Legless

Он ходил по коридору из стороны в сторону, от стены к стене, приложив ладонь здоровой руки к подбородку и нахмурившись. Это продолжалось уже минут пятнадцать: юноша то расхаживал туда-сюда в гнетущем молчании, поджимая губы в каких-то своих раздумьях, то усаживался в коляску у стены и разъезжал из стороны в сторону уже на ней, не изменив выражения лица. Наблюдая за ним, можно подумать, что смотришь за языком маятника — влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо, так и голова закружится. Атсуши уже встряхнул головой и отвернулся, потирая глаза, а то в них рябить начало от беспрестанного хождения. Они с Рюноскэ стоят за углом стены, следя за тем, как Дазай уже около двадцати минут вышагивает свой марш ожидающего возле кабинета травматолога. И хорошо, что только они одни: посмотришь на колясочника, который то встанет и походит, то сядет обратно, так и вовсе в силу травматологии животворящей поверишь. Ну, или в то, что у тебя шизофрения с галлюцинациями и тебе пора в дурку на принудительное — конечно, колясочники у тебя встают и ходят! Или в то, что ты стал свидетелем какого-то жуткого заговора, когда инвалид, который на самом деле ни черта не инвалид, а очень даже ходячий, пытается засадить за решётку невиновного родственника, чтобы отсудить у него всё имущество и огромную денежную компенсацию за причинение тяжкого вреда здоровью и получение инвалидности впоследствии… Вариантов — уйма, а всему виной беспокойный, мать его, Дазай, крутящийся у кабинета травматолога вечером после ужина уже двадцать одну минуту. И дело всё в том, что за этой дверью Безногий из пятой палаты со своей матерью слушает свой последний вердикт. — И почему это ожидание для нас томительнее, чем для него? — Акутагава прошипел сквозь зубы, нахмурившись и съехав спиной по стене, усаживаясь на пол. — Мне кажется, я переживаю больше, чем эта «неходячая» палка. — Потому что он слишком самонадеян? — Атсуши сидит на углу дивана рядом, опираясь рукой на костыль и вытянув загипсованную ногу. — Только представь, как Тюе будет больно и тошно, если он узнает, что Осаму ему врал всё это время. — Я выбью из него всю дурь, я клянусь, — Рюноскэ сгибает одну ногу в колене, укладывая на неё руку. — Не жалко будет раскрошить гипс о его тупую голову, чтобы запомнил, что его ложь может сходить ему с рук. — Но ему самому тоже будет плохо. Может, не стоит? — Стоит. Такие, как он, забывают о неудавшейся стратегии, если им за это ничего не было. Дазай, как бы ни пытался вслушиваться через дверь, ничего не слышал — кабинет травматологии большой, с двумя отделениями, и, даже если захочешь подслушать, мало что разберёшь из глухого бубнежа. Попытка подглядеть в замочную скважину вовсе провалилась, сразу после того как Осаму склонился, стараясь увидеть хоть что-нибудь, и понял, что в скважине лишь темнота — ключ вставлен. Специально ли от посторонних глаз, случайно ли — непонятно, но факт оставления в неведении на всё это время оставался фактом. Напряжённые минуты текли медленно, текуче, как смола или дёготь. Нет, не так: как капли раскалённого железа, потому что каждая минута ожидания отдавалась в теле так же болезненно, как прикосновение каким-нибудь горячим клеймом прямиком из огня. Смотришь на часы — и дрожь пробирает всего тебя, и ты весь такой «Да ёбанный рот этого проклятого времени, почему так долго?!», и снова обнимаешь себя за руки, сидя, покачиваясь и ожидая. Дазай на месте не сидит: казалось, по его тропе от стены до стены возле кабинета скоро тёмная протёртая дорога образуется от беспрестанных шагов туда-сюда. Хоть бы вставать с коляски постеснялся! Акутагава и Накаджима оба видят, как Осаму периодически поднимает голову к часам, хмурится, чертыхается и снова начинает своё хождение по мукам туда и обратно, будто бы это может облегчить страдания. «Ничего, — Рюноскэ фыркнул, прикрыв глаза и перестав заглядывать за угол, думая: — Сам себя загнал в такую ситуацию. Даже если всё в порядке и ему всё снова сойдёт с его гадких забинтованных рук, ему будет полезно понервничать, осознавая глубину последствий своей лжи, — но в какой-то момент Акутагава поморщился, встряхнув головой и поглядев в стену. — Ничё я сказал, конечно… по-философски так». Медсёстры, изредка проходящие мимо, говорили не сидеть на полу и разбредаться по палатам — поздно уже, оставалось часа полтора до отбоя, но Рюноскэ и Атсуши и с места не сдвигались. Дазай предусмотрительно плюхался задницей в коляску, замечая боковым зрением движение и вновь начиная косить под несчастного больного инвалида, задумчиво сидя возле кабинета и пялясь в стену. Да, тактика отменная: не вникшие в ситуацию могут с лёгкостью подумать, что неходячий просто ожидает своей очереди к травматологу, принимающему сегодня вплоть до самого позднего времени. Движение заканчивается, медсёстры проходят — Осаму снова встаёт и ходит, ходит, ходит, как неприкаянная душа перед своей могилой. Ну… грубо говоря, это место и станет его могилой, потому что Акутагава прибьёт его костылём Накаджимы, если из-за его уверений в святом, мать его, излечении Накахара из пятой палаты вовсе разочаруется в жизни после услышанного вердикта. Атсуши незаметно скрестил пальцы, видимо, в надежде на то, чтобы с Рыжим всё было в порядке. Вдруг Дазай остановился. Юноша повернул голову к кабинету и прислушался, пригнувшись и подойдя ближе, прильнув ухом к двери, а затем внезапно отшатнулся, будто обжёгся, и буквально рухнул в коляску у стены, нечаянно отъехав на ней немного в сторону. Ровно в восемь двадцать девять дверь кабинета травматолога распахнулась, и на пороге в коляске показался Накахара, опустив голову. Он один. Родитель, видимо, осталась в кабинете. Рюноскэ и Атсуши глядели из-за угла, не смея моргать. Казалось, в эти секунды в коридоре воцарилась полнейшая тишина, если не во всём госпитале. Осаму смотрел на Тюю, не произнося ни слова, и смотрел с надеждой, но с каждой секундой отсутствия эмоций от Накахары надежда терялась. Сердце некрасиво забилось, отдаваясь во всём теле неприятным жаром и горечью, и с каждым ударом в голове отчаянно вертелись мысли о неудаче, вонзаясь в мозг иглами. Вокруг Накахары аура такая тяжёлая, кварцевыми лампами так и отдаёт, Дазай не решается заговорить первым. Удивительно, на самом деле, потому что в любой другой момент он бы тут же сострил как-нибудь. Осаму сглатывает, когда Тюя двинул руками, надавливая на колёса и выезжая за порог, позволяя двери за собой закрыться. Не двигаться, словно хищник среагирует на любое движение, и молчать — ещё напряжнее, и Дазай, выдохнув и криво улыбнувшись, протянул руку к Рыжему, слабо касаясь его плеча. Тюя вдруг резко вскинул голову в ответ на прикосновение, смотря своими синими глазами в карие и вынуждая от испуга отдёрнуть руку, вглядываясь в лицо напротив. У Рыжего брови надломлены, и смотрит он с таким странным печальным чувством, что даже у Акутагавы и Накаджимы, наблюдающих со стороны, сердца делают болезненные кульбиты. Тяжёлая сцена. Дазай нервно сглатывает, хмурясь, поджимая губы и выдыхая: — Ну, как?.. Вопрос риторический. Осаму будто сам себя обнадёжил этим вопросом, всё ещё не веря, что все его планы рухнули. Всё было зря. Он самым натуральным образом обманул больного человека в депрессии и теперь выглядит в его глазах самой последней сволочью. Сердце отчётливо бьётся в ушах от осознания провала. Мурашки пробегают болезненной волной от копчика к шее. Тюя ведь верил… Радовался. Надеялся. А сейчас в его глазах непонятно что: не то отчаяние, не то печаль, не то осуждение, не то и вовсе пустота от несбывшегося. Падение Дазая, том первый. Но вдруг происходит нечто, повергшее юношу в ступор: Рыжий неожиданно резко подался вперёд, обхватывая руками за плечи и… крепко обнимая. Осаму замирает, вздрогнув, когда внезапно где-то за углом что-то громко падает: со стороны диванов изящно рухнул кое-чей костыль, с шиканием тут же затянутый за угол обратно. Накахара не обратил на звук внимания, перегнувшись через подлокотник со своей коляски и уткнувшись лбом в одно из плеч парня, сжав пальцами его футболку на спине так, что невольно царапает ногтями по лопаткам. Дазай растерялся, честно. Сердце рухнуло в пятки и спряталось, не зная, что ему делать. Не терял он раньше хватку настолько, чтоб так опешить, и потому только кладёт свою здоровую руку на спину Тюи, огладив ладонью. — Эй? — Осаму спрашивает хрипло, прочищая горло. — Что тебе сказали? — Я… — голос Тюи был ниже, чем обычно. — Я буду ходить. И всё. Больше и слова не проронил, крепко обнимая, прямо как своего рыжего пса после долгого отсутствия дома. Осаму ждал, что его ещё и по голове потреплют, а может, и за ухом почешут, но, казалось, Накахара сдерживался. Дазай не смел шевельнуться вплоть до того момента, как Тюя не отпрянул от него и не двинулся на коляске куда-то вперёд, направляясь, видимо, прямиком в свою палату. Он не обратил внимания, как Рюноскэ и Атсуши, шарахнувшись со своего наблюдательного поста, вжались в углы диванов и замерли, строя из себя изваяния и стараясь не дышать, и ведь тактика помогла — Накахара, пребывая в своих мыслях, не заметил их, а вот Осаму, показавшийся из-за угла стены и взглянувший на двух одноклассников, только усмехнулся и у виска пальцем покрутил, мол, конспираторы из вас так себе. Он тронулся следом, не придавая никакого значения тому, что Акутагава вполне себе серьёзно провёл большим пальцем по своей шее, намекая, что того ожидает, когда тот вернётся или посмеет попасться на глаза. Ой-ой-ой, как будто бы в случае грандиозного провала не ждало! Кто виноват, кроме как не он, в том, что цепная реакция дикого переживания передалась всем, как зараза? Не устраивай он цирка со своим невинным притворством, превращая больничные будни в ебучий Шапито, и Тюе было бы легче переносить время до оглашения диагноза и лечения, и ему самому непосредственно, да и друзья-товарищи не точили бы на него ножи из-за пустых обещаний пальцем в небо. Самонадеянному паршивцу просто чертовски повезло. — Надеюсь, ему это послужит уроком, — Накаджима тяжко вздохнул, прижимая костыль к груди и переглянувшись с Акутагавой. «А я знал, что всё будет так, как я скажу! — пронеслось в голове Дазая, пока он следовал за Тюей и улыбался, как выигравший джекпот дурак-везунчик, ещё и головой от перенапряжения встряхнул. — Как же я хорош, а? Съели, да? Хе-хе, как же я неебически могу-уч». Осаму смотрел только на спинку коляски Рыжего, стараясь быстро катить свою одной рукой за колесо и оборачиваясь через плечо, ожидая, что вот-вот из кабинета травматолога появится мать мальчишки, но дверь как была закрытой, так и оставалась. Видимо, Накахару отпустили раньше, чтоб от счастья не разревелся прямо в кабинете, или лишних вопросов не задавал, или он сам попросился выйт- выехать, чтобы дать волю чувствам не при враче. Тюя оставил дверь в палату открытой, не оборачиваясь, словно знал, что «Неходячий» и так последует за ним. Осаму, вкатившись внутрь и зацепив локтем угол двери, шикнул, но таки благоразумно закрыл дверь за собой. Возможно, Тюю следовало оставить наедине с собой и своими мыслями — всё же тяжело переживать в голове момент диагноза и дальнейшего прогноза снова и снова, пускай и благоприятного. Прямо как с содроганием ищешь свою фамилию в списке принятых на бюджет или как когда ждёшь оглашения результатов экзамена. Дазай стоит на месте, ничего не говоря, и смотрит на юношу, подъехавшего к своей койке, остановившегося спиной к нему и смотрящего куда-то в окно. Молчит. Наверняка всё ещё прогоняет в голове сказанное доктором или отходит от стресса. Неудивительно! Страшно представить, что он испытывал, перед тем как услышать вердикт. Сердце бьётся так, что плохо становится, зато как сильно отпускает, когда услышанное тебя удовлетворяет. Благодаришь всех богов в такой момент за дарованное облегчение. Тишина в палате, только негромкий шум из коридора. — Эй, Тюя, — Дазай потирает шею, подавая голос, выдыхая и подъезжая чуть ближе, останавливаясь примерно в двух шагах, если считать шаги здоровыми ногами. — Правда будешь ходить, да? Рыжая голова молча кивнула, и Накахара смотрит теперь в пол, потирая щёку. Уф… Мёртвый груз напряжения стёк водой. Осаму невольно откинулся спиной на спинку коляски и посмотрел в потолок, зарываясь пальцами здоровой руки в свои волосы: господи, блять, спасибо за то, что ты есть, серьёзно, хвала небесам, СПАСИБО. Если бы что-то пошло не так, Дазай бы вообще не знал, что ему делать. Почему-то только сейчас приходит осознание того, насколько крупно может везти? Джекпот. Миллиард выиграешь в лотерее — не так разволнуешься, как сейчас. Доверие человека дороже. За миллиард его всяко не купишь. — А… А я и не сомневался, — парень встряхнул головой, нервно улыбаясь и подкатываясь со спины ближе, не особо придавая значения тому, что Тюя отвернул от него голову. Дазай, усмехаясь, кладёт руку на его плечо, но делает это так внезапно, что Накахара, казалось, вздрогнул. — Ну вот, а ты расстраивался! Всегда нужно верить в хорошее и не убегать от проблем. И вообще, знаешь… Но что-то не то. «Неходячий» хотел бы продолжить мысль, да только осёкся, стоило ему услышать непонятный звук. Это… шмыг носом? Всхлип? — Эй?.. — Дазай, сглотнув и помолчав, хмурится, сбившись с нити сказанного и подъехав совсем близко, встав вровень колесо к колесу. Тюя отвернулся совсем, будто прячась, прижав ладонь к щеке и едва не начав разворачиваться на коляске спиной к Дазаю снова, но Осаму крепко схватил за плечо, не отпуская. — Ты чего? — Н-не смотри, — только и буркнул Рыжий ломаным голосом, шмыгнув носом ещё раз и вытерев запястьем глаза. Осаму молчит, неосознанно расслабив хватку, и склоняется вперёд, пытаясь разглядеть отвёрнутое от него лицо. — Я… Я не… — Тюя снова всхлипнул, жмурясь и хмурясь. — Это не то, ч-что ты думаешь, я просто… Рыжий нервно сглотнул, развернувшись полубоком и уткнувшись лицом в своё плечо, утирая рукавом футболки глаза и щёку и по-прежнему смотря в сторону. Дазай убрал руку от него, поджав губы и бесшумно вздохнув. Он… он действительно плачет? Сердце неприятно кольнуло. Сколько уже о негативном исходе думано-передумано, а всё равно невольно представляешь, каково бы ему было, если бы пророчество из ниоткуда нихрена не сбылось. «Так, тихо, всё, успокойся, — Дазай сжал рукой футболку на груди, глубоко вдохнул-выдохнул ещё раз и размял шею. — Всё нормально, ты-то что распереживался? Идиот. Притворяться колясочником — так это нормально и в порядке вещей, а как спокойно воспринять хорошую новость и порадоваться — не, вот это уже не к нам, тут сердце лучше остановочку сделает. Вдох-выдох, всё вышло наилучшим образом». — В глаз что-то попало? — Дазай насмешливо фыркнул, и Накахара дважды кивнул в ответ, утирая глаза уже двумя руками. Кажется, не один Осаму слишком распереживался. Тюя так разволновался, что пустил слезу… Тюя, сам Тюя, угрюмый обитатель пятой палаты — и пытается вытереть мокрые глаза, делая вид, что ни капли не плачет. Страшно представить, что было бы, если б обещанный результат не получился. «Так, завали ебало! — Дазай встряхнул головой. — Ты, придурок, только что мусолил эту тему! Заткнись, всё, хватит, тупой мозг». Они сидели с минуту в молчании. Дазай ничего не говорил, Тюя мужественно старался успокоиться, растирая лицо и не издавая ни звука, но предательские предатели в виде дурацких чувств не давали прийти в себя: слёзы всё лились и лились, перестать шмыгать не получалось, сердце оглушительно билось, в горле першило. В какой-то момент «Неходячий» даже подумал, что Накахара соврал ему о том, что будет ходить, потому и рыдает, но… Тюя не похож, если честно, на того, кто будет безутешно плакать от горя. Он в принципе не похож на того, кто будет лить слёзы из-за нахлынувших эмоций, но, кажется, вся эта вакханалия с момента аварии и до вынесения окончательного диагноза сыграла с его нервами злую шутку — и вот теперь он сидит в тёмной палате, отвернувшись, прекрасно понимает, что скрыть факт плача не получается, но всё равно не признаёт своей слабости. Осаму смотрит на него какое-то время, а потом, сидя в коляске колесо к колесу, приобнимает за плечи здоровой рукой. — Д-дай мне минуту, — Накахара тут же встрепенулся, вжимая голову в плечи, но Осаму только по волосам его потрепал, подув на макушку. — Всё в порядке, это нормально, — Тюя только нос рукой утёр, шумно всхлипнув. — Давай, замолкай, не реви. Ты же машина для убийств, не позволяй воде повредить твои механизмы, — Дазай улыбается, чуть склонившись вперёд снова и пытаясь заглянуть в голубые глаза. Накахара всхлипнул и поморщился, хватаясь за низ своей футболки и вытирая им покрасневшее от слёз лицо. И вдруг вздрагивает, невольно низко охнув, когда по его показавшемуся из-под футболки животу слегка вдарили ладонью. Рыжий смотрит сначала на руку Дазая, а потом переводит взгляд на него самого, всем своим видом показывая, что чутка всё же подохуел — об этом свидетельствуют вопросительно вскинутые брови как минимум. — Ты чё творишь? — его голос больше не дрожит, но шмыгнуть-таки мальчишка шмыгнул, успокаиваясь. Осаму вдруг ущипнул за бок. — Блять! Эй! — Чё такой тощий? — футболка выпускается из рук и закрывает живот вновь, Тюя недовольно хмыкнул, пожимая плечами. — Ты голубям за окном скармливаешь свои обеды с завтраками, что ли? Или они до тебя не доходят? — Да как смешно, конечно, ворон прикармливаю, чтоб унесли меня отсюда к чёртовой матери, — Рыжий тихо и сухо шмыгнул, растирая тыльной стороной ладони нос и замолкнув окончательно. Неожиданный хлопок по животу выбил из колеи и внезапно успокоил. Тюя хотел было что-то ещё сказать, но, посмотрев, как Дазай выехал вперёд на коляске и наклонился ещё ниже почти параллельно полу, высматривая что-то под его постелью и под одеялами с умным видом, смог выдавить лишь недоумевающее: — Что ищешь-то? — Слона в комнате, — Дазай многозначительно глянул и под соседние постели, по-хозяйски хватая коляску Тюи за подлокотник и нагло откатывая в сторону, проезжая вперёд и оглядываясь, останавливаясь чуть поодаль от койки Тюи. — Вернее, Соболя. Куда ты его спрятал? Сознавайся. — В смысле? Что ты несёшь? — Накахара не стал разворачиваться в коляске, обернувшись через плечо и морща нос, не понимая, как Дазай вообще пришёл к такому выводу. В приглушённом вечернем свете из окна видно, что голубые глаза немного покраснели от слёз, но краснота скоро спадёт. — Да брось, ты точно куда-то заныкал его, — Осаму всплеснул обеими руками в жесте мольбы немилосердным богам этого жалкого мира, и резко поднятая вверх его загипсованная лапа выглядит смешно. — Иначе потрудись объяснить, почему ты якобы ешь нормально, а всё равно тощий, как дистрофик. Ему же скармливаешь наверняка! — Твой юмор настолько плоский, что даже твои одноклассницы его презирают, — Накахара закатил глаза, сдув с лица спавшую рыжую прядь. Дазай засмеялся и откинулся на коляске, сначала вздрогнув от страха и скорчив совершенно испуганное лицо, а потом вспомнив, что двигать ногами ему уже можно. Он медленно, подражая роли себя несчастного, вытянул их с подставки на пол, вальяжно устроившись. — Не заставляй меня говорить, что мои одноклассницы будут повыше тебя. — Только попробуй, — ей-богу, если бы Тюя умел рычать, он бы по-собачьи огрызнулся и оскалился, но интонация его голоса выражает его недовольство и так более чем. Осаму глянул одним глазом, наблюдая, как Рыжий забирается на свою койку на руках и усаживается поудобнее, сидя на краю и смотря на товарища. Только ли товарища?.. Он наверняка бы и ногами начал качать, если б они работали. — А не то что? Единственную целую конечность мне сломаешь? — Дазай довольно лыбится, махнув правой рукой. — Мне, несчастному инвалиду? Боже, пощади. — Всё, завались, — Тюя раздражённо закатил глаза и уставился в пол, почесав затылок. Осаму закинул руку за голову, зевая. — Слушай, Дазай… — Мм?   — Не говори никому об этом. — О чём? — парень склонил голову к плечу, прищурившись и глядя точно на Рыжего. Тюя глубоко вдохнул и выдохнул, сжав футболку на груди и нервно перебрав пальцами, снова отвернувшись. — Ты всё-таки где-то здесь прячешь свою собаку? — Да не об этом, придурок, — Рыжий нахмурился и, видимо, хотел кинуть подушкой, но передумал, только злобно рыкнул и блеснул глазами в темноте, вскинув голову. — Хватит лыбиться! Ты прекрасно понял, про что я говорю. — Ладно-ладно, и в мыслях не было, — «Неходячий» провёл пальцами по своим губам. — Рот на замок. Будто мне есть дело до того, чтобы растрещать кому не попадя, что ты пла- — Заткнись! Какой же ты… агрх, — Тюя затряс руками, сжав их в кулаки, Дазай же засмеялся вновь. — Заткнись, заткнись, заткнись! — О нет, на меня агрится рыжая китичка, что же мне делать… — Как ты меня назв- что ты сказал?! — Накахара смотрит с такой злобой, будто готов прожечь глазами дыру в кое-чьём бренном теле, и на руках подбирается к краю койки, таща ноги за собой. — А ну катись сюда ближе, пиздабол! Быстро! — О не-ет! — Дазай прижимает руки к лицу, качая головой и не сдвигаясь с места: — Мне так страшно! Мне угрожает… мм… кажется, пёс самого Сатаны! Этот, как его… Цербехуахуа. Нет, той-цербер. Нет, ши-тцерб- Договорить не вышло. Накахара, схватившись за подножье койки одной рукой, умудрился перегнуться через него, дотянуться до Осаму и крепко схватить за шиворот, резко дёрнув на себя. «Неходячий» рывком слетел с коляски, стукнувшись коленками о пол и впечатавшись грудью в подножье кровати, вцепившись здоровой рукой в схватившую его руку, и замер, глядя широко распахнутыми глазами в злые глаза напротив. Тюя хмурил брови, скалясь, и совершенно спокойно держал этого адского кинолога за ворот практически на весу, притянув к своему лицу так близко, словно хотел откусить полморды. — Бесишь меня, — чётко по слогам, низко, негромко произнёс Накахара, смотря в глаза и, кажется, не моргая. — Заткни свой ебальник, пока есть, чем говорить. — У-у-у, какие мы раздражённые, — Дазай наморщил нос и поднял руки ладонями вверх в сдающемся жесте. У Тюи хоть ноги пока и не работают, но отшвырнуть одной рукой кого-то от себя ему нехер делать, даже если этот кто-то больше и выше него. Лучше не выводить. — Понял, принял, заткнулся. — Умница, — Тюя смотрит в глаза снисходительнее, не ослабляя хватки. Дазай сам не сводит с него взгляда, чувствуя, как его немного приподняли, оторвав коленками от пола. Воу, Рыж, спокойнее, поумерь пыл. Признаться честно — Осаму уже был готов к тому, что ему сейчас за острый язык черепушку проломят. Не, ну мало ли, на что способен агрессивный-сто-шестьдесят-пацан в состоянии аффекта? Вот и Дазай проверять не хочет. Накахара презрительно фыркнул, так и не отпустив. Но вдруг Осаму замер окончательно на секунду. На ту секунду, когда по его подбородку, губам и щеке медленно прошлись языком. Обозвал псом? Наслаждайся. Тюя, смотря в глаза, целует в верхнюю губу и разжимает пальцы на вороте футболки, отпустив на пол и усевшись нормально, потягиваясь руками вверх как ни в чём ни бывало. Дазай остался сидеть на полу, охреневая и прикоснувшись ладонью к лицу и к губам. Э-эй?.. Это было проявление снисхождения или любви? Он сглотнул, утерев щёку рукой, вдруг усмехнулся и откинулся спиной на пол, потянувшись за отъехавшей коляской. — Пошёл нахер отсюда, — безразлично кинул Тюя, смотря в окно и выглядя спокойным. Он слышит, как Дазай гремит коляской, забираясь на неё и садясь. — Ой, нет, вернее, катись к хуям. Хорошо, что Тюя отвернулся, можно чуть-чуть помочь себе ногами. — Завтра я всё равно заеду за тобой, — Осаму разворачивается на коляске к двери. — И послушай, лучше уж будь всегда таким. Тебе не идёт быть угрюмым и затюканным инвалидом, прячущимся от людей, — Накахара удивлённо повернул к нему голову, смотря, как тот выезжает из палаты и даже не оборачивается на него. — Такой ты мне нравишься больше. Когда огрызаешься, а не скулишь и не забиваешься в угол. Дверь захлопнулась, оставляя Рыжего в полном одиночестве. Дазай выглядел победителем. Рядом с соседней, его четвёртой, палатой стояли Рюноскэ и опирающийся на костыль Атсуши, и взгляд серых глаз тут же упал на появившегося колясочника. У Осаму, лыбу довольную тянущего, был вид если не бога обмана и афер, то человека, управляющего всем миром: «Кто чертовски хорош? Я чертовски хорош!» Только это не помешало Акутагаве подойти к нему и отвесить звонкий подзатыльник. — За что?! — Дазай протянул очень обиженно, потирая ушибленную голову, но Рюноскэ и глазом не моргнул. — За всё хорошее. Тебе просто повезло. — Но повезло ведь, — Осаму самодовольно фыркнул, вытягивая ноги и растирая их рукой, хрустнув затёкшими коленками. — Дуракам везёт, — Накаджима вставил своё слово как нельзя кстати, на что Акутагава глухо усмехнулся, раскрывая дверь и заходя в палату, а «Неходячий» глаза закатил. Подумаешь. — Да, знаешь, я лучше везучим дураком побуду, чем невезучим скептиком, — в ответе явно прозвучал укор в сторону кое-какого темноволосого, сероглазого и однорукого скептика, но Рюноскэ даже не обернулся. За столько лет общения с Дазаем учишься не реагировать на любые колкости. — И вообще, завидуйте молча! Я вот пророк, а вы чего добились? — Дружбы со сказочно везучим идиотом, — но Акутагава всё-таки не преминул ответить язвой на язву. Накаджима посмотрел на товарища с печалью в глазах: — Это было грубо! Он всё-таки наш друг. — То, что он наш друг — это к сожалению, — Рюноскэ наморщил нос, усаживаясь на своей койке и глядя на Осаму, сидящего в коляске на пороге палаты. — А то, что он сказочно везучий — это да, это, может, даже к счастью. — В дружбе со мной есть плюсы! — Дазай по-прежнему был счастливым. Он ни капли не обиделся на то, когда Акутагава ответил, что минусы перевешивают. Он просто не успел среагировать, потому что его плеча со спины коснулась чья-то рука. Дазай не вздрогнул, но замер, по взглядам Накаджимы и Акутагавы осознав, что там кто-то неожиданный. Юноша не двигает ногами, медленно повернувшись через плечо, подняв глаза и увидев… женщину. Чёрный деловой костюм, длинные рыжие волосы, убранные в хвост, красивые черты лица, слегка покрасневшие глаза. Это же мать Накахары, верно? Осаму уже видел её несколько дней назад. Это точно она. Дазаю не то чтобы страшно, но внимание от родителя товарища немного напрягло. В глазах женщины все здешние пациенты наверняка выглядят всё ещё мелкими детьми, и Дазай вряд ли отстаёт от этих образов — нескладный, высокий и чуть-чуть растрёпанный воробушек со сломанной лапкой, право слово. Парень нервно сглотнул, не сводя с неё взгляда, и уж тем более остолбенел, неосознанно вжавшись в коляску, когда женщина присела на колено, оказавшись лицом к лицу мальчишки. Она не выглядела злой или настороженной, она смотрела с лёгкой улыбкой, и от этого Осаму растерялся ещё больше. — Ты ведь Дазай-кун, верно? — её голос всё такой же приятный, как Дазай раньше слышал, и он молча кивнул, не зная, расслабляться ему или нет. Нет. Мать Тюи берёт его за руку обеими своими, не сводя взгляда с карих глаз. Осаму мельком глянул в сторону, на Рюноскэ и Атсуши, и те выглядят такими же растерянными, как и он сам. Накаджима, сидя на ближней кровати, выглядит испуганным, а Акутагава — будто в любой момент готов чем-нибудь кинуть в незнакомку, если понадобится защищать. — Спасибо тебе, — продолжает женщина, и Осаму в мыслях тут же перебирает все случаи своей жизни, за которые его могут вот так внезапно благодарить. На отрезке его пребывания в больнице таких не вспоминается, и Дазай всё ещё ошарашен. Нет, даже не ошарашен — подозрителен. — За что? — Дазай сумел выдавить из себя вопрос спокойным голосом, слегка склонив голову к плечу и вопросительно вскинув бровь. — За то, что поддерживал моего сына всё это время. «Это за то, что я с Тюей ошивался, что ли?» — Да… не за что, в общем, — Осаму пожимает плечами. — Ты очень помог ему, Дазай-кун. Твоё общество значительно приободрило его, он перестал хмуриться. Спасибо, что стал ему другом, — мать Тюи, огладив по руке, поднялась, и Дазай даже выпрямился в коляске, по-прежнему смотря ей в глаза. — Вряд ли бы он окончательно оправился без тебя. — Не стóит! — Осаму приободрился сам, улыбнувшись. — Я ещё вытащу его гулять, как придёт время, так что всё нормально. Не беспокойтесь, он в надёжных руках, — парень развёл своими, посмотрев на загипсованную и с невинным выражением лица убрав её за спину. — По крайней мере, в одной, но точно надёжной, уверяю. Женщина улыбнулась снова, отходя от коляски Дазая и заходя в соседнюю палату. Осаму довольно покачал головой и взглядом альфа-папочки всех сучек посмотрел на Накаджиму и Акутагаву, подперев подбородок ладонью. — Я думаю, в комментариях произошедшее не нуждается, — с самодовольной интонацией говорит он, зажмурившись, когда в его лицо прилетела подушка. — Просто радуйся, — шипит Рюноскэ, — что в этот раз тебе так повезло! При иных обстоятельствах тебя бы винили в его самоубийстве. Это, конечно, логично, но теперь Дазая уже ничто не омрачит. Всё прошло наилучшим образом! Ну не прекрасно ли? Когда время близилось к полночи, Дазай галантно постучался в дверь Накахары, и тот, открыв по обыкновению своему и готовясь выехать покурить в коридор, не сразу поднял голову и не сразу заметил, что у этого придурка в зубах зажат какой-то цветок. На вопрос, откуда он вообще спиздил несчастное растение, Осаму только загадочно улыбнулся: «Я не выдаю своих секретов». Конечно, ведь совсем не романтично рассказывать о том, что умудрился выудить его из букета в сестринской, пробравшись туда в отсутствие врачей с помощью «балеринки» из кармана в виде кнопки и скрепки. Поразительно, как в больнице возрастают твои навыки стелса и скрытности! Будто ветку вора-медвежатника прокачиваешь. Тюя в этот вечер был веселее обычного, даже несколько раз посмеялся над дурацкими шутками компаньона-инвалида, а Осаму попробовал сигарету. «Хочешь, я тебя научу, как закуривать без зажигалки?» — спросил «Неходячий», хитро смотря в глаза. «Удиви, хренов фокусник», — прищурился Тюя, бросив вытаскивать зажигалку из кармана, и только глаза распахнул, ничего не говоря, когда Дазай вдруг наклонился к нему и прикурил от его сигареты, всё также по-лисьи лыбясь. Придурок. Словом, их чудом не услышали охранники и дежурные, когда Накахара смеялся от того, что Дазай закашлял, как больной туберкулёзом, резко отказавшись от затеи стать крутым курильщиком. Оба заснули только под утро, потому что до пяти утра страдали хернёй в палате. До пяти, потому что до четырёх они решили построить из себя секретных агентов и тихо, как мышеньки, катались по больнице, придумав заодно отговорку, мол, они тут недавно, они с этажа-на-котором-сейчас-находятся и они уже направляются в палату спать. Так и гремели колёсами по пандусам, держась друг за друга и за прихваченную из-за спинки дивана у окна в коридоре трость, чтобы не въезжать в стены и не шуметь чересчур уж нагло, а потом прятались за углами да в туалетах, высматривая дежурных. Дазай и подозревать не смел раньше, что существует дрифт для колясочников. «Какая мне разница? — прошептал Накахара, улыбаясь. — Пускай хоть в ночи на улицу выставляют за нарушение сраного порядка! Домой поеду. Хоть куда поеду. Прогуляюсь». А после завтрака, вернувшись в четвёртую палату, Осаму узнал, что всё «цирковое отделение» выписывают через три дня. На вопрос о том, когда выписывают колясочника из пятой палаты, врач покачал головой, сказав, что, во-первых, информация о чужом пациенте конфиденциальна, а во-вторых (по секрету) — колясочнику из пятой тут быть ещё минимум несколько недель. Мысль немного огорчила, и больше огорчила она тем, что обрадованный тем, что вылечится, Тюя будет вынужден остаться тут без тех единственных, с кем более-менее сдружился. — Эй, той-цербер, — Дазай дёрнул за ручку двери, прискакав снова раньше всех после последней для него физиотерапии, усевшись в коляску и с удивлением обнаружив, что пятая палата не заперта. Накахара в коляске стоял посреди палаты между коек, дёргано на гостя оборачиваясь. Он что, ещё даже закрыться не успел? — Оу? Я рано? — Тьфу, блять, это всего лишь ты, — Тюя облегчённо вздохнул, подъезжая к своей койке. — Что за манера: не стучаться? — Ой, нашёлся принцесса, стучаться к нему ещё надо, — Дазай фыркнул, заезжая внутрь. — Хватит прямо с порога наезжать на меня. Накахара медленно повернул на Осаму голову вновь, смерив уничтожающим взглядом, и приподнялся на подлокотниках коляски, перебираясь на койку с помощь рук. Дазай зевнул, и вдруг, стоило открыть глаза, ему в руки прилетает маленький ключ. Осаму успел схватить его у самого лица, иначе бы отпечаток ключа остался на лбу. — Закройся. — Хоть бы предупредил, что кидаешь, — парень вставляет ключ в замок, поворачивая единожды и проезжая вперёд, подкатываясь к койке, молча протягивая руку — Тюя даже без взгляда на него протягивает свою, хватает и подтягивает, чтоб однорукий нормально залез, а не кочевряжился полчаса. — У меня для тебя очень важное послание. — Мм. Удиви, — Накахара достал планшет, откинувшись спиной на койку и полусев, упираясь в высоко поставленную подушку, выпрямив ноги руками и поправив их, красиво закинув одну на другую. — Но оно не очень хорошее… — Выкладывай давай. — Ну даже не зна-аю, я ведь не хочу расстраивать тебя… или радовать. — Я сейчас пну тебя, — Накахара раздражённо рыкнул, поднимаясь на локте, положив планшет на живот и грозно смотря на Дазая. — Я в больнице этой лежу, чтоб ребусы твои разгадывать? — Ладно-ладно, только не бей, — Осаму сразу отклонился в сторону, прикрыв голову рукой и усмехнувшись, — только, если что, ты сам попросил. — Да говори уже! — Меня выписывают через три дня. И Атсуши-куна с Рюноскэ тоже. Тюя перестал хмуриться, смотря в глаза и думая о чём-то какое-то время, а затем снова откидываясь спиной на подушку. Взгляд несколько потускнел. — Круто. Поздравляю. Везёт, — он улыбнулся уголком губ. — Наконец-то от тебя отдохну. — Везти-то везёт, завидуй молча, — Дазай протянул обиженное «эй», когда Рыжий на это поднял свою ногу руками под коленом и с силой пнул ею по бедру, резко отпустив. Осаму растёр ушибленное место, отодвинувшись к подножию койки: — Не дерись, так нечестно. И вообще-то я не к этому клоню. — Что, радостные вести не закончились? — Гони свой телефон. Накахара удивлённо посмотрел Дазаю в лицо. — Номер, — поправился «Неходячий», наблюдая, как хмурость сменилась пониманием. — Обрадовался уже, что я от тебя отстану? Закатай губу обратно, я достану тебя даже на расстоянии. — Ты же понимаешь, что я сразу тебя в чёрный список брошу? — А ты думаешь, у меня только один номер? — Ладно, убедил. Записывай. Восемь-один-четыре-четыре… Не успел Накахара принять вызов с телефона Дазая, чтоб не записывать в ответ его, как тот мгновенно выхватил чужой смартфон из рук Рыжего под возмущенное «эй!», быстро напечатал в нём что-то и отдал. Тюя только рыкнул, смотря на экран и видя, как новый номер записан в списке контактов как «Самый охренительно-лучший друг в мире». — Пх. А с твоей самооценкой, я гляжу, всё в порядке. — А то! К слову, котик, будь осторожнее, смотри вверх, — Дазай с довольной лыбой убирает телефон в карман. Тюя не понял, к чему это сказано было, потому глянул на всякий случай на потолок. — Вероятно, будет сыпаться тяжёлыми пластами штукатурка, пробитая моей самооценкой. — Какой же ты самовлюблённый пиздабол, Дазай. — Посмотрим на твоём планшете что-нибудь? — Естественно. Они всё так же выезжали курить по ночам, в одну из них засидевшись так долго, что их всё-таки прижучил дежурный врач, отругав за курение, пообещав сообщить родителям и под своим надзором отправив в палаты обратно. Накахара нервничал, что мать узнает, но Осаму клятвенно заверил, что врач этот ему не лечащий и он о нём даже не вспомнит на утро после пары-тройки пациентов. «Да брось, — Дазай зевал, — в крайнем случае скажешь, что это была конфета или жвачка в виде сигареты, а накурено уже было до нас, и хрен кто что докажет». Это немного успокоило, Осаму вновь почувствовал себя богом, ощутив также крохотный укол совести в голове за то, что снова психологически вынуждает Тюю ему верить. Днём он впервые вытащил Накахару в столовую, притащив к своему столу и разговорив, чтобы тот раскрепостился. По Рыжему видно было, что он боится, что все вокруг смотрят на него и на его громоздкую коляску, но это всегда так кажется, что взгляды всех прикованы к тебе, когда ты хоть немного выделяешься из толпы. Акутагава и Накаджима, беседуя с двумя колясочниками, как бы ни не одобряли искусного вранья и затеи Осаму строить из себя инвалида, всё же видели, как Тюе несколько легче, когда рядом с ним сидит такой же Неходячий. Безногий. Даже не хромой. Новость о скорой выписке, конечно, сглаживала настроение и закрывала глаза на все дазайские выходки, но полностью игнорировать их не получалось. Что ты за детище Христа и Иуды одновременно? Выяснилось, что Накахара прекрасно играет в карты. Осаму просто не пустил его до его же пятой палаты и затащил в свою, схватив пальцами загипсованной руки за спинку и заныв, что, если Тюя дёрнется, ему будет очень-очень больно и вообще он его тогда не ценит, и Рыжему ничего не осталось, как заехать в четвёртую. Вероятно, Дазай пожалел о своём решении социализировать Тюю, потому что тот умудрился обыграть его всухую. Первый раз, выиграв, он благородно отказался от желания в споре, наслаждаясь одним возмущённым выражением лица своего мучителя и довольными улыбками Рюноскэ и Атсуши, узревшими, как их истязатель проиграл, как распоследний лузер. Второй раз был выигран после требования реванша, и уже тогда Накаджима заметил, что впервые видит, как кто-то обыгрывает Дазая во второй раз и без мухлежа. Осаму почувствовал укол предательства, когда Атсуши-кун и Рюноскэ пересели на койке поближе к Накахаре и внаглую нашептали ему что-то, после чего Рыжий злобно улыбнулся: «Дазай, если ты потребуешь второй реванш, моим желанием будет твоя поездка по коридору без трусов». Осаму, открыв рот, тут же закрыл его, обиженно прищурившись, а затем демонстративно отвернулся, попытавшись скрестить руки на груди: «Какие вы всё-таки подлые и нехорошие людишки!» В последнюю ночь пребывания Дазая в стационаре Накахара, никуда не уехав в полночь, снова забрался на подоконник по сложной конструкции из коляски на койке и башни из подушек и закурил в открытое окно прямо в палате. Осаму, появившись позже и вновь обнаруживая, что дверь не заперта, увидел, как Тюя сидит в темноте, забросив ноги на подоконник и смотря на ночной город, опираясь на одну руку и держа сигарету между пальцев второй. Дазай приоткрыл дверь тихо, невольно задержав на фигуре курящего взгляд и… остановившись, думая, какой же он красивый. Рыжий, видимо, увлёкся видом полночи за окном, не обращая внимания на то, что Осаму щёлкнул его на телефон, прежде чем издать звук и оповестить о своём прибытии. — Собрал вещи? — Тюя улыбается, протягивая руку и помогая Дазаю забраться на подоконник рядом. — А ты беспокоишься? — Да нет. Просто, думаю, если найду что-то из оставленного тобой, сожгу нахрен. — Крысятничать будешь на насиженном месте? Ай-яй, как нехорошо, — Осаму насмешливо разочарованно покачал головой. — Поражающее отсутствие манер! — Заткнись, будь так добр, — Тюя выдыхает дым в потолок, наблюдая, как его затягивает сквозняк в окно. — Не до твоих шуточек сейчас. Дазай не отвечает сразу, наблюдая, как Накахара на руках пододвигается к самому стеклу и опирается о него спиной. Есть в его взгляде что-то уставшее — от недосыпа — и, кажется, немножко печальное. — Если хочешь, я буду к тебе приход- то есть приезжать, — Осаму прокашлялся, отведя взгляд и подумав, что чуть-чуть проебался только что. — Тебе всего несколько недель побыть тут осталось. — Всего-то, — Накахара хмыкнул, отвернувшись, вынув сигарету изо рта и зажав в пальцах снова, скрестив руки на груди. — Тут ужасно скучно, не говоря уже о том, что в этом месте в принципе такое себе находиться. — Не беспокойся, я не отстану от тебя, — Тюю стукнули кулаком в плечо. — Не грусти, а то твои лапы расстроятся и тоже ходить не будут. — Какой же ты противный всё-таки, — Рыжий цокнул языком, Осаму тихо засмеялся. — Мерзавец. — Ещё какой! Других таких больше не найдёшь. — Раздражающее существо. — А ты очень даже красавчик. — В одном помещении с тобой я начну вянуть. — Не беспокойся, цветочек, я найду, чем тебя оживить. — Да пошёл ты. Всё мне испортил. — И что же я тебе испортил? — Осаму наклоняется вперёд, заглядывая в глаза, но Накахара не смотрит на него намеренно. — Всё, — краткий и лаконичный ответ сопровождается дымом в лицо и кашлем Дазая, после чего Тюя демонстративно отодвигается. — Я… Как мне матери в глаза смотреть? Мало того, что её сыну ещё год минимум учиться ходить заново, так он ещё и… — Что «ещё и»? Накахара прищурил глаза, посмотрев на Дазая так презрительно, будто тот на его глазах щенка в ведре утопил. — Ещё и с таким, как ты, якшается. — Да брось, я охуенный друг, — Осаму придвигается, Тюя отодвигается, сохраняя расстояние. — Хочешь сказать, что это не так? Я самый лучший, — «Неходячий» специально начал загибать пальцы, — классный, офигительный, распрекрасный, крутой, общительный, оптимистичный, душа компании, с чудесным вкусом в еде, музыке, книгах, кинематографе… — …самый настоящий пиздабол. — Ты перескочил через сотню пунктов в списке описания меня! Забывать все мои звания нечестно. — Зачем ты такой? — На шестой день бог создал меня, а на седьмой подумал-подумал и склепал тебя мне в компанию, чтобы его лучшее творение не померло от скуки. Тюя уже не ответил, он просто глухо страдающе зарычал, закрывая глаза руками и вскинув голову. Осаму самодовольно хмыкнул и придвинулся максимально близко, стукнувшись бедром в бедро. Накахара тут же хотел бы отодвинуться снова, но дальше была только стена. Чёрт. — Блять, уйди отсюда, — Рыжий брезгливо отмахнулся рукой. — Я не знаю, как защищаться в случае нападения агрессивного хорька. — Мангуста. Побудешь моей королевской коброй? — Я максимум могу придушить тебя к чёртовой матери и притвориться, что ты сам себя убил, потому что подозрения на инвалида падут в последнюю очередь. — Жестокий Тю-юя. — Тупица Осаму. Когда Дазай целует в щёку, Накахара рычит и отмахивается снова, но после поцелуя в ладонь понимает, что это как об стенку горох — бесполезно. Всё, пиздец, обратного пути не будет. Рыжий, когда его целовали в губы, не закрывал глаз, смотря в стену и думая, получится ли у него после всего этого с девушками, как у нормального парня, или после Дазаномалии все мосты сожжены в адском пламени? Но… ладно, целуется этот придурок неплохо. От рта Тюи несёт сигаретами. «На помидорах тренировался, — наверняка бы ответил он, если бы Накахара съехидничал и спросил об этом. — На оранжевых помидорах». Плечо острое, но Осаму всё равно складывает на него голову, щекоча пушистой чёлкой шею, а Рыжий и не скидывает. Сидят несколько минут в полной тишине, только Тюя касается пальцами тех мест на лице, которые… поцелованы. — Злой ты. Ухожу от тебя, — сказал «Неходячий», слезая с подоконника на соседнюю от Накахары койку, где уже устроился какое-то время назад. — Далеко ушёл, однако, — Рыжий уже не так неуклюже слезает по подушкам и коляске на свою постель, вышвырнув окурок в окно и снимая коляску на пол. — Надеюсь, ты не проснёшься больше. — Не поверишь, но я сам на это надеюсь, — Осаму смеётся, потягиваясь и видя, как Тюя отворачивается лицом к стене, укрываясь одеялом по плечи — от окна в палату надуло прохладой. — К сожалению, мои мечты никогда не сбывались… почти. …Днём Накахара снова сидел на подоконнике, провожая взглядом тройку «циркового отделения» из четвёртой палаты: Дазая забрал на чёрной машине дядюшка, Накаджиму — отец, Акутагава уходил с сестрой. В обед после их ухода из отделения было необычайно тихо как в коридоре, так и за стеной. Тюя зачем-то выехал из своей обители в сон-час, заглянув в соседнюю, заехав внутрь и остановившись посреди на некоторое время. Убранные постели и пустота. Тихо.

***

Дни текли за днями ужасающе медленно. В четвёртую палату подселили других, и Накахара снова заперся в своей норе, не желая никуда выезжать. Он думал, что сдохнет от скуки и одиночества в первые же дни, но Дазай не обманул, он действительно стал писать каждый день, не замолкая. Это даже… хорошо, Тюя не стеснялся улыбаться при виде сообщений, потому что его никто не видел, вскоре и сам начав писать что-то, что необязательно было ответом. Ему, далёкому от приемлемой скорости интернета, Дазай с щедрой своей руки отсылал вирусные видео или тупые шутки, от которых волей-неволей усмехаешься — в больнице засмеёшься даже от глупого анекдота в конце прошлогоднего журнала.

Сообщение от: Дазаебал 14:30. Опять кукуешь в своём логове, страшное чудовище? Не с кем тусить больше, ааа? 14:34. да просто никто не раздражает так, как ты, нет мотивации выезжать и бить кому-то лицо 14:35.Просто признай, что с нами тебе было веселее.~ 14:39. ну как сказать 14:40. просто тут все люди адекватные и никому в голову не приходит долбиться в закрытую, блять, дверь 14:41. в психиатрии в отделе умственно-отсталых мест наверное не было, вот тебя сюда и подселили 14:43. (Ｔ▽Ｔ) Ты никогда не ценил меня.

Тюя часто отвечал ему, лёжа на постели и пытаясь разработать парализованные мышцы ног. Через три дня, как «цирковое отделение» отбыло, лечащий врач наконец подошёл и сказал, что нужно делать, чтобы чувствительность вернулась. Накахаре подробно рассказали, что быстро ходить он не научится в ближайшее время, как и крепко стоять, но Рыжему, если честно, было достаточно и того, что он в принципе не останется инвалидом на всю жизнь. Да-а, главным было не перенапрягаться, но за Тюей и без того стоял грешок: оставаясь один на один с собой и Осаму на том конце провода, он всё время использовал то метод компаса, то пытался пробить рефлекс. Приходящие к нему массажисты подключали мышцы через синергию — обыкновенная стимуляция мышечных волокон, пока сам парализованный пытается синхронизировать действия конечностей с мозгом. Ощущения, конечно, так себе, прямо как при сонном параличе, только не страшно, просто неудобно.

Сообщение от: Дазаебал 15:19. Эй! Я тут освободился и могу к тебе прикатить. 15:23. сиди на заднице ровно, будто я хочу тебя видеть 15:24. Я из чистых побуждений, а ты! Тебе же там совсем скучно. Загнёшься ведь. 15:25. мама иногда водит Соболя ко мне, не загнусь 15:26. он хороший мальчик, в отличие от тебя 15:27. он принёс мне мячик 15:27. мама не брала для него мячик 15:28. он просто отобрал его у чужого ребёнка на улице, пока тот валялся в кустах 15:28. очень хороший мальчик 15:30. Я принесу тебе два мяча. 15:31. ты сам ныл мне вчера, что у тебя завал в школе из-за больницы, учи давай 15:31. не отвлекайся на меня, мне тебя здесь достаточно 15:32. Меня вроде отшили, а вроде и позаботились. Ты такой милашка. 15:33. если не будешь учить, я не буду ходить 15:34. Умеешь ты уговаривать. : с

Тюя в один из вечеров попытался встать, но не упал пластом благодаря коляске, зацепившись за неё руками. Ноги всё ещё не слушались и болтались бесполезными конечностями, хотя Рыжему показалось, что он что-то почувствовал, когда рухнул на коленки на пол. Он правда ощущал, как болит синяк! Слабо, правда, но всё-таки чувствовал. Смекнув, что к чему, он изредка щипал себя за ноги или нарочно цеплялся ими за ножки коек, пытаясь понять, чувствует или нет. Чувствует! Это замотивировало только больше упорствовать в упражнениях, хоть и перенапрягаться было не рекомендовано. Подумаешь. В субботу Накахара задремал днём, сидя в коляске, и разбудила его вибрация входящего сообщения в телефоне в кармане шорт. Он сквозь сон кое-как прочитал, пытаясь вникнуть, и резко встряхнул головой: «16:03. Выгляни в окно!» Собрать конструкцию из коляски и подушек на койке, чтоб залезть, быстро не получается, но Тюя после сна на автомате всё это смонтировал, усаживаясь на подоконник и раскрывая окно, высовываясь через форточку, пытаясь понять, что случилось. Он даже чуть-чуть помог себе ногами! Немного сумел согнуть в колене, забираясь, и глупо теперь улыбался. Особенно он заулыбался, когда вдруг увидел под окнами Дазая в коляске. Он был в длинных чёрных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. И с рукой в фиксирующей повязке, перекинутой через шею. Солнце слепило, но у Тюи хорошее зрение. А ещё он держал в руке шесть воздушных шариков придурковатого фиолетового цвета. Накахара даже как-то опешил. Обрадовался, но и опешил. Он его уже почти неделю не видел. — Нахрена ты припёрся с шарами? — выкрикнул он, лёжа животом на подоконнике и свесившись немного вниз, держась руками за стальной водоотлив снаружи — именно за ту штуку, которую называют внешним подоконником. — Показался-таки! — Дазай довольно зажмурился, выкрикивая ответ и вытягивая здоровую руку, приветственно помахав ею. — Ты сам сказал не навещать тебя, а я не внутри, так что, в теории, я и не навещаю! — Умный самый, что ли? Шары твою тушу не поднимут! — Да? Да ты в меня не веришь просто! — На один килограмм веса нужно двадцать шаров, придурок! Накахара глянул за спину, убеждаясь, что на него не смотрит какой-нибудь врач, ошалевший от вида высунувшегося из окна пациента-суицидника. Но нет, никто в дверь не долбился, значит всё хорошо. Главное теперь, чтобы с улицы не засняли кадры «сумасшедшего больного, желающего покончить с собой в детской больнице». — Дай угадаю: ты понял это, когда пытался собаку в небо запустить? — Дазай смеялся, Накахара хмурился, подперев щёку рукой. — Очень смешно! — выкрикнул Рыжий в ответ, неосознанно совсем легко покачивая свешенными с подоконника к полу ногами. — Ладно, вытягивай руки и лови! — и вдруг Осаму разжал пальцы, выпуская связку шаров из хватки. Накахара сначала растерялся, но увидел, что шары не разлетаются, да и поднимаются не очень быстро. Тюе понадобилось резко вытянуться вперёд, хватая за одну из лент, притягивая поближе и обнаруживая шоколадную плитку с наклеенной на обёртку бумажкой с надписью «Укрепляет кости и мышцы :)» и кривым рисунком рыжей собаки — видимо, Дазай попытался нарисовать хаски Накахары, но то ли специально карикатурно начеркал, то ли скилл Тюи действительно достаточно высок. Рыжий улыбнулся, пытаясь отвязать презент, но Дазай, зараза, связал так, что без ножниц подарка не заберёшь. Ножниц под рукой нет, зато есть зубы, которыми Тюя цепляется за тонкие ленты и рвёт, выпуская шары в небо и наблюдая за ними — фиолетовые точки полетели быстро-быстро, уносимые ветром, и вскоре скрылись где-то за крышей госпиталя. Вот же романтик хренов. — Красиво я придумал, да? — радостно выкрикнул Осаму снизу, сидя уже с закинутой на ногу ногой. — Если ты рассчитываешь на благодарность, я могу кинуть в тебя яблоко! Дазай сразу закрывается руками, умоляя не бить и параллельно хихикая. Он не расскажет Тюе, что там, в парке перед госпиталем, сидит мужчина с парализованными ногами, которому он заплатил за прокат коляски и клятвенно пообещал вскоре вернуть.

Сообщение для: Дазаебал 20:37. эй 20:39. ты там сдох? 21:17. У-упс, прости, был немного занят. Совсем этими контрольными срезами и домашней работой завалили за долгое отсутствие. Что такое? 21:18. я готов принимать поздравления 21:18. восхваляй меня 21:19. ??? 21:20. только не нужно оваций 21:21. я пошевелил пальцами на ноге 21:22. я смог! 21:30. Дазай? 21:31. ОХУЕННОАООАОАОАО ПРАВДА? 21:32. Кхм. 21:32. (╥﹏╥) Я сейчас слезу пущу. Мой мальчик пошёл… 21:33. какой я тебе, блять, твой мальчик 21:34. ты охуел? 21:35. я сейчас скажу, что твоя шоколадка была невкусной 21:40. Подожди, дай мне прийти в чувства. 21:42. Я рад, правда. Поздравляю. Ты умница. Больно было? 21:44. больно мне было, когда я твоё лицо впервые увидел, а это не больно 21:45. я молодец 21:45. нет, я лучший 21:46. Бесспорно самый лучший.~

Тюя улыбался. Улыбался, когда писал Дазай. Улыбался, когда приходила мать, смеялся, когда Соболь прыгал на его колени передними лапами, стоило ему оказаться в парке перед госпиталем. Женщина только и смогла прикрыть рот рукой, видя, как юноша смог совсем немного, но приподнять ногу с подставки на коляске. Подумать только: почти месяц назад, если не больше, он лежал в реанимации с туманным будущим насчёт его ног, а сейчас он чувствует, как когти его собаки царапают его колени. Его ничто не остановило от того, чтобы слезть с проклятой коляски и сесть на траву, а потом улечься головой на пушистый бок пса, устроившегося рядом с хозяином. «Я сам», — сказал он, поднимаясь и отказываясь от помощи матери в усаживании в коляску обратно, когда пришло время расстаться до следующей встречи — до следующего раза, когда она сможет прийти. Соболь скулил, когда его уводили с территории парка, и всё смотрел на двери, в которых скрылся молодой хозяин. Коё не говорила, но пёс с того самого момента, как Тюя попал в больницу, спал только на его кровати, притащив на покрывало красную резиновую кость, которую обычно кидал ему юный хозяин. Шерсти, конечно, на кровати из-за собаки будет много, но у Озаки рука не поднималась его согнать. Пёс скучал. Она тоже. После всего пережитого ей теперь казалось, что нет ничего важнее, чем то, что её сын идёт на поправку. Это какое-то… Чудо. Маленькое божественное чудо. Или дьявольское. Неважно. Раздавшийся под ночь звонок телефона отвлёк от сериала на планшете. Накахара прищурился от света загоревшегося экрана, ставя «Благие знамения» на паузу и невольно глядя на время — пол-одиннадцатого. Естественно, кто, кроме «Дазаебал», может звонить в такое время? Принять звонок. — Чего тебе, чудовище? — негромко прохрипел Тюя в трубку, зевнув. Голос на том конце провода обыкновенно звонок и жив. Накахара ловит себя на мысли, что, если бы певчие птицы умели говорить, они бы говорили голосом Дазая. — О, ты живой! — Осаму смеётся. — Да вот интересно стало, вдруг ты из травматологии в морг перекочевал. — А ты бессмертия где-то поел, да? — Накахара сложил руку на живот. — Ага. Представляешь, ехал домой со школы и на голову упало. — А ты, кстати, в какой школе учишься? — …В школе самых красивых мужчин планеты, — Осаму, слышно по голосу, замешкался, но удивительно быстро перевёл тему: — Так, ещё с тобой мне про учёбу разговаривать не хватало, она у меня и так в печёнках сидит. Рассказывай, как ты там. Не мучают злые врачи? Никому за тебя лицо набить не нужно? — Себе набей, придурок.

***

— Да какая контрольная? Опять? — Дазай зарылся руками в волосы, откинувшись на спинку стула. — Мы же позавчера какую-то писали! — Говорит человек, который всё равно всё откладывает на ночь и каким-то образом сдаёт всё на высший балл? — Акутагава на соседней парте вздохнул, положив голову на руки на столе. — Посмотри на Атсуши. Вот как должен выглядеть по-настоящему переживающий за контрольную человек. Накаджима сидел за партой впереди Осаму, нервно листая учебник с видом, будто он впервые видит такой предмет. Атсуши, как ни старался, всё равно выше «оч.хор.» не получал. Никогда. Это было какое-то проклятие на нём, но он умудрялся допускать элементарные ошибки в заданиях и из-за этого раз за разом заваливать своё «отлично», перескакивая с «оч.хор.» на «удовлетворительно» и обратно. Рюноскэ хватал «удовл.» редко, но в таких случаях он даже не скрывал, что не готовился, и в основном это было из-за обострения простуд из-за слабого иммунитета. Сейчас Акутагаве было вообще несладко — рабочая рука болталась в фиксирующей повязке, а левая писала, как безголовая курица парализованной лапой, но учителя делали поблажки, наслышанные о том, как эта троица сложилась с хрустом костей, как домино, на уроке физкультуры месяц назад. Дазай был странным исключением: он мог выучить несколько параграфов за ночь, если не все билеты, блестяще ответить, а по выходе с экзамена или контрольной забыть напрочь, что учил-то вообще. Оправдывал гениальной реминисценцией и тем, что потом всё равно вспомнит. Да, память у него была и правда великолепная, из-за чего уровень интеллекта только чуть-чуть не дотягивал до уровня самооценки, пробившей потолок — он так, слегка царапал только. Эту святую троицу мучили контрольными срезами и кучей дополнительных заданий уже несколько недель с того самого момента, как они объявились в классе после своего отдыха в госпитале. Дазай, в отличие от Акутагавы и уж тем более от Накаджимы, не привык напрягаться по учёбе, а теперь ему приходилось даже днём после уроков заваливать себя миллионами примеров и задач, а не ночью, как он делал это обычно. Мори, возвращаясь с ночной смены и видя племянника уснувшим за столом, бормочущим себе под нос правило решения тригонометрических уравнений сквозь похрапывание, только усмехался и прикрывал мальчишку пледом — всё равно у того будильник через час. Словом, теперь даже Осаму не высыпался, прибегая за пять минут до начала уроков с дикими глазами, залетая за парту и только на стуле включая расслабон. — Да мы поможем, — Осаму слегка пинает стул Атсуши впереди, привлекая к себе внимание. — Схема же отработана, не нервничай. — Я ничего не знаю! — в бессилии выкрикнул Накаджима, уронив учебник и откинувшись спиной на спинку стула, схватившись за голову. — Почему нас не предупредили?! — Не нервничай, — прохрипел Акутагава, покашляв. — Скажи спасибо, что нас одних писать не оставили, а сместили ради нас контрольную на неделю вперёд. Одни бы мы вообще загнулись в разных концах классов. — Однорукий дело говорит, — Осаму закидывает руки за голову, зевая и наблюдая, как остальные одноклассники постепенно заходят в класс. На перемену не вышла только троица: Атсуши старался не ходить шибко много, всё ещё сопровождаемый костылём и повязкой на ноге, Дазаю было лень куда-то выходить, Рюноскэ не любил шумные перемены, предпочитая выходить во время урока. — Эта геометрия когда-нибудь меня добьёт, — Акутагава уткнулся в руку на парте лбом, тяжко вздохнув. — Да ладно вам, напишем, — Осаму зевнул, одним глазом проверяя телефон на парте: никаких входящих сообщений, даже его «с добрым утром» не прочитано. Обидно. — В крайнем случае пересдадим. У нас веская причина просить о втором шансе. — У Куникиды-сана? Второй шанс? Издеваешься? Ты при нём глазом на ручку упади посреди контрольной — не отпустит, — замечание Акутагавы прямо-таки не в бровь, а в глаз. Атсуши на это только горестно вздохнул, листая учебник вновь. Неумолимый звонок оповестил всех о начале казни, и Куникида-сан, молодой, но злобный, как собака, математик вошёл в класс. Накаджима, казалось, побледнел, Акутагава поднял голову, Дазай только здоровой рукой потянулся. По-гна-ли.

Сообщение от: Рыж 12:17. [фотография] 12:17. зацени 12:18. тут лошадиных сил больше, чем в феррари

После контрольной Дазай держал лицо, но чувствовал себя выебанным во все дыры. Основательно. Марафонно. Интересно, все так себя ощущают сейчас? Накаджиме помогать-таки пришлось по отработанному плану: хромоножка попросился выйти, стараясь не греметь костылём, Осаму-высотка со своей парты заглянул в его предусмотрительно оставленную раскрытой тетрадь, разглядел ступор в одной из задач и негромким стуком ноги об пол пробил Акутагаве номер — у них одинаковые варианты. Атсуши спустя время заходит, нарочно прогремев костылём и отвлекая внимание учителя на себя, бумажка с решением швыряется на его стол, и снова воцаряется идиллия. Слаженная работа троицу спасала на разных предметах: Атсуши в основном лажал в алгебре с геометрией, у Рюноскэ было плохо с литературой и биологией, Дазай в упор не сопоставлял события и даты и конкретно химичил на химии. Один раз так нахимичил, что взрывом колбы с медным купоросом прожёг халат себе, учителю и одноклассникам вокруг. Но это так, мелочи, он всё равно учился на «оч.хор.» и «отлично», забыв о существовании «удовлетворительно» и ниже. Его сейчас волновало сообщение от Тюи. Фотография долго грузилась, но увиденное… В общем, Осаму с трудом подавил радостный возглас. На фото были ходунки для инвалидов. Не коляска. Ходунки!

Сообщение для: Рыж 13:16. НИХУЯ 13:16. То есть ты прямо ходишь на них? Прям ХОДИШЬ? 13:17: пхпхп если назвать мои попытки в переставление ног ходьбой, то да, я ещё и бегаю 13:18. ОХУЕТЬ 13:18. Я _бегу_ к тебе сегодня. 13:19. не смей 13:20. не хочу, чтобы ты меня видел в таком виде 13:21. подожди ещё пару недель, там увидимся может 13:22. Но… Я давно тебя не видел! 13:23. и чё 13:24. увидишь ещё потом как-нибудь, не беси 13:25. я, может, на поправку пошёл только потому, что ты меня своей аурой не добиваешь 13:25. Ладно, уговорил. Чирикнешь мне тогда обязательно, как выписываться будешь. 13:25. ага, чирикну 13:26. и просвищу, и прокукарекаю, и потоковать могу 13:27. как уёбищно звучит господи

— Эй, вы, псы! — Акутагаву и хромоножку Атсуши-куна, обсуждающих контрольную и то, каких пиздов им вставит математик за провал, Дазай догнал впереди по коридору, встревая между ними и придерживая Накаджиму за плечо, чтоб не упал со своим костылём. — Смотрите! Рюноскэ и Накаджиме ничего не остаётся, кроме как поглядеть в экран сообщений, иначе Осаму не отстанет. — Тюя-кун будет ходить? — Акутагава хрипит, слегка улыбнувшись. — Я не знал, что он так быстро реабилитируется. — Вы же с ним только недавно на колясках разъезжали по коридору? — Атсуши с удивлением поглядел на Дазая. Оба не удивились переписке товарища с тем зашуганным колясочником из пятой палаты, потому что Дазай о нём все уши протрещал. В принципе, они и не против — Рыжий неплохой парень, Дазай с ним встаёт на своё место. Словом, хороший друг, да и интересно, как он там. — Не говори только, что ты собираешься опять у какого-то инвалида арендовать коляску, чтобы показаться перед ним, лишь бы не раскрывать правды, — Рюноскэ прищурился, прикрывая рот рукой по обыкновению своему. — Я бы с радостью… Но он не пускает меня к себе, — Дазай изобразил такое страдальческое лицо, будто все кнуты мира достаются только его спине. — Ты думаешь, ты смог бы одолжить у кого-то коляску? — Накаджима, подходя к лестнице вниз, тяжко вздохнул, спуская одну ногу — Дазай и Акутагава встают по обе стороны от него со стороны своих целых конечностей, хватая под руками и молча снося на первый этаж. Атсуши теряется, смотря то на одного, то на другого, и краснеет. — Согласись, что без разглашения правды тебе с ним будет тяжело, — Акутагава смотрит на Осаму несколько осуждающе. — Скажи ему уже, если записался в его друзья. — Бросьте. Я столько искусно притворялся, а тут внезапно возьму и скажу? Я не так прост, каким кажусь, — Накаджиму ставят на пол, подавая костыль и шагая на выход — злосчастный матан был последним уроком на сегодня. Погода стоит прекрасная. Начало лета же. Тепло, дует лёгкий ветер, пахнет расцвётшей сакурой. Двор школы полон школьников, старшеклассники особо выделяются — высокие, замученные, с тенями под глазами, ссутулившиеся. Вон, троица идёт и вовсе покалеченная: минус рука, минус рука, минус нога. Страшно представить, что с ними такое. Хорошо, что с ними нет никого на коляске, а то вовсе подумают, что в старшем классе программа зверствует. Осаму, на самом деле, уже обдумывал то, как выкрутился бы насчёт вопроса о школе. Вариант с домашним обучением отпал сразу, потому что неправдоподобен — каким образом тогда Накаджима и Акутагава его одноклассники? «Ну, смотри, — Дазай разговаривал сам с собой в своей голове, когда мыл посуду или тупил в окно дома. — Я вообще могу ходить как бы… Но очень плохо, с тростью там или костылём, вот. Не хочу дома учиться, это же так скучно! Ни поговорить с кем-то, ни выйти куда-то. Я сам решил, что лучше буду выходить пораньше и идти до школы пешком, нежели дома от скуки вянуть». Нет, ну не блестящая ли отговорка? «И потом… администрация школы меня не очень принимать хотела, потому что мало ли что случиться может, но мой дядя сумел договориться, потому и учусь очно». Бесспорно, всё это — враньё, а Огай даже не в курсе, что по легенде он с кем-то там договаривался, потому что его племянник вполне себе здоровый парень и не нуждается в особых условиях. Но Тюе ведь необязательно знать? Он ему всё может рассказать как-нибудь попозже… и не сразу… и не полностью… и вообще Дазай не лгал, он просто немного не договорил и приукрасил. Но пока Рыжий так и не заикнулся о том, чтоб спросить, где Осаму учится конкретно, а Осаму и легче. Они больше уже даже не переписывались, а созванивались ближе к вечеру, и Тюя, оказалось, очень хорошо решает задачи в уме. Дазай просто бился над одной по алгебре, будучи близко к тому, чтобы заглянуть в готовые домашние задания, а Накахара попросил рассказать условия и… решил сходу. «А ты полежи в больнице с моё, — усмехнулся Рыжий в ответ на закономерное удивление. — От скуки и не такое в уме прикидывать начнёшь». От скуки Тюя рисовал Осаму в своём блокноте в ипостасях собачьих, кошачьих, драконьих морд, а потом, израсходовав лимит своего умения в животных, и человеческим лицом попробовал наконец изобразить, но об этом он благоразумно решил не рассказывать. Всё равно криво получается и страшно, как атомная война, ей-богу. «Действительно, Дазай, — Накахара разглядывал свои почеркушки с задумчивым лицом, сравнивая человеческую морду и собачьи лица, — ты та ещё псина сутулая, а не хомо сапиенс, как все нормальные люди». Тюя и не заметил, как рисунков товарища у него накопилось больше, чем обыкновенных, взятых из головы образов. Но Дазай, как бы ни зашивался с работами на дом, чтобы нагнать программу и закрыть пропуски оценками, постепенно разгрузился за несколько недель — считай месяц уже прошёл — и продолжал звонить Накахаре по вечерам. Пытался днём — телефон не брали или сбрасывали, а потом гневно писали в сообщении, что кто-то охуел звонить во время процедур и отвлекать. «Ой, да ла-адно тебе, — виновато тянул потом Осаму, перезванивая ближе к шести вечера. — Подумаешь, всего лишь звонил спросить, как у тебя дела!» Тюя на это рычал что-то в ответ и обещал позвонить часа в три ночи, чтоб неповадно было. И один раз он всё-таки позвонил. В половине четвёртого утра. Голос Осаму на том конце был настолько бодр, что Накахару злость пробрала — не получилось подъебать и разбудить! Дазай решил не раскрывать, что он на самом деле крепко спал, просто очень сильно постарался слышаться бодрствующим. Этот звонок потом стоил Дазаю бессонной ночи перед учебным днём с двумя срезами, но гнев Рыжего был дороже. В одно из воскресений Осаму рассудил так: если Накахара уже более-менее может стоять в вертикальном положении, опираясь на ходунки, то и он должен стоять, а не кататься на коляске, поэтому заранее выпросил у Атсуши его костыль на несколько часов, пообещав взамен сделать за него работу по алгебре. Накаджима, конечно, мальчик невинный и неподкупный, не умеющий врать, но грёбаная алгебра была той самой ниточкой, за которую, дёрнув, можно спровоцировать — прямо как ангела, которого знакомый демон подначивает убить ребёнка, потому что тот через несколько лет станет жестоким убийцей и уничтожит едва ли не весь мир. Юноша поколебался, но согласился: «Д-дазай, лучше бы ты ничего взамен не предлагал! Будто я не могу отдать тебе костыль просто так…» Но Осаму только довольно ухмылялся, хватая «третью ногу» под мышку и весело ускакивая на автобусную остановку. Было ближе к четырём дня, и Дазай из переписки прошлым днём узнал, что сегодня к Накахаре приходит его мать, а это значило лишь то, что Тюя будет прохлаждаться вне больничного корпуса. В парке перед госпиталем его явно легче выцепить, чем пытаться проникнуть в травматологию без записи в журнал посещений и паспорта. Перед тем как подойти к больнице, Дазай потренировался правдоподобно волочить за собой ноги, опираясь на костыль, и… честно, ему понадобилось около получаса, чтобы покалеченность выглядела честной и ни капли не наигранной. Он уже ковылял с счастливой улыбкой к больнице, не рассчитав только одной ма-аленькой загвоздки… Из ворот, ведущих на территорию прибольничного парка, выбежала рыжая собака и со звонким лаем понеслась на него — «друг моего молодого хозяина — мой друг». Из-за внезапного хаски далее случилась не то комедия, не то трагедия: следом за псом прямо из-за ограды больничной территории, оттуда же, откуда выбежала собака, грудью на асфальт вывалился рыжий парень, вытягивая руку по направлению к рванувшему вперёд зверю и крича «Соболь, ко мне!», а юноша с костылём, вокруг которого запрыгал виляющий хвостом хаски, не удержался на правдоподобно хреново стоящих ногах и рухнул задницей на асфальт и зажмурился, пока пёс полез вылизывать лицо. Ну, хотя бы асфальт был тёплым… Пёс после третьего строгого окрика развернулся и помчался к молодому хозяину, лежащему на земле, обратно, опуская голову к нему и терпя, когда Тюя схватился за его спину, пытаясь приподняться и хотя бы сесть на траву. Дазай и Накахара сидели в нескольких метрах друг от друга, смотря друг другу в глаза и вдруг разразившись одновременным смехом. Да уж, не хватало только, чтобы Соболь начал бегать вокруг них, связывая поводком их ноги и невольно прижимая друг к другу. «Мохнатый придурок», — Накахара стукнул собаку по уху чисто символически, крепя карабин поводка к чёрному ошейнику и наблюдая, как Осаму ковыляет к нему. Так, стоп, ковыляет? С костылём? Отставленные в сторону из-за сбежавшей собаки ходунки вовсе упали набок, Осаму увидел их, подойдя ближе и протягивая руку, помогая Тюе приподняться и встать окончательно, но тот только по руке ударил, подтягивая ходунки ближе и, схватившись за них, пытаясь на дрожащих ногах встать. Оба смотрели друг на друга с удивлением, потому что оба впервые увидели, как они стоят, и улыбались. «Вот так и верь этой пушистой морде, — хрипло усмехнулся Накахара, опираясь на ручки ходунков и смотря Дазаю в глаза, крепко сжав в пальцах одной руки поводок. — Смотрит невинными глазами и весь из себя такой послушный, а как отпустишь — поминай как звали, собирает всяких дураков по дороге». Осаму глупо лыбился всё то время, пока Тюя говорил, смотря на его ноги. Тощие и с угловатыми коленками в синяках, они подрагивали, но не подкашивались. Колясочник из пятой палаты стоял. Неустойчиво и не сам, но… стоял. Вернувшаяся из госпиталя Коё, отошедшая всего на пятнадцать минут, с приятным удивлением заметила, как её сын сидит на одной из скамеек под деревом, а рядом с ним сидит тот самый Дазай-кун, зажав между ног костыль. Соболь лежал возле ходунков, положив лапу под голову и смотря на юнош, виляя хвостом. Хорошо, наверное, что женщина не увидела, как в её отсутствие адская собака сбежала, уронив Тюю и опрокинув Осаму, а потом Рыжий ударил Криво Ходячего по животу за то, что тот поцеловал в щёку прямо на улице. Не мудак ли?

***

И уже неделю Тюя не выходил на связь. Первые два дня Дазай беспокоился не так сильно. Мало ли, подходит срок выписки, занят, может… Если сначала Рыжий просто читал и не отвечал, игнорируя даже обзывания коротышкой и тюлькой, и не отвечал на звонки, сбрасывая, то спустя три дня вовсе перестал читать, став абонентом вне зоны доступа. Осаму настолько без конца проверял телефон и написывал однотипные сообщения уже просто по букве, лишь бы отреагировали, что даже окружающие стали замечать его постоянный хмурый взгляд в телефон. Первое время Дазай на вопросы о том, что случилось, только головой качал. «Грустное видео с котиком посмотрел?» — Атсуши усмехнулся, предполагая, потому что сам часто огорчался из-за грустных видео с котиками. Когда спросил уже Огай, сидя за столом и читая книгу о хирургии, почему Осаму такой хмурый последнюю неделю, Дазай лишь головой покачал. Тюя молчал и не отвечал. Игнорировал? Что-то случилось? Неведение грызло. Всё ведь было… в порядке? Или Дазай что-то сделал? С последней встречи прошло меньше недели, и тут вся связь так резко оборвалась. Если это всё было шуткой, шутка была крайне несмешной. Он уже не одалживал костыль у Накаджимы, он в субботу уже в четыре часа дня охаживал больницу, высматривая из-за ограды знакомую рыжую голову или хотя бы рыжую собаку, но никаких собак на территории не было, даже лай не слышался. Осаму просидел на самой ближайшей к выходу из парка скамье вплоть до конца времени посещения, и единственное, что он обнаружил — здесь хорошо работал интернет. На мобильных данных, но всё же. По сравнению с корпусом госпиталя он просто летал. Видимо, Накахара всё то время, что был на улице, проводил в сети, просвещаясь, что там в мире произошло за время его отсутствия и какие мемы нынче популярны. В голову Дазаю пришла идея того, чтобы найти страницу Тюи в соцсетях хотя бы наугад, если он подписан своими именем-фамилией, и удача светила лишь тем, что он эту страницу нашёл — и всё. Полезной информации оттуда выцепить не удалось, потому что стена не обновлялась уже два месяца, онлайн вовсе помечен датами начала весны — Рыжий либо сидел с офлайн-режима, либо не заходил вообще. Ни адреса, ни изобличающих фотографий, друзья и аудиозаписи скрыты. Да чёрт бы тебя побрал! Куда ты подевался? В воскресенье Дазай отыскал в ящиках дядюшки бинокль, отправляясь к больнице, вставая далеко напротив окон палат этажа травматологии и пялясь точно в окно. Снизу почти ничего не было видно! Пришлось всеми правдами и неправдами пытаться залезть на крышу жилого дома напротив, благо в подъезд прошмыгнуть не составило труда, а люк, ведущий наверх, как и ожидалось, заперт не был — кто-нибудь их вообще когда-нибудь закрывает? На крыше пятиэтажки было не очень комфортно, зато с краю открывался неплохой вид на госпиталь и на окна. Осталось отыскать нужное окно с нового ракурса и глянуть в бинокль… Сердце пропустило удар, когда выяснилось, что палата абсолютно пуста, а койка у окна, на которой лежал Тюя, заправлена и стоит в ожидании новых пациентов. Дазай сел в разочаровании на холодный пол крыши и тяжко вздохнул. Что-то тут нечисто. Что Осаму сделал не так, что его заигнорировали? Он приплёлся домой поздно и в полном унынии. — Что случилось? — совершенно спокойно спросил Мори, поставив тарелку с ужином перед племянником. — Срез завалил? — Да если бы, — Осаму фыркнул, ткнув вилкой в еду и не желая есть, подперев щёку другой рукой и хмурясь. — Вот… слушай, если бы ты очень хорошо общался с каким-нибудь человеком, а потом он резко пропал бы с радаров без видимых причин, что бы ты сделал? Огай, услышав это, почему-то улыбнулся. Чёрный кот, сидевший на подоконнике, элегантно прошёлся по краю кухонного гарнитура и подошёл ближе к мужчине, требуя мявом, чтобы его погладили. Дазай прищурился, заметив улыбку. — Ну-у, даже не знаю, — Мори терпит, когда по плечу карабкается кот. — А друзей общих поспрашивать? Наведаться к нему домой? — Я… нет, не так, — Осаму покачал головой. — Всё то же самое, что я сказал, только при условии, что никаких контактов, кроме номера телефона, который не отвечает, нет. Ни адреса там, ни знакомых, ни всего такого. — Какая печальная ситуация, — Мори не смотрит на племянника, оглаживая кота по голове. — Если ничего не указывает на криминальную составляющую, я бы лучше подождал. — Что? — Дазай совсем отвлёкся от созерцания тарелки с едой и посмотрел на дядюшку в упор. — В смысле «просто подождал»? — В самом прямом. Хотя бы до завтра. Вдруг что-нибудь произойдёт… Огай, держа кота на руках, уходит из кухни, но Осаму вскакивает со стула, останавливаясь в дверном проёме. — Ты что-то знаешь?! — Что? О чём ты? — голос Мори звучит абсолютно спокойным и непричастным. — Ты же спросил, как бы я поступил, я ответил. — Но это странно! — Осаму стоял в недоумении, зачем-то достав телефон и снова смотря на экран без каких-либо пропущенных звонков и сообщений. Огай только плечами пожал, уходя в свою комнату-кабинет. Дазай остался в полном непонимании, не зная, беспокоиться ему ещё больше или это просто какое-то странное совпадение. Дядюшка — человек далеко не глупый, и было бы логично его послушаться. Чёрт бы побрал этого Накахару! Дазай, перед тем как сесть за домашние задания, терроризировал сообщениями о бренности бытия и бесполезности выполнения каких-либо действий Акутагаву и Накаджиму в общей беседе, в которой часто обсуждали задачи и сложные номера или просто какую-нибудь херню, договариваясь о прогулке. Рюноскэ забил на прослушивание вечных голосовых сообщений, потому что «я и так каждый день тебя слышу, ещё здесь не хватало», Атсуши кое-как отвечал, но вскоре Осаму понял, что в своих страданиях он полностью один… В обиде на весь мир он не спал до пяти утра, задремав на диване сидя до будильника, и злобным направился в школу ко второму уроку, намеренно проспав первый, благо что сегодня никаких контрольных срезов не намечалось. Ничего ему не будет за пропуск биологии! Акутагава и Накаджима встретили его обоюдным вопросом о том, где это Осаму хуи пинал первые сорок пять минут, на что тот встряхнул головой и ответил, что первые уроки созданы для того, чтобы представители голубой крови могли их пропускать. Настроение в жопе. В глубочайшей пизде. Одноклассники никогда ещё не видели Дазая, вечно пребывающего на расслабоне от груза своего интеллекта, в таком отсутствии духа. Тёмная аура хмурого Акутагавы, казалось, слилась с убийственной аурой Осаму. Дазай помнил, что что-то должно случиться сегодня по заверению Огая, но слабо верил. Просто ждал какой-нибудь тупой херни, которую сочтёт чудом, и в основном поглядывал на телефон. Но экран был пуст. Осаму всю физику смотрел в окно, делая вид, что пишет, когда как просто водил карандашом над тетрадью. Да-да, что-то про контрольную на следующей неделе, ага… Двор школы был пуст во время урока, Осаму уже весь иззевался, хотя и пятнадцати минут не прошло. Часы тикали где-то за спиной, голос учителя доносился как через водную завесу. Скучно. Сердце ждало чудес, а чудес всё не было. Сердце, может, остановишься? Но вдруг на периферии зрения появилось что-то, что вроде бы было обычным, а вроде и не вписывалось в общую картину. Из школы во двор вышел завуч. Сакагучи Анго-сан не раз сталкивался с Осаму за неподобающее поведение, но ничего не мог ему сделать из-за довольно хорошей успеваемости. Высокий мужчина в круглых очках спешил к воротам, у которых кто-то стоял. Дазай пригляделся получше, прищурившись: всё равно веселее, чем пялиться на доску, и разглядел двоих. Женщина в платье и мужчина рядом. Невысокий. Прямо он не стоял, кривился почему-то в сторону, на что-то опираясь. Нет, не мужчина… парень… рыжий. Нет, пришедших к воротам школы было трое. Рядом с парнем сидела большая рыже-белая собака. И завуч шёл к ним. Дазай сначала проморгался, приглядываясь повнимательнее и чувствуя, как оглушительно колотится его сердце. Ему кажется? Руки затряслись. Он нервно сглотнул, зачем-то поглядев на часы: до конца урока ещё целых двадцать минут. Нет, девятнадцать, неважно. Осаму испытывал острую необходимость подбежать к тем людям во дворе именно сейчас и как можно скорее, но почему-то сидел. Нужно высидеть урок. Осталось всего-ничего! Дазай кусал губы, вдруг пнув Накаджиму за партой спереди, намекая посмотреть в окно. Атсуши, видимо, сначала не сразу сообразил, а потом, присмотревшись, удивлённо посмотрел на Дазая через плечо, мол, правда он? Акутагава бы вряд ли увидел что-то в окне, сидя дальше, но, заметив суету, нахмурился, пытаясь шёпотом узнать, что там такого за окном, что эти двое сейчас пялятся на улицу так, будто окон никогда не видели. До конца урока оставалось буквально десять минут, Осаму уже не мог спокойно сидеть, не сводя глаз с Рыжего с собакой за окном. Было видно, что его мать разговаривает с завучем, пока он сам смотрит по сторонам. «Чёрт, если они двинутся в сторону и уйдут с места, я рвану к ним», — думал он судорожно, грызя карандаш. Блять, блять, блять, это невозможно! Почему урок такой длинный?! Акутагава наконец толкнул Осаму в плечо, кольнув карандашом и спрашивая, что за херня творится, и Дазай обернулся на него с придурковатой улыбкой, прошептав: «Там Тюя!» Ах, ну, ясненько. Со звонком Осаму вскочил из-за парты, как ужаленный, даже не дослушав домашнее задание. Он одной рукой сгрёб тетрадь с карандашом в сумку, поймал кинутый ему Накаджимой костыль и вылетел из кабинета, как чёртов спринтер. Что только ни сделаешь для такого события? Рюноскэ не сопротивлялся тому, что ему придётся подставлять Атсуши плечо. Пусть этот дурак бежит навстречу судьбе, ага. И Дазай выбежал. Выбежал на улицу из дверей самым первым посреди учебного дня, поскакав с костылём прямо к воротам. Он уже забил на правдоподобность хромоты, подлетая к завучу из-за спины и тормозя в паре шагов от Накахары, поджимая ногу. Это точно он! Волосы убраны в хвост, одна прядь выбилась и свисает сбоку лица, белая рубашка с короткими рукавами и зелёные брюки в клетку, рука в кармане, небольшая чёрная сумка на плече. И чёрная трость, на которую он опирался и кренился к ней левым боком. Он… так быстро?.. Не верится. Тюя смотрел на Дазая, хмуря брови и никак не выражая радость встречи. Осаму же смотрел на него, как баран на новые ворота, и не мог перестать улыбаться. Оба молчали. Мать Тюи тоже. Пёс поскуливал, встав и снова сев. — Здравствуйте, Анго-сан, — Осаму приветственно махнул рукой, и Соболь после голоса Дазая тонко тявкнул. Накахара шикнул на пса и смерил прибежавшего на костыле таким взглядом, каким заклятых врагов не смеривают. — Вы знакомы? — завуч недоверчиво посмотрел сначала на Накахару, затем на Дазая и его костыль. Осаму закивал. Мужчина только головой в отчаянии покачал, вздохнув, понимая, во что новенький вляпался, а вляпался он конкретно, учитывая, что завуч видел, как Осаму носился по коридорам недавно с повязкой на руке без каких-либо костылей. Мужчина продолжает сквозь зубы: — Как плохо, что молодой человек с костылём, будет тяжеловато ознакомить Накахару-куна со школой. А? Накахару? Со школой? Дазай впал в ступор, долго пялясь сначала на завуча, а потом на Тюю. Что? В смысле? — Д-да мне не будет тяжело, — затараторил Дазай, — мне не больно, всё в порядке, я всё сделаю, Анго-сан. — Ну смотрите, юноша, — завуч вновь повернулся к хмурому Накахаре, — он покажет вам класс… У Осаму в ушах, кажется, зазвенело. Заведующий только что назвал… его класс? Сакагучи ещё глянул так на Дазая, прекрасно понимая, что тот, видимо, ошарашен, что назвали именно его класс, а класс Осаму завуч не знать не мог. Это всё кажется каким-то небытием. Нереальным. Он спит? Да нет, вроде, когда за парту садился, коленкой о стул умудрился удариться, синяк ещё побаливает. — С удовольствием покажу, — Дазай улыбается очень глупо, но не может подавить в себе это. — Сейчас большая перемена, давайте пойдём сейчас, чтобы времени не терять? Осаму, глядя на Тюю, читает в его взгляде только злобу и презрение. — Только не торопитесь, — подала голос мать юноши, забирая поводок с собакой из рук Тюи. — Звони, если что случится или будет тяжело, я рядом. — Разве собака не поводырь? — завуч удивлённо посмотрел на женщину из-под блеснувших на солнце очков, но та отрицательно покачала головой. Та-ак, то есть школьная администрация уже в курсе, что кое-кто тут с временными особенностями здоровья? И как давно Накахара уже… — Она для моральной поддержки, — буркнул Накахара, отпуская поводок и кивая, намекая матери, что дальше он сам. — Не беспокойся, всё будет в порядке. — Я надеюсь на тебя, — ответила Озаки, отходя с собакой от Тюи и негромко позвав Соболя идти за ней. Только слова о надежде были сказаны не сыну. Озаки смотрела на Осаму, и тот растерянно кивнул. — Хорошо, раз вы уже знакомы, — завуч выдохнул, потирая переносицу и смотря на обоих парней, — я рискну положиться на тебя, Дазай-кун, — Сакагучи-сан положил руку Дазаю на плечо. — Я буду предельно осторожен, — заверил он, кивая снова, как собачка-болванка на панели автомобиля. Накахара за всё это время был весьма немногословен, не изменившись в серьёзном и хмуром выражении лица. — Можете довериться мне! — Хотел бы я полностью доверять тебе, — Анго-сан только головой покачал, разворачиваясь к ученикам спиной. Работать в месте, где так или иначе числится Дазай, и не знать Дазая — оксюморон. Он, конечно, тот ещё распиздяй, причём так называть его вслух не позволяет положение в администрации, но в таких моментах он очень даже ответственен. — Я зайду в ваш класс на следующем уроке, Дазай-кун, и проверю состояние твоего нового одноклассника. Анго-сан обернулся на двоих возле дверей, заходя в школу и оставляя парней одних во дворе. Школа шумела. «Чуть-чуть ходячий», опираясь на костыль, смотрел сначала на окна школы, а потом глянул на Накахару, улыбнувшись. Рыжий вовсе смотрел на свои ноги. — Где же ты бы- Дазай не успел договорить, как костыль со стуком выбивается резким ударом трости из-под руки, оставляя Осаму ошарашенного стоять на двух своих без всякой поддержки. Блять. Дазай нервно сглотнул, не зная, кинуться ему падать в подтверждение того, что костыль ему нужен, или остаться стоять, потому что время вышло?.. Что происходит? Он замер, потупив взгляд и чувствуя, как Тюя прожигает его взглядом. И тут — удар тростью по спине. Осаму айкнул и пригнулся, удивлённо смотря на Накахару, и вдруг снова удар, только уже вбок. Тюя замахивался, бил по спине, ставил трость на место для своего равновесия и снова замахивался. — Мудак! — зарычал он. — Какая же ты, блять, сволочь! Нахуя ты врал?! — Тюя, я всё объясню! — но удар тростью сыпался за ударом, а Накахара, сильно хромая, но следуя за отскакивающим от него Дазаем, не отставал и не думал прекращать. — Ты, скотина! — удар — Осаму потирает плечо и уворачивается от следующего, игнорируя, что на них смотрят из окон, благо что Тюя не кричит, только негромко рычит полубасом: — Как тебе, блять, такое в голову пришло, кусок идиота? Притворяться инвалидом, чтобы подбодрить, видите ли, меня! — следующий удар Дазай парировал, отбив рукой и отскочив вбок, не решаясь вставить слово. — Ты отвратительный! Ты, блять, просто мерзавец! — Тюя, хватит! — пытался успокоить Рыжего Осаму, но, естественно, безуспешно, Накахара злился. — Как ты узнал? Я же не… — Ах как я узнал?! — казалось, Тюя взял с собой эту трость, чтобы сломать её о кое-чей хребет. — Как я узнал, да?! Очень просто! Интернет на территории больницы позволил найти твою блядскую страницу с указанием учебного заведения в контактах! Ах, ну и фотографии, коне-ечно, фотографии, тупая ты вниманиеблядь, — Дазай не знает, стоит ли отвечать инвалиду, бьющему тебя, тем же, поэтому только отскакивает и парирует, готовый, если что, поймать, если Тюя вдруг начнёт падать. А Рыжий ведь правду говорит… — Ни одной фотографии на коляске или намёка на инвалидность! — Чшш, я виноват, да, прости, прости меня, но как ты… — Заткнись! — Накахара, казалось, даже слышать голос Дазая не хотел. — Моя мать познакомилась в больнице с твоим дядей, который впоследствии всё и рассказал, придурок, — Тюя рыкнул, стукнув тростью в бок и опёршись на неё двумя руками, ссутулившись, оскалившись и смотря на Осаму исподлобья. — А знаешь, что самое интересное? Что он пытался поддерживать твою легенду о тебе колясочнике, которую ты ему и рассказал! Атсуши-кун и Рюноскэ-кун тоже были вынуждены врать из-за тебя, да? Как можно быть таким ублюдком?! — Но я же ради тебя! — понятно теперь, откуда Мори знал про сегодняшнее событие и просил подождать. Видимо, он с матерью Тюи очень даже общался и был в курсе всех дел. Вероятно, он и про школу всё подтвердил, раз даже Коё согласилась отдать сына именно в класс Дазая. Там хотя бы недавние знакомые учатся, да и школа далеко не слабая. Дядь, вот от кого, а от тебя такого предательства не ожидалось. Огай всё знал! И ничего не сказал! Вот ведь… старый конспиратор. — Ради меня?! Притворялся, что не ходишь, ради меня, который действительно не мог ходить? Ещё и клятвенно обещал наобум! Какой же ты… агрх, — у Тюи уже иссякли силы злиться, но на попытку протянуть к нему руку он резко дёрнул плечом и отшатнулся, не упав только благодаря трости, снова упираясь на неё одной рукой. — Да я… Ты просто отвратителен. — Тюя, ты ходишь, — Осаму не знал, как ещё оправдаться, потому и не стал, растирая ушибленные бока и плавно переводя тему. — Я рад. Правда. — Заткнись. Слышать ничего не хочу. — Ты перевёлся в мою школу. Почему? — Дазай рискнул сделать шаг ближе. — Чтобы избить меня, да? И игнорировал меня поэтому? — Я хотел бросить тебя в чёрный список, — прошипел он сквозь зубы, игнорируя звонок в школе. Юноша вдруг вскинул голову, сдувая рыжую прядь с лица: — Знаешь, я верил в тебя. Спросив у врача про тебя, я сначала подумал, что то, что никакого колясочника, помимо меня, в отделении не было, просто какая-то шутка, — Дазай посмотрел в сторону, почёсывая затылок. Некрасиво как-то получилось… — А нет! — Тюя всплеснул руками, зло усмехнувшись. — Твоя страница только это подтвердила. Но, знаешь, я тебе даже спасибо скажу. — Спасибо? За что? — Осаму криво улыбнулся, рискнув подойти ещё ближе и посмотрев на Накахару сверху вниз. Тюя недобро сверкал глазами, готовый ударить в любой момент. — За мотивацию смочь встать, дойти до тебя и сломать твой позвоночник, паскуда. Накахара резко бьёт по животу, прежде чем заковылять в сторону входа в школу. Некрасиво всё-таки опаздывать на первый урок в новой школе. Дазай наигранно хныкнул, растирая ещё одно ушибленное место и разворачиваясь, выпрямляясь, добегая до Рыжего и по пути подняв с асфальта костыль. Рыжий сильно хромает и клонится вбок, но идёт. Интересно, ему сильно тяжело? Сейчас жарко, время близится к полудню, во дворе тишина — уроки уже начались. — Я даже не знал, что моя школа принимает учеников с особенностями здоровья, — Тюя злобно посмотрел на Осаму, шагающего рядом, и остановился у ступеней крыльца. Чёрт. Ступени теперь — заклятые враги. — Давай помогу. — Уйди нахуй отсюда, я сам, — глухо бросил Накахара, поднимая одну ногу и вставая на первую ступень, упираясь тростью и поднимая вторую. Дазай перемахнул сразу через обе и протянул руку, без спросу хватая под плечом и молниеносно вытягивая наверх, дожидаясь, пока возмущённый Рыжий выпрямится и крепко встанет. — Я же просил. — Извини, но мне голову открутят, если узнают, что я не уследил за тобой, — Осаму виновато улыбается. — И да. Извини за всё. Я хотел как лучше. — А получилось как всегда, — сквозь зубы прошипел Тюя, поправив сумку на плече. Там всего-то пара тетрадей и ручка. Одна. — Я бы и дольше игнорировал тебя, но пришло время идти на учёбу. К сожалению. — Если бы ты не пришёл раньше, я бы сошёл с ума. Это очень жестоко. — А лгать мне про такие вещи — не жестоко? — Накахара вновь метнул на Дазая убийственный взгляд. — Это ты тут тварь последняя, а не я. — Знаю, знаю, прости меня, — Осаму впервые выглядел виноватым, но Тюю грустными глазами не проберёшь. Он бессильно злился на него последнее время, даже не желая этого. — Но ты не сопротивлялся тому, что тебя отдают именно в эту школу. — Моё желание накостылять тебе было сильнее гордости. Одних твоих голословных тупых извинений не хватит. — Я сделаю для тебя всё, что захочешь, только не злись, прошу, — Дазай сложил руки в умоляющем жесте, но Накахара уже даже этому не верит. — Вот что ты хочешь сейчас? — Чтобы ты заткнулся наконец и сделал вид, что мы не знакомы. — Какой же ты грубый, — Осаму вздыхает, открывая дверь и намекая, чтобы Накахара шёл вперёд. — Проходи. Но Тюя стоит на месте. Глянул в сторону, словно игнорирует и не хочет принимать никакие одолжения. Дазай смотрит на него. — Тюя? Не хочешь пройти вперёд? Скоро десять минут от урока пройдёт. Накахара не двигается, смотря на свои ноги и крыльцо. Осаму в недоумении закрывает дверь и касается его плеча. — Что случилось? Боишься? — он немного наклонился, пытаясь заглянуть в глаза. — Я же с тобой. Пойдём. …Ну, это серьёзно день неожиданных поворотов. Рыжий резко поднимает трость, и Дазай мысленно приготовился принять удар, но вдруг гладкая палка вжимается в его шею сзади. Тюя хватает рукой за другой конец и рывком притягивает Осаму к себе пониже тростью за шею, вдруг вжимаясь губами в губы. Тюя целует настойчиво, укусив за нижнюю губу и слизав выступившую кровь, игнорируя недовольное мычание, облизнув свои губы и прижавшись ими к чужим снова после короткого вдоха. Осаму только-только положил руку на его бок, как тот, причмокнув и растянув прозрачную нить слюны между губами, отпрянул, выдохнув и опуская трость, но Дазай держит рукой и так. Тюя не смотрит в глаза, опустив голову, только краснь его лица очень даже видна. Осаму сам покраснел наверняка, но даже не скрывает, лыбясь после поцелуя, как придурок. Это так… мило. — Сделай вид, что этого не было, — шипяще прошептал Накахара, отталкивая чужую руку от себя, становясь на обе ноги и вновь крепко опираясь на трость, утирая губы запястьем. — И всё-таки ты скучал по мне, да? — Осаму выпрямился, даже не думая теперь сгонять улыбку с лица. А зачем? Всё наладилось. Накахара не ответил, фыркнув и сам раскрывая тяжёлую дверь, схватившись за ручку рукой. — Пойдём уже. Замолчи. — Мог просто сказать, что любишь меня. — Да я тебя ненавижу всем сердцем за весь твой обман. — И тем не менее поцеловал. — Этого не было. — Было-было, я запомнил. А я бы ведь тоже ответил, что люблю, — Осаму кладёт руку на его плечо, держа дверь сам и пропуская вперёд, начиная вполголоса мечтательно: — Ты говоришь, что нет любви во мне, но разве я, ведя войну с тобою, не на твоей воюю стороне и не сдаю оружия без боя?.. Тюя замер, удивлённо посмотрев Дазаю в глаза. — Чё? Осаму усмехнулся. — Литература, говорю, у нас сейчас. Пойдём, она здесь, на первом этаже.