Ведомый

— Я все верну, обещаю, я все… Но Юта засунул ему в рот кусок галстука и тут же выстрелил в ногу. Белые зубы сомкнулись на отрезке ткани, глаза округлились, как звонкие монеты. Все его тело задергалось, будто оно сидело на электрическом стуле, хотя — кто знает? — может, Юта успел провернуть и такое. Истошный вой, заглушенный галстуком, повис в гулкой тишине. Вечно одно и то же: «я не крал, я не брал, я все верну, завтра деньги будут уже у вас…». Донхек сидел в кожаном кресле во главе дубового стола в кабинете директора ночного клуба и не мог толком вчитаться в незнакомые буквы, напечатанные в его договоре. После выстрела Юта склонился над директором и худо-бедно перевязал бинтом его окровавленную стопу. Застрявшая в мякоти пуля должна была причинять нестерпимую боль, но директор лишь скулил, как побитая собака; ничего удивительного — если бы не разлившиеся под кожей синяки да ссадины, лицо его по цвету ничем бы не уступало лицу трупа; видимо, от него ускользало прежде ясное сознание. Юта выпрямился и вытер окровавленные ладони о ткань собственных джинсов. К тому моменту директор перестал издавать вообще какие-либо звуки. Его повисшая, опухшая от побоев голова покачивалась из стороны в сторону, грудь, пусть и медленно, то поднималась, то опадала. На что же он рассчитывал?.. Еще полчаса назад он слезно умолял его простить, а сейчас не смог бы произнести даже собственного имени. Все одно и то же, мелькнула мысль на задворках сознания Донхека, одно и то же, они все одинаковые: всегда говорили отчаянно, о чем-то просили, что-то обещали, порой самое невыполнимое; удивительно, как они тянулись к жизни, как они ее жаждали, хоть и до этого ставили на кон, будто она ничего не стоила. От очередного удара Юты в сторону полетели белоснежные виниры. Донхек много раз видел долгие издевательства над теми-кто-задолжал. Один и тот же сценарий: слезы, мольбы, тусклый свет в глазах, мутные блики, притихшее существование — надежда на то, что их просто не заметят; в какой-то момент они все переставали сопротивляться, ничего не обещали, не умоляли, порой старались даже не дышать. Донхек смотрел на их обезображенные лица и ничего не чувствовал: ни жалости, ни сострадания, — он сам прошел через подобное задолго до того, как его пальцы впервые коснулись холодного металла винтовки. Только вот когда его избивали, никакой причины не существовало: денег он не занимал, дорогу никому не переходил. Была просто злость и был просто Донхек, на которого эту злость можно было излить. Юта тяжело выдохнул и подхватил с края стола пачку сигарет: он закурил прямо в помещении, и белесый дым сорвался с его губ; если бы Юта был ублюдком, он бы наверняка прожег кончиком сигареты кожу на руках у директора или бы затянулся, наполнив легкие токсичным дымом, и выдохнул белоснежное облако прямо в лицо. Но никому из них не доставляла истинное удовольствие их вынужденная работа. У Донхека даже не мелькнуло бы и мысли хоть как-то унизить того, кого уже избили, пусть и по делу. Вместо этого Донхек продолжил жалкие попытки вчитаться в непонятный текст договора. — Я, короче, выйду. — Юта тряхнул кроваво-красной головой. На подходе к двери он спросил неизвестно у кого: — Интересно, а когда зарплату перечислят?.. Как только он вышел, Донхек отчетливее, чем прежде, ощутил низкие, гулкие басы клубной музыки — за стенами кабинета продолжалась ночная жизнь. Донхек отложил договор в сторону и принялся в кромешной темноте разглядывать то немногое, что мог выцепить его глаз: золотистые статуэтки на книжных полках, сертификаты за стеклом шкафов, на дубовом столе, за которым Донхек восседал, — фотографию в рамке; он безошибочно узнал директора, но улыбающаяся женщина и крохотный ребенок оставались для него незнакомцами. Донхек поднялся со скрипучего кресла и, подхватив договор, подошел к притихшему директору. — Дедуль, можете прочитать? — спросил он и показал необходимый отрывок, но мужчина, единожды взглянув на договор, только отхаркнул сгусток крови и заляпал белоснежную бумагу. Донхек поджал губы и недовольно цокнул. Он швырнул документ на стол и опустился на корточки возле директора. Лицо его распухло до невиданных размеров, левый глаз заплыл, веко на правом судорожно подергивалось; на губах остался кровавый налет вперемешку с нитями слюни. Юта умудрился сломать ему несколько пальцев, ладонь — сплошь красная, как если бы руку по локоть окунули в густую гуашь. Где-то фаланга разорвала тонкую кожу и теперь белела на фоне переливающейся бликами темной крови — значит, сегодня до конца, до победного… Дверь распахнулась, музыка ворвалась в просторную комнату, и Донхек лениво повернул голову в сторону звука. Он ожидал увидеть Юту, но вместо этого в дверном проеме застыл Ченлэ: его кадык судорожно дергался, испуганный взгляд метался от раскрашенного лица директора ночного клуба к безмятежному Донхеку, левая щека у него нервно подрагивала. Красные волосы Юты мелькнули за головой Ченлэ. Тяжело вздохнув, на мгновение прикрыв глаза, Ченлэ, тем не менее, сделал шаг в кабинет, и Юта наглухо закрыл за ними дверь. — Отец приказал проверить, все ли у вас здесь в порядке, — сказал Ченлэ. Он всячески пытался делать вид, будто стонущий от боли директор не вызывал у него никаких чувств, но это было не так; лицо Ченлэ — все равно что открытая книга. — Вижу, все идет по плану, — он даже попытался улыбнуться, но ничего не получилось: губы его только вздрогнули, и уголки тут же опустились. — Я постараюсь сделать так, чтобы вы больше не занимались подобной работой. Юта вопросительно склонил голову: — «Подобной работой»? Мы всегда таким занимались. Донхек молча кивнул. Он даже и не припомнит, сколько раз он и Юта выбивали дурь из самых разных людей: из такого же директора ночного клуба, из председателя крупной компании, из инфлюенсеров, ему даже припоминается случай, когда Юта подправил лицо смазливого айдола, и тот ушел в хиатус, сославшись на проблемы с психологическим здоровьем — надеялся, что хирургическое вмешательство вернет ему былую красоту, но когда стало хуже, он, так и не появившись на телеканале, заявил, что завершает карьеру. Между редкими стычками с семьей Чхве Донхек и Юта занимались именно этой грязной, кровавой и неблагодарной работой, и никто из них толком не жаловался: зарплата приходила вовремя, отдых полагался как по расписанию. Но, видимо, у Ченлэ было другое мнение на этот счет. — Вы элитный отряд, — напомнил Ченлэ; он то и дело косился на окровавленного директора, но так и не осмелился посмотреть на него дольше пяти секунд. — Вас обучали не для того, чтобы растрачивать свой потенциал в каких-то, — он даже поперхнулся воздухом от негодования, — в каких-то бессмысленных вещах. У нашей семьи достаточно солдат, которые выполнят точно такую же работу. Я поговорю с отцом по этому поводу. Юту едва не перекосило от отвращения. — Ну нет, я хочу купаться в деньгах, а не ждать по году… — У вас будет стабильная ежемесячная зарплата и выплата премий. Юта неодобрительно вскинул бровь. Ченлэ смотрел прямо на него, но без какой-либо уверенности во взгляде, — но в то же время и без тени страха, так что Юта стушевался и брезгливо пожал плечами: — Если у вас так много денег, господин Чжон, то валяйте. Ченлэ с благодарностью кивнул ему в ответ и перевел внимательный взгляд на молчаливого Донхека; на секунду он прищурился, чтобы в темноте разглядеть окровавленный договор, лежащий на столе позади Донхека. — Что насчет тебя, Хэчан? — мягко спросил Ченлэ. Эта мягкость не была от жгучего страха или от желания раба выслужиться перед тем, кто был сильнее него, — просто Ченлэ всегда был именно таким. Мягким, добрым, открытым, и эта черта его характера никогда не поможет ему стать кем-то большим, чем его отец, сделать нечто грандиозное, превосходящее все то, чего даже его отец не смог достичь. С другой стороны, разница между Ченлэ и его отцом будто бы поднимала извечный вопрос — кому народ искренне готов служить по собственной воле? — Что прикажете, — спокойно ответил Донхек, — то и сделаю. Вот что отличало Ченлэ от его беспощадного, деспотичного отца — свобода выбора. Та самая, которая Донхеку была совершенно незнакома. Он ведь мог сказать «нет, я не согласен с вами» или же «давно пора было», но вместо этого Донхек просто согласился: какая ему разница? На его сберегательном счету лежало несколько миллиардов вон, которые он просто не успевал тратить, а в пустой квартире не было ничего, кроме голого матраца и газовой плитки на полу, а быть может и покрытого копотью чайника. Роскошь его не привлекала; прежде он не знал спокойной жизни и потому до сих пор не понимал, что же это за зверь такой — комфорт, к которому все стремились или же из зоны которого всем стоило рано или поздно выйти. Если работы станет меньше, Донхек вряд ли опечалится, а даже если и больше, то он даже не почувствует разницы. Деньги его не привлекали, тягу к убийствам он никогда не испытывал. Если бы ему приказали уйти, он бы ушел, а если бы сказали остаться, он бы остался. Его не особо волновала жизнь, ее радости и невзгоды, и он уже давно привык к трупному окоченению собственных мыслей и чувств. Его спокойствию можно было искренне позавидовать, но оно — лишь результат чудовищных тренировок. Не каждый сможет терпеть этот ужас — приходится закрывать собственные эмоции на все замки, прятать от любопытных глаз разъедающий, липкий страх или же болезненное, пульсирующее в груди сожаление. И лишь покрытые пылью воспоминания хоть сколько-нибудь заставляли Донхека почувствовать себя живым. Даже если бы он материализовал картины прошлого, все то, что он пережил, все те мучения, которые ему пришлось испытать, уместил бы их в маленькую коробку, похожую на детский гробик, и закопал в земле на глубине шести футов, он бы все равно вернулся к этой могилке, выкопал воспоминания и с жадностью бы их пересмотрел — это все равно что снова и снова сдирать запекшуюся кровавую корку с до сих пор толком не зажившей раны. Прежде чем выйти из кабинета, Ченлэ сочувствующе взглянул на притихшего директора. — Скажите чистильщикам, чтобы хорошо потрудились, — он окинул взглядом утопающее во тьме помещение. — Слишком много крови, — укоризненно пробормотал Ченлэ и недовольно взглянул на Юту. Он уже ступил за порог и собирался прикрыть за собой дверь, но Донхек подхватил со стола окровавленный договор и тихо сказал: — Господин Чжон, мне нужен новый… Ченлэ вскинул прямые брови. — Ах, так это твой, — он протянул руку, чтобы забрать документ в синей папке. — Я подумал, что вы нашли какую-то улику, — его пальцы измазались в кровавом налете, но Ченлэ этого будто бы и не заметил; странно, что ребенок, выросший в вопиющей роскоши, не был брезгливым. — Ты еще не поставил подпись? — но когда Донхек не ответил ему, Ченлэ бегло сказал: — Работы осталось не так много, и господин Накамото может справиться в одиночку, так что ты можешь поехать со мной, Хэчан, и мы распечатаем новый договор. Донхек бросил взгляд себе под ноги. Один-единственный вопрос волновал его в это время, и Ченлэ прекрасно это знал, и поэтому, снисходительно улыбнувшись, тихо сказал, так, чтобы не слышал стоящий позади Юта: — Отец уже давно уехал. Тебе нечего бояться. Донхек молча кивнул. Он всячески старался избегать отца Ченлэ, и за последний месяц он, кажется, ни разу не видел своего работодателя. Без крайней необходимости он даже старался не высовывать свой нос дальше тренировочных площадок. Задания, как сегодняшнее, он получал через других, и зарплату ему перечисляли через банк. Это Ченлэ, если ему понадобится, мог найти кого угодно, приехать к кому угодно, в крайних случаях достать из-под земли, а его отец лишний раз даже рукой не взмахнет — если что-то не приносит ему баснословные деньги, он на это даже не взглянет, таким уж человеком он был. Охранник раскрыл перед Ченлэ дверцу просторного, длинного лимузина. Мужчина в строгом, но свободном костюме постоял, ожидая, когда в машину сядет Донхек, но Донхек весь был вымазан в крови и мог изгваздать дорогие кожаные сидения, поэтому он в неловкости застыл прямо у дверцы, переминаясь с ноги на ногу. Однако Ченлэ, похоже, было без разницы — высунувшись, он похлопал по месту рядом с собой. — Чего ждешь? — спросил он будничным тоном. Охранник кивнул лысой головой. Донхек нехотя протиснулся в салон и осторожно прижался к коже. Ченлэ разглядывал договор в своих руках, и заляпанные кровью страницы его нисколько не смущали. Как и теперь уж заляпанные кровью сиденья. В неоновом свете, льющимся от ярких вывесок, белоснежные волосы Ченлэ будто покрылись пурпуром. — Что ж, скажи, что тебе не нравится в договоре? — спросил Ченлэ, отложив папку в сторону. Чем дальше они отъезжали от ночного клуба, тем темнее становилось вокруг. Ченлэ развалился на сиденьях, положив ногу на ногу и выстукивая один ему известный ритм по колену, в то время как Донхек забился в угол, держась за ручку у дверцы. — Мне все нравится. Донхек договор даже не читал: зачем, да и к тому же он просто не умел читать. — Правда? Тогда почему не подписываешь? — Я подпишу, но мне нужен новый. — Ты ведь не читал его, правда? Ченлэ знал обо всех особенностях Донхека. Знал, что Донхек не окончил даже начальную школу. Он не числился ни в каких списках, у него не было родителей, у него не было паспорта и свидетельства о рождении — для всего мира он просто не существовал. И то, как Ченлэ спросил его, не подразумевало какой-либо издевки, мол, ты не прочитал, потому что читать не умеешь, правильно, умственно отсталый, как это мог бы сделать его отец; Ченлэ спрашивал с явным волнением в голосе, будто ему действительно было интересно, ознакомился ли с содержанием нового договора Донхек или же нет. Он просто не умел издеваться над другими, даже словесно. Донхек тяжело сглотнул. — Я вам доверяю. — А если бы я прописал, что буду забирать шестьдесят процентов от суммы всех твоих заказов? — удивился Ченлэ и даже вскинул руки. Донхек лишь пожал плечами. Деньги его никогда не волновали. Вообще в этом мире было слишком мало вещей, которые могли бы вывести его на эмоции. — Я вам доверяю, — безуспешно повторил он и, поджав бледные губы, отвернулся. — Хэчан… — Господин Ченлэ, — прервал его Донхек. — Я останусь, даже если вы начнете забирать сто процентов от суммы моих заказов. Вы ведь и сами знаете, что договор — лишь формальность между мной и вашим отцом. Подпишу я бумаги или нет — ничего не изменится. — Вау, — восхищенно проговорил Ченлэ. — Впервые слышу от тебя так много слов. На некоторое время между ними воцарилось молчание. Сидящий впереди водитель изредка бросал взгляд в зеркало заднего вида. На лице Донхека, прислоненного к холодной поверхности стекла, то и дело вспыхивал свет пролетающих мимо огней ночного города. — И все же… — неуверенно начал Ченлэ, выпрямившись и прочистив горло. — Если тебе не нужен договор, если тебе не нужны деньги, тогда ради чего тебе эта жи… работа? Донхек молча посмотрел на него в ответ. — Прости, — ответил Ченлэ и стушевался. Его пальцы нервно пробежались по коленям. — Глупо, наверное, спрашивать. — Господин Ченлэ, хотите один совет? Я научился этому у вашего отца. Ценой невероятных страданий. Не только душевных — ни один ребенок не может столько пережить, — но и физических: все тело Донхека оказалось изуродовано, шрамы натыкались друг на друга, как литосферные плиты. Донхек помнил историю каждой из них. Некогда они горели огнем, охватывая все тело, но отныне светлые выпуклые шрамы просто были. Услышав это, Ченлэ встрепенулся и внимательно вгляделся в Донхека. — Если вы не можете сделать так, чтобы люди — чтобы, в первую очередь, мы — вас уважали, сделайте так, чтобы люди вас боялись. Ченлэ нервно улыбнулся ему в ответ: — Да уж, — проговорил он. — Действительно хороший совет. Но вряд ли я ему последую. Прежде чем отвернуться к окну и попробовать хоть сколько-нибудь подремать в машине, Донхек сказал: — Я все еще надеюсь, что этот совет вам никогда не пригодится.