Ведомый

я был попросту слеп. ты, возникая, прячась, даровал мне зрячесть. так оставляют след. и. а. бродский

Они приходят. Всегда приходят. Нужно только правильно позвать. Их было пятеро — темные точки на фоне покрытого серой пылью бетона. Они притащили с собой длинные, тяжелые винтовки — будто надеялись, что кто-то из них успеет отыскать недруга. В кобуре покачивался глок. Кто-то притащил посверкивающий чистотой нож — самый отчаянный из них; его-то Донхек и застрелил первым. Они даже не пытались спрятаться за оставшимися обломками бетона, не пытались молчать, не берегли свинцовые пули; на мгновение Донхеку показалось, что они перебьют друг друга еще до того, как он перезарядит винтовку. Они шли к нему, надеясь на то, что Донхек совершенно плох в ближнем бою. Они шли к нему, напрасно считая, что это будет честно. Донхек внимательно следил за каждым их действием: они передвигались рывками, будто кто-то бросал их, как камни, они вскидывали руки, складывали пальцы (указательный — на себя — «я», затем на другого — «ты», и тут же — в любую сторону — «вместе»); они никогда не спешили, выжидали, выглядывая из-за укрытий; тянули и без того драгоценное время — то ли пытались вымотать Донхека, то ли просто не спешили умирать. «Идиоты», — подумал Донхек — он привык так думать — и сплюнул скопившуюся во рту вязкую слюну; на зубах скрипнул песок; его локти горели, живот, прижатый к холодному бетону, онемел; не так давно прошел сильный ливень, и Донхек промок до нитки; теперь же каждый раз, когда поднимался сильный ветер, он неосознанно дергался, как если бы по всему телу пустили электрический заряд. «Ну же, хоть кто-нибудь!», — взмолился он и тут же увидел, как мужчина высунулся из-за бетонной стены. Точка, в которой сходились две линии, застыла прямо на лысой голове. Он мог бы играться с ними, как упитанный, довольный кот с загнанными в угол мышами, но игра не доставляла ему никакого удовольствия. Донхек встречал на своем пути и других снайперов. Не таких, как он сам. Они, другие, заставляли человека испытывать то, что сами бы никогда не смогли пережить. Долгую, мучительную агонию — так, чтобы каждая секунда перед смертью была настолько невыносимой, что в пустой голове не оставалось никаких мыслей, кроме дикого желания закончить это все как можно скорее. Бессмысленная попытка потешить собственное эго. Донхек сильнее прижался щекой к холодной винтовке. Над головой темнели тяжелые тучи, вот-вот должен был хлынуть очередной ливень; густой лес вокруг них покрылся тьмой. Глубоко в облаках ослепительно сверкнуло, и Донхек отсчитал секунды; рокот в небе нарастал, становился тяжелее, продолжительнее, и вот-вот должен был оглушительно ударить, и как только это произошло, Донхек выстрелил — отдача вышла сильная, и винтовка тут же врезалась в покрытое синяками плечо. Донхек поморщился скорее от привычки почувствовать отчетливую боль, чем от нее самой, и не сразу услышал, что его звали. — Сволочь! — взревел грубый мужской голос. — Покажись наконец, хватит прятаться, трус! Боялся ли их Донхек? Это вряд ли. Они и понятия не имели, через что ему пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Как, впрочем, и он не знал, кого убивал. Перед смертью они отчаянно молили о честной схватке; безуспешно. Для Донхека не было ничего важнее миссии. Его никогда не учили ценить свою жизнь выше верно выполненного задания — она могла в любой момент оборваться, подобно тонкой нити. Важнее оборвать нити чужие, даже если те прочнее стали. Когда затянутое тяжелыми свинцовыми тучами небо вновь осветилось кривой линией молнии, Донхек выждал секунду — и выстрелил. Несколько секунд после он не дышал; он прислушался к тишине, какой она бывала только за секунды до удара грома, и затем одним рывком приподнялся на локтях, сбросив с себя ошметки земли и мокрые ветки. Он сел на холодный бетон и размял шею; вытянул онемевшие ноги и почувствовал, как тяжелая холодная капля дождя росчерком коснулась его щеки. Ну вот опять его никто не смог обыграть. Донхек придвинулся к краю крыши и окинул внимательным взглядом молчаливые, неподвижные трупы. Вспененная кровь впиталась в мокрую землю. С первого этажа послышался голос Юты: — Ты закончил? Взгляд Донхека упал на полуразрушенную лестницу, заросшую плесневело-зеленым мхом. Юта высунулся из оконного проема и, потягиваясь, как кот, с улыбкой взглянул на Донхека. Его кроваво-красные волосы — единственная яркая точка в сером, безликом, свинцово-тяжелом мире. Так ничего и не ответив, Донхек подтянул к себе кейс, шмыгнул носом и бережно опустил винтовку — нагретый металл едва не обжег пальцы. Его колени мелко подрагивали от неудобной позы, но Донхек даже не обратил особого внимания на то, что при первом шаге ногу свела неприятная судорога. Он медленно спустился на первый этаж, стянул наушники и тяжело выдохнул в наэлектризованный воздух. Под подошвой армейских ботинок захрустели осколки стекла — в пустом, позабытом здании выбили все окна. — Они еще отправят людей, — предупредил Юта, едва он увидел спускающегося по бетонной лестнице Донхека. Он стоял, прижавшись спиной к грязной, покрытой пылью стене. Как и все они, Юта тоже был одет в черное. На его ярких волосах появилась кепка. — Будь осторожен. Донхек нервно дернул плечами. — Угу, — согласился он и огляделся; в нескольких метрах от себя он заметил самодельное взрывное устройство — неясную конструкцию из трубок, черной изоленты, дисплея и хитрого сплетения проводов, как в паучьей паутине. — О, молодец, что обратил внимание, — сказал Юта, заметив его напряженный взгляд. — Советую убираться отсюда как можно скорее. Я опять не понял, на какое время поставил бомбу… Раздался характерный щелчок — время потекло вспять. Юта мог собрать из палок и земли самодельную бомбу, но у него никогда не получалось настроить этот чертов таймер. Глупо улыбнувшись, Юта тихо ойкнул. — Чего стоим? — нервно спросил он, схватившись за локоть Донхека. — Бежим! Они выскочили из заброшенного здания и, перепрыгивая через неподвижные трупы, устремились прямо к черте начинающегося леса. Мокрая от дождя грязь хлюпала под ногами, на сырой траве Донхек едва не поскользнулся, но Юта утянул его за собой. От стремительного бега на щеках вспыхнул румянец. Одиноко стоящее дерево разделило Юту и Донхека; удобнее перехватив кейс с винтовкой, Донхек притормозил, спускаясь по отлогому холму. Его сердце гулко стучало в груди, болезненно билось о ребра, во рту пересохло от частого дыхания. Обернувшись, но так и не остановившись, Донхек заметил яркую вспышку вдалеке, среди частокола из деревьев, — секундой позже его ушей настиг оглушительный взрыв. Еще несколько метров он пробежал чисто по инерции, сначала перейдя на шаг, а затем и вовсе остановившись. Кейс с винтовкой свалился в мягкий мох. Глубоко в лесу пахло сырой травой и землей, от повышенной влажности и продолжительного бега лоб покрылся испариной, и взмокшие волосы прилипли к шее. Здание разлетелось на кусочки, распалось, как слабое химическое соединение; проржавевший каркас здания лопнул, как если бы кто-то надавил на хрупкие человеческие кости. В воздух взметнулась серая пыль. С неба посыпалась каменная крошка, ударила по густой кроне деревьев; Донхек пригнулся и почувствовал, как Юта накрыл его голову курткой. Создавалось ощущение, будто шел проливной дождь, но прошло мгновение — и все прекратилось. Донхек оглядел оставшуюся после себя разруху. Юта не переставал говорить, но Донхек его почти не слышал: — Я с этим таймером все никак разобраться не могу. Все могу сделать в этой бомбе, но присоединить таймер и как-то, знаешь, дистанционно включить отсчет — ну вот не могу, вот над этим надо было подольше посидеть, согласись? А Доен мне: «Посмотри в интернете», а как я могу посмотреть в интернете?! Я ж ему говорю, правительство следит за своими гражданами, меня в ту же секунду повяжут… Он мог говорить не переставая хоть трое суток, то и дело перебегая с темы на тему; у него всегда имелись свои мысли по любому поводу: поднимаются цены на продукты в магазинах? Конечно же виновато тайное правительство, сформированное после раздела Кореи, и никак не раньше. Если в Инсадоне прогремит взрыв, виноваты окажутся мигранты. Преступность стремительно растет из года в год исключительно из-за отказа от традиционных ценностей. И даже молодые айдолы для Юты — лишь черный бизнес по отмыванию денег. Голос Юты все не стихал. Донхек с грустью подумал о своей крохотной квартирке в спальном районе Сеула — он с нетерпением ждал, когда окажется один. Он сбросит с себя пыльную одежду, расчешет грязные, спутанные волосы, примет ванну и поужинает рисом и кимчи. Он попытается посмотреть перед сном телевизор или попробует почитать книгу, но почувствует, что хочет спать, а когда наконец-то ляжет в холодную кровать, он поймет, что не сможет заснуть, и, смотря в потолок, станет наблюдать за поднимающимся из-за горизонта солнцем. Он прислушается к тишине, которая могла рассказать ему о большем, чем Юта. А тем временем Юта слабо хлопнул его по спине: — Выбираемся, — сказал он и накинул на себя куртку. Донхек поднял с мокрой, чавкающей земли кейс с винтовкой и огляделся. Место, где они находились, невозможно было назвать лесом; это, скорее, была бывшая лесополоса, уже заросшая, с молодыми деревьями, и из-за этого уже не такая узкая, как прежде. Чем дальше Донхек и Юта уходили от разрушенного здания, тем реже становились деревья, и вот недалеко мелькнул желтый свет фонаря. Они вывалились на пыльную грунтовую дорогу. Донхек неуверенно осведомился: — Теперь куда? Юта смущенно почесал затылок: — Да, хороший вопрос… Кажется, машина осталась с другой стороны… — заметив тяжелый взгляд Донхека, Юта поднял руки, будто приготовившись защищаться. — Ладно-ладно, я схожу, а ты подожди здесь. Смеркалось, из-за низких, темных облаков казалось, что вот-вот наступит ночь, но Донхек верно определил, что время едва перевалило за шесть часов вечера. Спустившись в овраг, Донхек привалился спиной к мокрой траве и запрокинул рыжую голову. Он лежал, закрыв глаза и вслушиваясь в отдаленные раскаты грома. Любой убийца мог спокойно подойти к нему и перерезать глотку, а снайпер — в любой момент выстрелить. Донхек был как на ладони — могло лишь не хватить смелости. Медленно, по каплям-крупицам, Донхек приходил в себя: он вдруг ощутил, что его всего трясло, как при лихорадке, и горели раскрасневшиеся щеки, в то время как ему с трудом удавалось почувствовать кончики пальцев, так сильно они замерзли. К тому же его сильно тошнило, в горле стоял непроходящий ком. Громко шмыгнув носом, Донхек отлип от мокрой травы, удобнее уселся в овраге и наконец услышал недалеко от себя птичью трель. Донхек потянулся к кустам и увидел лежащую в траве птичью тушку; трель тут же прервалась: птица и человек смотрели друг на друга. Донхек вытянул руку и осторожно прикоснулся к темным перьям — птица попыталась взлететь, но лишь вспорхнула; Донхек держал руку рядом с ее крохотной головой. Долго, очень долго она к нему привыкала; сначала — к ледяным пальцам, отчего-то сильно подрагивающим, затем — к его раскрытой, влажной ладони, а уж потом Донхек прижал птицу к груди. Она молчала, дергала головой и покорно лежала в его руке. Позади остановилась машина. Донхек даже не обернулся. Ему было совершенно без разницы, кто за ним мог приехать. — Что это у тебя там? — спросил Юта, высунувшись из машины. — Птица? В ответ — неизменное молчание. Донхек раскрыл дверцу багажника и положил внутрь кейс с винтовкой. Машина Юты не предназначалась для грунтовой дороги с постоянными выбоинами в земле — из-за низкой посадки она едва не касалась днищем дороги; но эти псы Чхве ведь не думали об их комфорте. Удивительно, что Юта вообще смог оторваться от их вездехода достаточно для того, чтобы Донхек успел добежать до заброшенного здания и разложить винтовку. После сегодняшнего на некоторое время можно было позабыть о сражениях, так что Юта вдоль и поперек перекроет эту машину. — Что с этой малышкой? — наклонился Юта, едва Донхек уселся на пассажирское сидение. Он не возразил, когда хен помог ему пристегнуться, и ничего не ответил на его очевидный вопрос — и без того было понятно, что птичка не могла летать. Обиженно фыркнув, Юта завел двигатель и медленно, объезжая ямы на длинной, пыльной и пустой дороге, направился в сторону Сеула. …В тесном, как гробу, лифте непроходящее ощущение тошноты у Донхека лишь усилилось; в намытых до блеска зеркалах он поймал измученный взгляд собственного отражения и отметил, что в желтоватом свете ламп его прежде золотистая, смуглая кожа казалась совсем серой — лишь на щеках горел румянец. Он опустил взгляд на грязные, с комьями налипшей земли армейские ботинки: на мраморной плитке остались следы. Женщина, вышедшая несколькими этажами ранее, с крайне недовольным видом оглядела Донхека. Она, по-видимому, хотела сделать селфи в этих стерильно-чистых зеркалах — по крайней мере она держала телефон недалеко от себя и поправляла волосы, — но Донхек и Юта в последнюю секунду вошли в лифт и испортили ей все веселье. Птица в руке Донхека не издавала ни звука. Металлическая коробка остановилась, и дверцы лифта разъехались в стороны. Пентхаус господина занимал весь последний этаж — прежде это были отдельные квартиры, но мужчина велел снести некоторые стены. Донхек уже много лет задавался одним и тем же вопросом: почему господин просто полностью не выкупит здание? Оно было построено его компанией, и денег у мужчины явно хватало; к тому же он оборудовал спортзал под нужды своих бойцов, а из некоторых квартир на первом этаже и вовсе сделал личную больницу. Один из ее ведущих врачей, доктор Со Енхо, прямо сейчас стоял напротив лифта. Его внимательный взгляд молчаливо пробежался по Юте, затем, секундой позже — по Донхеку. Он будто сканировал их, но как только заметил, что они не пострадали, он расслабился, и на его красивом лице появилось снисходительное выражение. — Мы волновались, что с вами могло что-то случиться, — рассказал доктор Со, пока они направлялись в сторону одного из кабинетов. Ботинки Донхека оставили за собой цепочку грязных следов. Енхо ненадолго обернулся. — Но, кажется, вы в порядке. — Все благодаря Хэчану, — кивнул Юта. — Эти псы даже заскулить не успели. — Я не сомневался, — доктор Со толкнул тяжелую дубовую дверь. — Тем не менее команда уже несколько часов пытается определить, для чего Чхве пустил по вашему следу этих головорезов. Кабинет их господина — просторная офисная комната, лишенная всяких излишеств. За плотным темным тюлем скрывалась стеклянная стена; влажная грязь с ботинок Донхека тут же впиталась в ковер; от стенки до стенки тянулся длинный стол; во главе сидел сын господина — Чжон Чэнлэ. Яркий свет ноутбука выбелил его и без того лишенное красок лицо. У него вдруг появилось такое выражение, будто он увидел родственника, вернувшегося с войны — недоверие вперемешку с облегчением. — О, вы здесь, — констатировал юноша прерывающимся голосом. — Мы вас заждались. Под «мы» он подразумевал себя — слабохарактерного наследника мафиозной семьи — и своего лучшего друга, Пак Джисона — единственного во всем мире снайпера, способного конкурировать с Донхеком. — Присаживайтесь, — этот мягко-приказной тон Чэнлэ совсем ему не подходил. Донхек почувствовал в себе внутренний протест — он частенько делал все наперекор Чэнлэ, лишь бы вывести того из себя, — но дрожь в его коленах усиливалась, в спине потрескивала боль, так что он, недолго думая, беспомощно рухнул на скрипучий стул. Кейс с винтовой он едва не бросил на стол, но птицу все еще крепко прижимал к груди. — А что у тебя?.. — У Хэчана новый друг, — подсказал Юта, присев напротив. Он постучал пальцем по столу в попытке привлечь ускользающее внимание Донхека. — Отдай Енхо, он что-нибудь придумает. — Я не ветеринар, — напомнил доктор Со. Но Донхек уже протягивал ему птицу. Со обескураженно обвел взглядом его скорбное лицо и не нашелся с ответом. Птица перекочевала в его сложенные в форме лодочки ладони. Чэнлэ громко хмыкнул, когда доктор Со вышел из кабинета, и обратился к сидящим: — Что ж, думаю, мы должны поговорить о сегодняшнем, если не возражаете. Юта протестующе застонал и рухнул на стол. Он едва не плакал или, по крайней мере, делал вид, что вот-вот заплачет. Как и многие из них, он терпеть не мог эти нескончаемые отчеты. Бумаг было больше, чем убийств, а только убийства разжигали в нем огонь. Плевать, что Юта до сих пор не мог справиться с настройками таймера, зато его бомбы из раза в раз становились смертоноснее, разрушительнее. Даже если Юта старательно делал вид, что он нормальный, Донхек чувствовал, что это было совершенно не так. — Было бы здорово, если бы вы расписали поминутно, чем вы занимались, прежде чем поняли, что за вами следят, и… — А где твой отец? — перебил его Юта, откинувшись на мягкую спинку стула. Чэнлэ попытался сделать вид, будто вопрос его нисколько не задел, но именно сочувствующий взгляд Джисона выдал его искренние чувства. Никто в этом чертовом доме не считал Ченлэ достойным звания главы мафиозной группировки, и Ченлэ это было известно. С другой стороны, Юта просто хотел сменить тему скучного разговора. — Небольшая командировка на Чеджу, — нехотя ответил Чэнлэ. — Так вот, мы сократили список псов семьи Чхве, но нужно, чтобы вы подтвердили. Вы видели их лица? Определенная группа людей отвечает за определенные цели, так что мы должны понять, зачем… — Да-да, — кивнул Юта, поднимаясь из-за стола. — Хэчан, к слову, видел их лица, он может описать вам. А я навещу пока Доена. Чао! Он исчез так быстро, что Чэнлэ даже не успел опомниться — когда за Ютой захлопнулась дверь, еще минуту или около того никто ничего не мог сказать. В конце концов Чэнлэ бросил ручку, которую нервно вертел в пальцах, прямо на клавиатуру ноутбука и, сняв очки с крупными линзами, устало вздохнул, растирая скопившуюся боль по всей переносице. Совсем недавно ему исполнилось девятнадцать лет, он все еще получал образование, и наука давалась ему легче, чем жалкие попытки сохранить уважение к себе со стороны наемников его отца. Только Джисон, выросший рядом с ним, смотрел на него как на следующую главу мафиозной семьи, но, как считал Донхек, у Джисона просто были свои скрытые мотивы. Чэнлэ наконец-то взял себя в руки и обратился к Донхеку: — Позже вернемся к этой теме. Вот здесь новый договор, — он поднял со стола синюю пластиковую папку. — Твой истекает через неделю. Подумай, прежде чем подписать. Донхек молча принял документ и подумал — разве может он отказаться? Разве есть у него такое право? В прошлом году, когда Ченлэ впервые самостоятельно занимался составлением этого договора — его отец все реже обращал внимание на лишнюю бумажную работу, — Донхек заметил некоторые изменения в условиях: Чэнлэ добавил ему выходные и даже оплачиваемый отпуск, а также обязал проходить медицинский осмотр у доктора Со раз в несколько месяцев. Если со вторым Донхек более-менее справлялся, то с первым оставались определенные проблемы — Донхек все равно возвращался в спортивный зал и тренировался до поздней ночи. — Я вышлю тебе фотографии наемников семье Чхве на почту, проверь позже, пожалуйста, — Чэнлэ будто говорил сквозь сжатые зубы. «Пожалуйста» было явно лишним. — Ты можешь быть свободен. Ах, да, доктор Со попросил, чтобы ты зашел к нему прежде чем уедешь. Донхек послушно кивнул и направился в сторону двери, но его остановил голос Чэнлэ: — Я забыл сказать, что если у тебя будут проблемы с прочтением договора, ты можешь обратиться ко мне. Я все тебе объясню. Грязь хлюпала у Донхека под ногами. Лифт двигался крайне медленно, на табло нестерпимо долго сменялись цифры. Вновь ощущение тошноты накрыло Донхека. Со всех сторон он видел собственное отражение — худое лицо с серой кожей, сухие, бледные губы, бесцветные глаза. Потому, что вся коробка, узкая и крошечная, была покрыта этими зеркалами, создавалось иллюзорное ощущение, будто Донхек не находился в гробу. Но вот двери раскрылись на первом этаже, и Донхек почувствовал облегчение. Он вышел в коридор и услышал, как раскрылись дверцы еще одного лифта. Сзади раздался неуверенный голос: — Господин Хэчан, спасибо большое за то, что помогли сегодня Юте. Я знаю, у вас должен быть выходной. Это был Джисон. Слабая улыбка на его лице казалась глупой. Выходной у Донхека? Он даже не знал, как это слово пишется, так что ему было совершенно плевать. Не получив никакого ответа, Джисон тихо продолжил: — Чэнлэ очень надеется, что вы продолжите с ним сотрудничать, — его взгляд упал на синюю папку в руках Донхека. — Вы талантливый снайпер, — он даже попытался отшутиться: — Если вы перейдете на сторону врага, у нас будут большие проблемы. Скулы Донхека свело болезненной судорогой. Всегда спокойный, как штиль на море, ровный, неподвижный, как озерная гладь, Донхек вдруг почувствовал, как все внутри него разгорается от сильной злости. Джисон его раздражал. Он был любимчиком господина Чжона, он даже и представить себе не мог, какую страшную тайну хранила кожа Донхека под черной одеждой, настоящее вспаханное поле боя. Одно слово «талант» обесценивало весь его горький, болезненный опыт. Если долго избивать собаку, рано или поздно она перестанет скулить. Рано или поздно она перестанет бояться, перестанет чувствовать боль, а затем и вовсе начнет получать удовольствие. Она потеряет себя, совсем забудет, кто она есть на самом деле; у нее не будет личности, кроме той, что ей сотворят из праха и глины, она будет пустой оболочкой, полым сосудом; у нее отберут желания, она останется совсем нищая, побитая, зажатая в сырой и темный угол собственного сознания. И она вдруг поймет, что хочет убивать. Нет ничего страшнее, чем собственная игрушка, вышедшая из-под самого жестокого контроля. Так ничего и не ответив, Донхек развернулся и направился в сторону медицинского кабинета. Синяя папка будто обжигала его ладонь. Он ведь давно мог это все прекратить. Он мог вернуться в кабинет Чэнлэ, швырнуть ему прямо в лицо договор и, прихватив с собой немногочисленные вещи, исчезнуть, раствориться в безликой толпе. Сменить имя, внешность, город проживания. Он бы уехал на самый край земли, к одиноким, выжженным солнцем пустыням. Он бы начал жизнь с чистого листа. Но даже эта невинная мысль показалась Донхеку абсурдной. Из приоткрытой двери, ведущей в кабинет доктора Со, раздалась птичья трель. — А вот и ты, — поздоровался доктор. Птица, спасенная Донхеком, сидела на его указательном пальце. — Я не заметил никаких проблем, мне вообще с первого взгляда показалось, что с ней все в порядке. Оказывается, на ее ноге закрепили стяжку. Это не случайность, кто-то целенаправленно это сделал. Каких только уродов не носит земля… Донхек присел на один из стульев. — Выпусти ее на волю, — доктор Со аккуратно передал птицу обратно в руки Донхеку. Он посмотрел на часы. — Уже поздно. Мне нужно тебя обследовать или ты уверяешь, что с тобой все в порядке и ты не получил никаких ран? Донхек разлепил сухие губы: — Второе. Уголок губ доктора Со нервно дернулся. Мужчина выдвинул один из ящиков стола и, порывшись в документах, достал пузырек из темного стекла и поставил перед Донхеком. Донхек лениво посмотрел на доктора. — Снотворное, — подсказал Енхо. — Ты неважно выглядишь. Я увеличил дозу, потому что, видимо, прошлый рецепт был для тебя слишком слабым. Донхек не решил признаться, что он просто не пил эти таблетки. Ничто не могло спасти его от кошмаров. Каждую ночь, с трудом провалившись в сон, он видел одни и те же картины долгих, бесконечных пыток. Только потеря памяти могла избавить его от этих горьких воспоминаний. Никакие таблетки мира не могли заглушить в Донхеке нестерпимую, всегда отчетливую боль — такую же привычную, как стук его сердца. Он вышел из стерильного, чистого, вымытого кабинета доктора Со и пересек просторное фойе. Прозрачные двери раскрылись перед ним. Холодный ночной воздух коснулся его бледного лица. Небо Сеула затянул золотисто-серый смог, и сквозь плотный дым с трудом пробивался блеск далеких, одиноких и ледяных звезд. Донхек посмотрел на притихшую, неподвижную птицу в его руках. Она смотрела на него в ответ крошечными глазками; казалось, она понимала его спутанные мысли. Донхек подушечками пальцев чувствовал, как быстро билось ее сердце. Он в спешке свернул ей шею и выбросил в кусты.