осень, прошла зима, тёплый ветер принёс весну, и только тогда, в мае, Озаки первая заговорила с Тюей о том, что, если он не будет против, она и Мори-сан объявят о помолвке. Накахара особо сильно удивлён не был — они всё-таки нашли друг друга и уже не пытались скрывать, что встречаются. Они уже взрослые, у них и романтика своя, спокойная. Как бы много сомнений и подозрений у Тюи ни было, в конце концов пришло успокоение и умиротворение: Мори-сан действительно оказался надёжным человеком. Спокойный, рассудительный, умный. Дазай говорил правду всё это время и не врал даже в том, что Огай, несмотря на своё беспокойство о возлюбленной, мог краснеть от внимания или вопросов о Коё. «Да они друг друга стоят, — Тюя отмахивался. — Мама такая же. Как будто ей шестнадцать лет, ей-богу». «А ты точно ей родной сын?» — после этого вопроса с намёком на то, что Накахара, в отличие от матери, мало чего стесняется, Дазай едва не получил «страшненьким ржавым волком» на набалдашнике прямо в лоб, но успел увернуться. Ладно, шутки шутками, а одинокий дядюшка Дазая и одинокая мать Накахары хорошо сошлись. (Когда она засыпала за просмотром фильма, он убавлял звук, накрывая её пледом и осторожно, медленно отодвигаясь в сторону, чтобы уложить её на диван или вовсе перенести на постель.) (Когда он забывал свой обед, она приносила в перерывах ему на работу свежее и тёплое.) (…Хорошо, когда сыновей можно было отправить либо на его квартиру, либо в её дом без каких-либо потерь — после их посиделок с друзьями или там, или там бардака не оставалось. Они же уже взрослые.) Накахара стоял у зеркала в прихожей, завязывая бабочку на красной рубашке и пытаясь сделать это аккуратно. Дазай стоял в чёрной футболке с принтом красной бабочки и треугольника белой рубашки из-под смокинга и чувствовал себя просто прекрасно. По крайней мере, когда Тюя развернулся к нему, чтоб сказать «пойдём», он держал на руках кота и из его хвоста между верхней губой и носом делал себе усы, не обращая на Рыжего внимания. Чёрной шерсти не видно хоть на чёрной футболке, а то рука уже тянулась к трости, чтоб зарядить ею прямо в тупой лоб. — Ты остаёшься, я так понимаю? — Тюя поправил часы на запястье, убрав хвост с плеча за спину. Дазай ставит кота на пол, гладит по спине и встряхивает головой, глянув на Рыжего с улыбкой. — Идём уже. Нам через сорок минут там быть надо. — Оделся так, будто на свою свадьбу собираешься. — Я так на твои поминки оденусь, если не заткнёшься. — Бу-бу-бу, — Осаму передразнивает, догоняя в дверях и целуя макушку. Тюя что-то проворчал, выходя, Дазай тихо засмеялся. Фёдор — кот — провожал своего двуногого с его двуногим тёмным взглядом, сонно щурясь. День сегодня хороший. Тюя по-прежнему не хромал, держа трость на плече. Нет, в их жизни сегодня ничего не поменялось — всё идёт по-прежнему, просто они теперь семья официально. Это было понятно давно, ещё около полугода назад, когда Мори спрашивал Накахару, как его нога и как дела в универе, а Дазай помогал Озаки-сан донести тяжёлые пакеты с магазина, когда дядюшка задерживался. Это, на самом деле, так странно. Семья. Тюя плохо помнил своего отца. Осаму вовсе своих родителей не знал — Огай стал ему всем. Но, когда Дазай приходил к Накахаре домой после пар, стало привычным обнаруживать обед на двоих, а сам Накахара знал, какой массаж нужен и какое обезболивающее, всегда теперь лежащее в аптечке, если что, вколоть, чтобы разболевшаяся от непогоды или долгого хождения нога перестала болеть. Столик в ресторане у окна был выкуплен на весь вечер. Осаму ещё остановил Тюю перед входом в него, взяв за плечо и указав на стекло — там, за ним, сидели мама и дядюшка, и Озаки трогательно перевязала галстук Огаю более аккуратно. Дазай с Накахарой переглянулись ещё раз, долго смотря друг другу в глаза и осознавая, что, в общем-то, всего этого быть и не могло, но вот как-то же так получилось. Да, такой исход никогда не предскажешь при первой встрече, при второй, да даже при десятой — а вот как случается. Все эти домашние мелочи, нежности, романтика. У Коё и Мори вот так. У Осаму и Тюи — по-другому. Но все четверо счастливы по-своему, пускай первые о вторых ещё не знают. Не время. Узнают позже. Два студента без вещей на пороге дорогого ресторана, озирающиеся вокруг и стоящие в дверях, выглядели забавно. Коё, увидев их, заулыбалась. Она красива сегодня, по-элегантному красива, как, впрочем, и всегда. Мори поворачивается, улыбнувшись тоже. (Дазай замечает слабый след от помады на его щеке, но решает тактично промолчать, только усмехнувшись про себя.) На нём белая рубашка, чёрный пиджак, чёрные брюки. Невольно Осаму проводит параллель между тем, как дядюшка натирал сегодня утром свои туфли до блеска, и тем, как Рыжий точно так же натирал набалдашник своей драгоценной трости. Тюя смущён и в первую секунду даже потерялся, когда Огай, встав, обнял его. Нет, нет, не папа, но… В его взгляде Дазай прочитал беспомощность и немой вопрос о том, что происходит. Ну хоть обнял в ответ спустя минуту. Он мило жмурится, будто боится, что оттолкнут. Осаму бы усмехнулся, да вот только Озаки, подойдя ближе к нему, его же и обнимает. Так, нет, погодите, этот сценарий не должен был так развиться. Дазай выше, Дазай смотрит на Коё-сан сверху вниз удивлёнными глазами. Ладно, ладно, твоя взяла, Тюя, твоя, так ты себя чувствовал? Осаму нервно сглатывает, слегка приобняв в ответ. Они ещё не семья, но где-то близко. Оба уверены. Хорошо, что не было никакой свадьбы. Ну, то есть всего этого пафосного торжества с кучей денег, гостей и внимания. Молчаливо расписаться и посидеть в хорошем ресторане с самыми близкими — лучший исход для них. Единственное, что, пожалуй, изменилось в обоих родителях за всё время их знакомства — кольца на их безымянных пальцах. Тюя не помнил маму с кольцом, Осаму так и вовсе своего дядюшку с ним никогда не видел. Кольца строгие, но дорогие — это видно. Собственно, как и алкоголь с блюдами (блюда, правда, были заказаны больше для парней — с универа они голодные, как собаки, и по их глазам это читалось). Здесь играла негромкая музыка, и люди вокруг несильно шумели, и пахло восхитительно. Нет, ладно, всё-таки с этого момента в их жизнях что-то меняется. Не кардинально, но заметно. Что-то в ней будто заполняется, что-то ранее пустующее. Когда Тюя и Осаму в какой-то момент посмотрели друг на друга, им показалось, что оба думают о том, как давно случались в их жизни такие вечера с родителями и… и случались ли вообще. Рыжему нужно отлучиться. На вопрос «ты куда?» мгновенно отвечает «сейчас приду», и Осаму, проследив за ним, сначала замечает, что тот даже трость с собой не взял, а затем, с улыбкой целуя руку Коё-сан и говоря, что выйдет, идёт за Накахарой прямо в уборную. На самом деле, он последовал за ним просто так. Убедиться, что того от волнения не тошнит или что-то такое. Мало ли… Неа, нет. Тюя просто стоит у раковины в пустующей уборной, склонившись над ней и вытирая ладонью умытое холодной водой лицо. Он повернулся было на входящего, но, увидев, что это Дазай, развернулся обратно, глянув на себя в зеркало. Так хорошо, что даже жарко. — Всё нормально, подружка невесты? — Осаму подходит ближе, тоже поглядев на себя в зеркало, но только улыбнувшись отражению: красавчик. Ни прибавить, ни отнять. Тюя не отвечает, зато веер брызг из-под крана прыскает прямо в лицо. — Всё прекрасно, — Накахара встряхивает головой, убрав одну из прядей за ухо. Он видит через отражение, как Дазай шмыгает носом, утирая каплю воды с его кончика. — Что пришёл-то? — Тебя проведать. — Ну да, прям за столом ты на меня не насмотрелся. — Язва, — Дазай забирает свою пушистую чёлку назад, часто поморгав, и вдруг расплывается в нехорошей улыбке, медленно положив свою руку Накахаре на плечо. — Слу-ушай, я тут вспомнил… — Что ты вспомнил? — Тюя не двигается, упираясь руками в раковину, но наблюдает искоса, как уже на второе его плечо ложится чужая рука, и щурится. — Традиция одна существует, — Осаму натурально лыбится, склоняясь к самому уху, и Тюя напрягается. — Что друг жениха и подружка невесты должны друг с другом… — Нахуй пошёл, — бегут мурашки от выдоха за ухом, Дазай даже уходит слегка в сторону, не убирая рук с плеч, потому что Накахара наверняка ударит локтем в рёбра, но… Тюя не так прост. Осаму коротко проскулил, когда ему с размаху наступили на ногу, и отскочил, поджимая правую. Тюя неспешно поворачивается с победоносной ухмылкой, скрестив руки на груди. — Ещё вопросы? — Нет… (╥ω╥) — Тогда пошли обратно. Накахара выходит первым, чувствуя себя прекрасно, и за ним, прихрамывая, скачет Дазай, обиженно поджав губы. Только вот, отвлёкшись на пострадавшую ногу, он впечатывается в спину резко остановившегося Тюи. Вопрос о причине остановки отпадает сам собой: взгляд падает на столик родителей, за которым они сидят плечом к плечу и явно собираются целоваться. После секундного ступора Накахара резко отворачивается, Дазай же продолжает стоять на месте и пялиться. — Отвернись, придурок, — Осаму рывком тянут за рукав футболки, затягивая обратно в уборную, но Дазай, баран тупой, тормозит на пороге. — Но мы же… — Не мы же, — Тюя дёргает на себя, схватив за грудки, и после толчка двери, чтоб медленно, но закрылась, более аккуратно — со вздохом — проводит руками до ворота, огладив по футболке, чтоб не топорщилась от хватки. Дазай выглядит растрёпанным и грустным. — Какой же ты раздражающий. Вспомни лучше о своей традиции ночью, когда по домам разойдёмся. Осаму молчит. Смотрит на Рыжего так же печально, только с пущей наигранностью. Накахара вздыхает ещё тяжелее. Дазай кивает головой в сторону выхода из уборной, намекая на Коё-сан и дядюшку, и Тюя потирает пальцами переносицу, привстав на носки и выдыхая в самые губы: — Бесишь меня. — И я тебя, — Осаму мурлычет, его грусть резко сошла на нет, когда Тюя всё-таки прижимается своими губами к его губам, прикрыв глаза и положив свою руку на его шею. Дверь наконец-то захлопнулась.