Ловушка для...

Коля откинулся на спинку жутко неудобного автобусного сиденья и устало прикрыл глаза. За окном колыхалась осенняя хмарь. Спать хотелось неимоверно, путь предстоял не близкий, а потому можно было позволить себе немного подремать. Высыпаться у Коли не получалось уже почти два месяца с тех самых пор, как всеми его думами завладел один невозможный человек. Сразу после первых лекций обаянием Якова Гуро были околдованы все, кому повезло его слушать. Легкая подача информации без занудных терминов и воды, разбавленная примерами из реальной жизни блестящего сыщика, завораживала студентов. В аудиторию набивались и молодые преподаватели, и аспиранты со старшекурсниками: яблоку было негде упасть. Даже декан почтил своим присутствием несколько лекций и семинаров, чего никогда раньше не случалось с младшими курсами. Коля же старался сесть где-нибудь с краю, чтобы иметь возможность беззастенчиво рассматривать преподавателя, не попадаясь на глаза. У Гуро был особый пунктик в обращении к студентам: он всегда называл их исключительно уважительно на «вы» и по имени-отчеству. Мягкое «Николай Васильевич» проникало под кожу: Коле казалось, что он готов вспыхнуть тысячами искр. Яркий румянец у него вызывало и воспоминание о первом коллоквиуме, на котором он, заикаясь и путая всё, что возможно, мямлил, боясь поднять глаза на внимательно его изучающего Якова Петровича и увидеть там насмешку. Но вопреки ожиданиям, преподаватель шикнул на хихикавших одногруппников и, как ни в чем не бывало, добавил к его ахинее несколько ценных замечаний, спасая Колю от позорного провала. Сегодня у их группы было выездное занятие — и не куда-нибудь, а в морг. Яков Петрович старался теорию разнообразить практикой, потому сегодня им впервые предстояло присутствовать на вскрытии. От одного словосочетания «судебно-медицинская экспертиза» Коля покрывался липким потом. Нет, крови он не боялся, и особо брезгливым никогда не был. Но одно дело сдавать кровь в донорском центре, и совсем другое — присутствовать на вскрытии криминального трупа, да еще и в непосредственной близости от человека, рядом с которым у Коли и без расчленёнки ноги подкашивались и сердце билось через раз. Автобус миновал центр города и спальные районы, увозя Колю на окраину, где и находился городской морг. К серому трехэтажному зданию, весь вид которого олицетворял какую-то всеобъемлющую безысходность, Гоголь подошел, уже порядком замерзнув. Он мерз всегда и везде, а в промозглом октябре особенно. На высоком крыльце уже толпились однокурсники во главе с Оксаной, поджидая опаздывающих друзей и припозднившегося преподавателя. Коля как раз пересекал голый неуютный двор, когда яркий низкий седан, мигнув фарами, затормозил у здания и ювелирно припарковался недалеко от входа. Он ускорил шаг, чтобы увидеть, как из автомобиля сначала появляется начищенный до блеска остроносый ботинок, а потом и хмурящийся Яков Петрович, торопливо говорящий по телефону: — …Я уже на месте… И студенты тоже… Да, прослежу… Я твой должник, Саш… До встречи. Коля надеялся, что прошмыгнул незамеченным. Потому вздрогнул от неожиданности, когда в спину донеслось: — Опаздываем, Николай Васильевич. — Беру с вас пример, Яков Петрович. Гоголь застыл и зажмурился. Он совершенно не хотел ничего говорить… Но сказал… Кошмар! — П-простите, — пробормотав извинения себе под нос, Коля, не обернувшись, рванул вперед, кляня себя последними словами. Этот… человек влияет на него самым непредсказуемым образом. Белая плитка на стенах, серый протертый линолеум в коридорах, синеватый свет люминесцентных светильников из прошлого века и специфический навязчивый запах. Всё это угнетало и без того расстроенного своей нелепой выходкой Колю. Однокурсники же наоборот — блестели глазами в предвкушении. Двадцать человек галдели как стая голодных чаек в ожидании начала основного действа. Они сняли верхнюю одежду и оставили сумки в комнате для персонала, и теперь предвкушали дальнейшее развитие событий, устроившись на стареньких кожаных диванах в холле. Вскоре к ним подошел одетый в синий докторский костюм мужчина неопределенного возраста в сопровождении как всегда идеального Гуро. — Здравствуйте, молодые люди. Сейчас мы с вами наденем бахилы и одноразовые халаты и пройдем в бокс. Но прежде я хочу выяснить: все ли из вас осознают, свидетелями чего будут и готовы ли? Послышалось довольно стройное: «Осознаем. Готовы». Патологоанатом, (а судя по всему, это был он), внимательно оглядел стоящих перед ним юных девушек. — Дамы, еще есть возможность передумать. — Мы еще парням фору дадим, — проговорила подруга Оксаны Лина под дружное «вот именно» остальных представительниц прекрасного пола. Скептически хмыкнув, врач сдался: — Ну хорошо. Я надеюсь, нам с Яковом Петровичем не придется отскребать содержимое ваших желудков от пола и отпаивать вас спиртом. Гуро вопросительно взглянул на своих подопечных и увидев лишь решимость в глазах, кивнул: — Раз все определились, представляю вам Глушакова Петра Васильевича. На ближайшие два часа он для вас царь, бог, и мама с папой. Слушать внимательно, вопросы задавать с умом. Я всё вижу и всё слышу. И вас, Кирилл Сергеевич, — Гуро обратился к самой главной язве и балагуру курса Новикову, — это касается в первую очередь. По итогам вас ожидает самостоятельная аналитическая работа, потому будьте внимательны. — Ну вот и познакомились. А теперь пройдемте в секционную. А после… — Глушаков хмыкнул, — для тех, кто останется в живых, могу провести экскурсию по нашему Музею патологической анатомии. — Будем вам премного благодарны, — промурлыкал Гуро, оглядев побледневших девчонок. — Ну тогда — вперед. — Врач направился к лестнице, показывая дорогу остальным. Бодро поднявшись на второй этаж, где находилось судебно-медицинское отделение, группа вошла в просторное помещение. Кафель от пола до потолка, окна без намека на шторы или жалюзи, блестящие хромом секционные столы, низко нависающие над ними лампы. Коля почувствовал, что по спине пробежал неприятный холодок, когда заметил покрытый серой пеленой труп на дальнем столе. Запах дезинфекции и чего-то еще сладковато-мерзкого обрушился на его чувствительный нос. Коля прошел вместе со всеми вслед за врачом и встал у хромированного монстра в гулкой тягучей тишине в окружении напряженных девчонок. — Итак, мы с вами находимся в судебно-медицинском отделении, в секционной, где собственно и происходит исследование и экспертиза трупов при насильственной смерти — при подозрении на неё, или же при смерти больного, личность которого не установлена, а так же при наличии жалоб родственников на проводившееся лечение, — как по-написанному провозгласил Глушаков. Затем, жестом заправского фокусника, врач откинул простыню и притихшие студенты увидели труп совсем юной девушки. — Сегодня у нас совсем свежий труп. Предположительная причина смерти — самоубийство, путем, — как вы можете видеть, — вскрытия вен. Никакого криминала, но такова процедура. Нам предстоит либо подтвердить, либо опровергнуть факт самоубийства. Коле вдруг стало нехорошо; голос патологоанатома он теперь слышал словно сквозь пелену. Взгляд метнулся по бледному до синевы телу: светлые спутанные волосы, искусанные губы, тонкие ключицы, маленькая грудь, полупрозрачные запястья с глубокими жуткими поперечными и продольными ранами от ножа, какой-то нереально-яркий красный лак на обломанных ногтях,.. — Коля что есть сил старался взять себя в руки, дыша размеренно и спокойно, как учила бабушка, отводя глаза на серое небо за окном. — Ну-с приступим, — сказал патологоанатом, отточенным и выверенным движением всаживая скальпель в грудную клетку. На белой коже проступила алая кровавая полоса. Почувствовав нереальную легкость во всем теле, Коля зажмурился и… полетел в спасительную темноту. — Коля, очнись. Николай… Кто-то настойчиво звал его. Серый, противно пахнущий дым постепенно расступался, но Коля не спешил выплывать из липко-горького небытия, хотя жуткий запах проникал по всем рецепторам. Сначала он начал ощущать себя в пространстве, затем приоткрыл глаза, и снова зажмурился со стоном. Ничего не болит, только голова тяжелая… — Вот и всё. В порядке ваш студент. Я пойду?.. Неразборчивый шепот; резко хлопает дверь. — Ну и напугали вы нас, Николай Васильевич. Этот голос… Коля распахнул глаза и завороженно застыл под взволнованным взглядом таких знакомых глубоких темных глаз. Последние события пронеслись в голове со скоростью болида формулы один. — Ну что вы. — Легко надавив на плечи, теплые руки снова уложили на кушетку попытавшегося подняться Николая. — Лежите. Отдохните еще полчаса. Сейчас вам принесут крепкого чаю. — Ч-что случилось, Яков Петрович? — Ничего страшного, кроме того, что вы… Гуро замолчал на полуслове и, подхватив с кушетки напротив клетчатый плед, укрыл им Колю до самого подбородка. Совершенно не замечая ошарашенного юношеского взгляда, продолжил, как ни в чем не бывало: — Коля, вы завтракали? — Чай пил… — Леопольд Леопольдович, который любезно помог мне привести вас в чувство, сказал, цитирую: «…Что вы анемично бледны и удивительно худы, а потому в вашем обмороке нет ничего удивительного». — Да… Я… просто та девушка… П-простите, Яков Петрович, — расстроенно забормотал Коля, мечтая провалиться сквозь землю. — У вас раньше обмороков не было? В детстве… — властный голос пригвоздил к кушетке снова решившего сесть Колю: — Лежите, я сказал! — Нет, никогда. — Хорошо. Значит просто слабость. Вы слишком впечатлительны и… удивительно невесомы для взрослого юноши, — изящная ладонь, на одном из пальцев которой Коля заметил перстень с кроваво-красным камнем, повыше подняла подушку под его головой. — Пойду потороплю Леопольда Леопольдовича с чаем. Посмеете встать — будете иметь дело со мной. Прямая спина, обтянутая тонким кардиганом, — Гуро сегодня был одет демократичнее, чем обычно, — скрылась за дверью. Коля почувствовал, как у него закружилась голова. Наверное, это сон. Это не он, как девчонка, шлепнулся в обморок в секционной. Это не его сейчас с таким участием расспрашивали о самочувствии и так заботливо укрыли тонким и колючим пледом… И, если он правильно понял, уж точно не его бессознательную тушку несли сюда на руках. Полыхнув ушами от стыда, Коля обреченно вздохнул и поудобнее устроился на жесткой кушетке.

***

Выскользнув в пустой коридор, Яков Петрович направился в ординаторскую, но застыл, услышав знакомый голос: — Я тут что, с вами в бирюльки играю? Мне утром позвонил Федя и сказал, что я могу прийти за результатами, а тут оказывается и конь не валялся! Злобное шипение невозможно было спутать ни с чем другим: Сашка Бинх строил подчиненных. — Александр Христофорович! — это уже Бомгарт. — Я все понимаю, но сами знаете нашу нехватку кадров. — Пить надо меньше… — Вы не… — Нет, это вы не понимаете! Сами же выезжали и своими глазами видели. С вашим опытом уже все должно быть понятно. — Вы думаете, что это серия? — А что по-твоему я еще должен думать? Опять лесопарк и парень… Повреждения видел? Если дойдет до прессы, меня вздернут раньше, чем вы опрокинете новую рюмку. Заинтересованный Гуро сделал еще пару шагов по коридору и толкнул приоткрытую дверь. — Если вы продолжите так орать, то охочие до сенсаций журналисты через пять минут будут здесь. — Яков? А ты что здесь… Ах, точно, студенты. — Бинх еще раз недовольно зыркнул на Бомгарта. — Я думаю, что понятие «тайна следствия» нам всем хорошо знакомо? — Яков Петрович, я прошу вас выйти. — Доктор попытался оттеснить Якова в коридор. Но в Гуро же уже проснулся знакомый азарт. Яков пытался заглянуть за спины стоящих плечом к плечу мужчин и, сочтя это занятие бесполезным, изменился в лице, приняв скучающе-расслабленный вид: — Я бы с удовольствием, Леопольд Леопольдович, если вы мне скажете, где добыть чашку ароматного чая для моего немощного студента. Увидев театральное представление в исполнении Гуро, Бинх закатил глаза. — Ой, совсем забыл, пойдемте. — Бомгарт замялся, чувствуя вину. — Вы идите, я вас догоню, только перекинусь парой слов со старым другом, — Гуро отодвинулся от двери, пропуская доктора. — Другом? — голубые глаза за стеклами очков удивленно округлились. — Мы старые друзья с Яковом Петровичем, — пришел на помощь нервный Бинх. — Понятно. Ну, я быстро? — Бомгарт явно без энтузиазма покидал вверенную территорию. — Идите, милейший. — Гуро мягко, но настойчиво выпроводил врача в коридор. Бомгарт вылетел из кабинета, а Гуро наконец получил возможность посмотреть на то, что его так интересовало. У дальней стены на секционном столе лежал труп, укрытый по шею простынёй. Проследив за взглядом друга, Александр вздохнул: — Ну раз уж ты здесь… — Ты совершаешь должностное преступление, Саша. — А то я не знаю! — Бинх поморщился, как от головной боли. — Плевать. Сейчас главное — поймать этого изувера. Яков прошел ближе, откинул простыню и замер: юноша лет восемнадцати-двадцати лежал навзничь, абсолютно обнаженный. Темные волосы, тонкие, легкие черты; на лице практически нет повреждений, кроме небольшой гематомы над губой. Но шея, как и кожа на теле, была полностью покрыта глубокими порезами и ушибами. — Зверь… Даже не нужно было переворачивать труп, чтобы увидеть многочисленные разрывы в области промежности и фиолетовые, до сих пор кровоточащие синяки, оставленные изувером на бедрах несчастного парня.  — Изнасилование. — Гуро с трудом проглотил комок в горле. — Да. А эти…- Бинх ввернул изысканный четырехэтажный, — все еще не предоставили окончательный отчёт. — Это уже не первый… — бесцветным голосом пробормотал Гуро, не отрывая взгляда от тонкого юношеского лица. — Подслушивал? — Бинх нервно теребил в руках ключи от машины. — Очень похожий случай был месяц назад. — Я проведаю Ник… Своего студента, — Яков Петрович спешно отступил от трупа, становясь белее своей идеально-отглаженной рубашки. — Яш, а с тобой-то что? — Я скоро. Жди. Гуро вывалился в коридор, молясь о том, чтобы друг не увидел, как он стремительно теряет самообладание. Давно его так не накрывало; курить хотелось очень сильно — до тошноты и кругов перед глазами. Он сейчас смотрел на этого парня, а видел… Он думал, что всё прошло, осталось в далёком прошлом, а оказалось всё намного сложнее. Пройдя по длинному коридору он с трудом отворил дверь черного хода и вышел наружу, с наслаждением вдыхая холодный влажный воздух. Голова начала проясняться, сердечный ритм выровнялся. Окинув взглядом курящих неподалеку санитаров, Яков прислонился к стене и прикрыл глаза. Сейчас он отдышится и вернется к Сашке. Судя по тому, что он увидел, дело обещает быть тяжелым и долгим, но когда это Гуро боялся сложностей. Взрыв смеха со стороны приоткрытой двери, такой неуместный в этих стенах, вывел его из задумчивости. Николай… как же он мог забыть. В холле галдели, делясь впечатлениями его студенты. — А Гоголь-то каков, молодец! И как еще головой об кафель не приложился! — это, конечно, Новиков. И новый взрыв смеха. Яков Петрович затаился в тени и прислушался. — Помолчал бы. Взрослый парень, а ведешь себя как базарная баба, — оборвал однокурсника голос Оксаны Стечкиной. — Что? Это я баба? — парень рассвирипел. — Это твой Гоголь баба. — Прекратить. В холле моментально стало так тихо, что можно было услышать, как бьётся о стекло припозднившаяся муха. — Новиков, вам, как самому мужественному, дополнительное задание. Идете в анатомический театр и пишете мне реферат на двадцати листах о его экспонатах в читабельной форме. Мы все будем рады заслушать ваш доклад на следующем семинаре, — Яков с удовлетворением наблюдал за падающей челюстью юмориста. — И не забудьте про презентацию. — Но Яков Петрович!.. — Вам что-то непонятно? — Яков так блеснул глазами, что у Новикова пропало желание возражать. — Все остальные свободны. Я надеюсь, что вы поблагодарили Петра Васильевича? Послышалось нерешительно угуканье и только Оксана решительно произнесла: — Конечно, Яков Петрович. А как же задание? — Отправлю всем на электронку. Спрашивать буду на следующем семинаре. А теперь все свободны. Не опаздывайте на послеобеденные лекции. Ребята попрощались и спешно отправились одеваться. Рядом с Гуро осталась лишь Оксана. — Простите, Яков Петрович, как Коля? Я могу его забрать и домой проводить? — Он пришел в себя и сейчас отдыхает. В этом нет необходимости, Оксана Владимировна. У вас сегодня еще занятия, а Николай Васильевич сейчас слишком слаб, чтобы присутствовать на лекциях. — Но как же… Гуро отчего-то стал раздражать этот разговор. — Вы на машине? — Сегодня нет, но могу вызвать такси. — Не нужно, я сам довезу Николая Васильевича до дома, когда он проснется. — Тогда хорошо, я позвоню ему вечером. — Оксана подняла на него свои ореховые глаза. — Спасибо, что защищаете его, Яков Петрович, он хороший. До свидания. Не дожидаясь ответа, девушка развернулась и устремилась к поджидающей её подружке. — До свидания, Оксана, — тихо произнес Гуро, провожая взглядом стройную девичью фигурку. Хорошая подруга у Николая Васильевича… или не просто подруга?

***

Коля был так эмоционально взвинчен и одновременно опустошен, что думал было, что подремать ему не удастся. Проглотив принесенный сладкий и крепкий чай с привкусом шиповника, он от души поблагодарил невысокого приятного врача с мягкими чертами лица и сочувствующей улыбкой, и снова вернулся в гнездо из пледа, который, как ему казалось, пах изысканной терпкостью дорогого мужского парфюма. Он прикрыл глаза всего на мгновенье, а когда вновь открыл, на дворе уже сгущались сумерки. Небольшая смотровая тонула в дымчатом сумраке. — Вот вы и проснулись. Как спалось? Я вот никогда не спал в морге. Коля быстро сел и покачнулся. — Ну что же вы такой стремительный, Николай Васильевич? Это была неуместная шутка. — Гуро переместился с кресла, в котором что-то читал, судя по папке на коленях, к кушетке Гоголя. — Голова не кружится? Коля отрицательно покачал головой, облизывая не желающие разлипаться сухие губы. — Тогда одевайтесь потихоньку и будем выдвигаться домой. — Который час? — Коля подтянул к себе стоящие у кушетки кеды. — Четверть третьего. — Господи, Маша уже из школы вернулась… — Коля справился со шнурками и потихоньку встал, разыскивая толстовку.  — На спинке стула, — внимательно наблюдавший за ним Гуро пришел на помощь юноше, помогая попасть в непослушные рукава. — Спасибо. — Коля снова зарделся от такого участия, радуясь, что в полумраке его замешательства не заметят. — А вы, Яков Петрович… почему здесь? — Вас стерегу, Николай Васильевич. — Но зачем, вы просидели тут полдня, — Коля обмирал от невозможности происходящего. — У меня было чем заняться, — таинственно ответил Гуро, кивнув на черную папку в руках. — Пойдем? — Да, конечно. Одевшись в комнате для персонала, Коля в сопровождении преподавателя с удовольствием покидал неприятное учреждение, в котором сегодня случилось так много удивительных вещей. — А ребята? Они… — Давно уже на занятиях. Кстати, ваша симпатичная подруга очень беспокоилась о вашем самочувствии. — Оксана? Гуро кивнул, наблюдая за юношей. — Она всегда переживает на пустом месте. — Ну, я бы так не сказал. Сегодня вы чуть не разбили себе затылок. Коле очень хотелось узнать подробности, но, опустив глаза, он произнёс. — Спасибо за всё, Яков Петрович, я вам нагрубил утром, а вы… — Пустое, я уже забыл. А вы прекращайте благодарить, чувствовать себя матерью Терезой не имею ни малейшего желания. — Гуро улыбнулся и Коля загляделся на тонкие морщинки в уголках глаз. — Я пойду на автобус… — Ну нет, милый мой, после сегодняшних злоключений я лично доставлю вас домой. Мне не улыбается завтра утром узнать, что мой студент потерял сознание от голода и холода по дороге. Гуро направился к автомобилю, а Коля, чувствуя себя крысой, идущей за дудочкой Нильса, двинулся следом. В опустевшей вмиг голове мягко переливалось: «Милый мой». Яков Петрович пиликнул сигнализацией, и открыл пассажирскую дверь своего шикарно-агрессивного автомобиля. Коля неуклюже протиснулся внутрь, стараясь незаметно стряхнуть со стареньких кедов приставшую подгнившую листву. Гуро покачал головой, глядя на старания юноши и мягко захлопнул дверь. Коля утонул в объятиях кожаного эргономичного кресла и затих маленьким мышонком, вдыхая густой пряный аромат с удивительно знакомыми нотками. Через минуту Гуро оказался совсем рядом и мотор сыто заурчал. — Расслабьтесь, Николай Васильевич, и говорите, куда едем. — Может, до универа… — Вы плохо меня слушали? Коля сжался от обжигающе-холодного тона: — Свердловский проспект двадцать шесть. — Другое дело, — тон снова стал ровным и мягким — Пристегнитесь. Коля завозился на удобном сидении, щелкнув застежкой и наконец расслабился. — Можете немного вздремнуть. Коля прикрыл глаза, не замечая как счастливая улыбка выползает на осунувшееся лицо. Он готов был ехать с этим мужчиной куда угодно и как угодно долго. Гуро уверенно вел машину, размышляя о том, что вычитал в материалах, оперативно выданных ему Бинхом. То, что он прочел ему совсем не нравилось. Что-то нехорошее и тёмное было в этом деле. Наблюдая за парнишкой на соседнем сидении, Гуро испытывал какое-то давно забытое трепетное чувство. Этого смешного нескладного мальчишку хотелось опекать. Николай Гоголь. Надо будет расспросить о нём коллег. Судя по успеваемости, голова у него светлая, а вот всё остальное… Не приспособлено это юное чудо для борьбы с криминалом. Коля, конечно, не спал. Разве он мог пожертвовать нежданной близостью с любимым человеком двадцати минутам забытья, но отчаянно старался изображать смертельно уставшего. Только когда автомобиль мягко остановился у родного подъезда, Коля открыл глаза, заметив в зеркале уютную теплоту чужой улыбки. Дрогнув ресницами, Коля вцепился в рюкзак, как в спасательный круг. — Как вы, Николай Васильевич? — Намного лучше, — Коля прочистил пересохшее горло. — Яков Петрович, а как же я теперь… Задание… — Не беспокойтесь. Хватит на ваш век практических занятий. — Спасибо, ой, простите. Я пойду, сестра дома одна. — Передавайте Маше привет. Запомнил. Коля беспомощно заозирался, боясь посмотреть в лицо напротив. — И еще, Николай,. — юноша вздрогнул, почувствовав на своей руке тепло сильной мужской ладони. — Пообещайте мне лучше питаться. Я не хочу лишиться одного из самых перспективных студентов. Коля скороговоркой выдал: — Х-хорошо, Яков Петрович. Спасибо Вам. Я обещаю. И выскользнул из машины.

***

Он не помнил, как оказался у дверей своей квартиры. В висках стучало, в голове была блаженная пустота, а сердце пело. Он практически сбежал. Зачем? Что подумает о нём Яков Петрович? Наверное, что он псих? Коля и сам не знал ответов на эти вопросы. Слишком много теснилось в груди, слишком яркими были эмоции. Что-то невпопад сказав взволнованной сестре, Коля устремился в свою комнату, зачарованно проводя носом по левому запястью. Лаванда. Вот она, та самая терпкая нотка, что ускользала от него весь день.