один.
9 января 2019 г., 15:06
Пахло жухлой травой и солнцем. У Чанёля горело лицо и плечи, а ещё вся спина и лицо были мокрыми и липкими от пота, и хотелось есть. Но даже немного болезненное желание поскорее справиться, закончить и увидеть блеск родных и любимых глаз заставляло его действовать дальше. Отец подавал ему доски, которые они специально ради такого события готовили несколько лет назад. Клали кровлю — и даже конёк уже готов был. Неимоверная духота мешала дышать полной грудью. Стоявший внизу мужик прищурил морщинистые глаза и, глянув на восток, проговорил:
— Грозе быть.
Чанёль отмахнулся, ведь сегодня оставалось немного работы. Ещё нужно было сделать совсем немного: облагородить жилище, освятить, и наступит долгожданное счастье. Редко так делали в деревне, но Чанёль был счастливчиком: выстроили избу ещё до свадьбы, которую назначили на середину лета, чтобы после молодые могли жить спокойно настоящей семьёй, без вмешательств и указаний родителей.
Всё было идеально. От Сыльми — его возлюбленной, той, которую с детства Чанёлю в жёны сватали — пахло так по-родному тепло, и час встречи с ней парень ожидал всегда больше любого праздника. Как бы они ни были близки, родители старались не позволять им общаться постоянно, поэтому влюблённые жили вечерними прогулками в полях и по лесу. Сыльми летом и весной часто плела венки и надевала их Чанёлю на голову — ярко-жёлтые, как ласковая улыбка солнца в тёплый день, бело-фиолетовые, как самая большая нежность в девичьей груди, сине-зелёные, как бездонная река на краю деревни. Губы девушки для Чанёля были слаще мёда, и он воровал лёгкие поцелуи, каждый раз вгоняя её в краску и только сильнее стискивая нежные руки. Парнишки того же возраста плохо понимали Чанёля — чтобы из-за девки и такой размазнёй быть, а Пак наоборот не понимал, как те не испытывают ничего подобного к своим возлюбленным.
Чанёль любил сбегать из дома под догорающий алый закат, спешить украдкой через улицу и стучаться в окно к Сыльми. Иногда он получал по ушам от её или своих родителей, но никогда не прекращал свои вылазки. Помогал девушке выбраться через окно и уводил вновь на прогулку, чаще в поле, после чего вся их одежда была в репьях. В поле было тягуче-приятно лежать среди трав, целоваться и смотреть на звёзды. На кончиках пальцев всегда кололо от счастья, и дышать было нечем, а хитрый месяц отражался светом в любимых янтарных глазах, заставляя влюбляться вновь и вновь. Родители Пака даже иногда головой качали, говоря, что Чанёль совсем убит будет, если однажды не почувствует прежнего трепета от одного взгляда на Сыльми, но парень отмахивался и говорил, что такое невозможно.
Пожалуй, единственным, что могло иногда рассорить неразлучную пару, была Чанёлева общительность и ревнивость девушки. Всё-таки иногда выпадала возможность сходить на речку с друзьями, которые часто брали с собой и девушек, которые, по мнению Сыльми, строили Паку глазки за спинами своих суженых, а тот только и рад был. Чанёль же искренне не замечал, чтобы кто-то ему строил глазки, и из-за этого порой спорил с Сыльми, иногда даже чересчур вспыльчиво и громко. Та обижалась и вспыхивала, замолкала и могла даже убежать домой. Чанёль быстро отходил, поэтому часто успевал её догнать и, подняв на руки, попросить прощения. У Сыльми просто выбора не оставалось — упрямый Чанёль не желал её отпускать до тех пор, пока не понимал, что она больше не дуется. Если же ссора была более крупной и Чанёль не успевал догнать девушку до дома, он побитым зверем сидел у её окна и всё полушептал-полупроговаривал извинения, клялся, что больше так не будет. И Сыльми верила, ведь на такого искреннего Чанёля долго злиться было невозможно — он сразу становился каким-то безжизненным и несчастным, и его хотелось успокоить и потрепать за ухо, как огромную собаку.
Стоял конец весны. Всё цвело и благоухало, и на душе было легче обычного, предвкушались бесконечные тёплые недели и считались дни до великого события — дня, после которого Сыльми не нужно будет провожать к дому и расставаться до ночной вылазки или следующего вечера. Дня, когда целовать можно будет не украдкой, когда не нужно будет смущённо прятать тёплый взгляд. Можно будет привести девушку в дом — тот, который он построил своими руками (с помощью отца и других мужиков, конечно), уложить на шёлковы простыни и расплести её косу. Можно будет не прятать свою нежность и рвущуюся наружу страсть, и целовать-целовать-целовать. И жить счастливо.
Поэтому, положив последнюю доску и проверив, насколько крепко она лежит, Чанёль унёсся, не умывшись и не поевши, к Сыльми. Та, по обыкновению, украдкой выносила ему кувшин молока и кусок хлеба, нежно забиралась рукой в мокрые от пота кудри волос. И усталость как рукой снимало — казалось, появлялись ещё силы, и Пак был готов мчать назад, чтобы быстрее достроить избу, но остаться и побыть с возлюбленной хотелось намного сильнее, поэтому он проводил время с ней. В тот день Сыльми была немного расстроенной и уставшей, и Чанёль всё пытался выяснить причину, но девушка упорно молчала. А под вечер они вообще повздорили из-за пустяка, стоило только Чанёлю отвлечься на пару минут на встретившихся им друзей. Сыльми не кричала и не спорила, она просто унеслась домой, крикнув, что они поговорят потом. Чанёль было рванул за ней, но Сехун, давний друг, с которым они в детстве и в огонь и в воду, схватил за рукав и смерил таким взглядом, мол, брат, это сейчас бессмысленно. И Пак поверил. Вздохнул, остался на месте, а в душе как будто всё рвалось на части и сжигалось адским пламенем. У Сыльми на щеках были слёзы — жгучие и болючие, Чанёль заметил, но не смог понять, чем же так смог задеть её. И от этого пламя жгло сильнее.
Он пришёл к ней через полчаса, постучался в окно, промурлыкал пару её любимых песен, признался в любви и с десяток раз спросил, что случилось. Ответа не было, и, вздохнув, он обошёл дом, чтобы постучаться в дверь. Обычно на него громко лаял дворовый пёс, которого всей душой обожала Сыльми, но было тихо, и парень неловко заглянул в избу. Там он встретился лишь с матерью девушки, которая глянула на него немного грозно и сказала, что её дочь не возвращалась домой. В груди кольнуло с новой силой, а Чанёль отшутился, что они просто так в прятки играют, и рванул к полю.
Сгущались тучи. Воздух был горяч и сух, разогретый беспощадным солнцем, а Пак принялся ходить по полю вдоль и поперёк, иногда выкрикивая имя любимой — вдруг скрылась среди золотых колосьев и не показывается? Она ведь тоже порой упрямится, просто отходит медленнее Чанёля. Раздались первые раскаты грома. В лицо ударил жаркий ветер вперемешку с пылью. Парень прищурился и продолжил поиски.
Он зашёл в лес, тропы в котором были исхожены ими, но Сыльми не было и там. Дошёл до озера, пред которым расстилался огромный пустырь с выжженной беспощадным солнцем травой, словно сейчас был не конец весны, а самая середина засушливого лета. Тут словно вся природа мертвенно замерла и затихла, до ушей не доносилось ни одного крика птицы, хотя, казалось бы, соседние деревья цвели светло-зелёным. Краем глаза парень уловил движение вдалеке, но, как только повернул голову в ту сторону, всё пространство вокруг озарило яркой вспышкой молнии, сразу после которой раздался оглушительный треск грома. Следом за ним на землю водопадом обрушился ледяной дождь, и, подумав немного, Чанёль решил вернуться. Они с Сыльми редко приходили сюда, тем более, точно не в дождливую погоду, потому что место было какое-то гиблое и пугающее, настолько, что родители никогда не разрешали своим детям гулять и резвиться здесь. Тёмные воды озера были прозрачны, но издалека виделись беспросветным чёрным обсидианом, растекшимся на много миль. И тишина, нарушаемая лишь иногда грозой или завыванием ветра, словно служила предостережением: сюда ходить не стоит.
Придя домой, Чанёль почувствовал резко накатившую усталость, поэтому, каким был, промокший до нитки, замёрзший и до жути волнующийся, забылся беспокойным сном.
Сны его встретили беспросветной мглой, а утро — моросью дождя и дурной молвой по деревне.
Проснулся Пак от криков отца Сыльми и всхлипов её матери и сестёр. Он обвинял Чанёля, говорил, что только Пак знает, куда делась его дочь, что только он мог её задеть настолько сильно, что это он не был аккуратен, когда было нужно. Имя любимой отдалось страхом в сердце, и Пак выбежал в общую комнату, растрёпанный и с ужасом в глазах. Отец Сыльми вмиг подскочил к нему и схватил за грудки, с отчаянием выкрикивая один-единственный интересовавший его вопрос:
— Куда ты дел мою дочь?!
Чанёль и сам знать хотел, где Сыльми, куда забрела и откуда не вернулась. Он хотел объяснить, что совсем не со зла, что старался, что просто не понял в этот раз, но голос словно сел, и нельзя было слова вымолвить, только смотреть, пялиться глупо и сдерживать слёзы. Почему он так вёл себя? Ещё ничего не было известно. Он не мог скорбеть по собственным мыслям, но… такое волнение в груди. Скребущееся хищником, гнусное и отвратительное, оно ползло вверх по глотке и застревало в горле, не давая дышать.
Чанёль задыхался страхом.
Отец пытался его выгородить, но это не помогало: семейство Ким было больше и громче, и от грохота их голосов быстро уставали уши и начиналась головная боль. Тогда, собрав всю свою волю, прочистив горло и проигнорировав дрожь в коленях, Чанёль выступил вперёд и проговорил, что найдёт её. Он не верил (очень не хотел верить), что с его возлюбленной могло случиться что-то непоправимое, и он верил, что, стоит только попытаться вновь, он найдёт её. Он обязательно найдёт её, иначе какой из него мужчина?
Отец Сыльми лишь рукой махнул и усмехнулся горько. Сказал, что предчувствие у него дурное, однако на поиски пошёл вместе с Чанёлем. Многие мужики вызвались помочь, ведь семья Ким была уважаема в деревне, и многие также знали Сыльми — добрую и отзывчивую, ласковую и готовую всегда помочь. Земля была мокрой от дождя, воздух — тяжёлый и густой, небо до сих пор находилось под непроглядным натиском серых туч. Чанёль сорвал голос, пока кричал, осмотрел каждый куст, который встречался ему на пути, весь испачкался ещё больше и замёрз. Поиски длились весь день, люди обошли лес в пределах их деревни — то место, которое Чанёль не проверял так тщательно накануне — но это не дало никаких результатов. Пожалуй, единственным местом, которое не обошли вдоль и поперёк — было озеро, отчего стали поговаривать, что утонула, пропала Сыльми. Чанёлю и после целого дня поисков верить не хотелось, но разве помогало поискам отсутствие веры в ужасное?
Ночью он не сомкнул глаз, пусть и был вымотан до предела. Краем уха он услышал слова почитаемой знахарки, заставившие его неверяще зажать уши руками и упасть на колени. Такого просто не могло произойти — чтобы Сыльми, да утонула? Да с чего бы ей было бежать к озеру в такую погоду? Она ведь сама этого места опасалась, как огня — не нравилась ей вечная тишина и шёпот жухлой травы. Всё колдовское вселяло в её душу ужас, и это озеро с обсидиановыми волнами чудилось ей тоже чем-то колдовским, ведьминским, забирающим души. Тогда знахарка говорила, что нечистое это дело, и слова эти, как бы Чанёль не зажимал уши, вливались в его разум расплавленной ртутью, отравляя и умерщвляя. Слёзы скрывать уже не казалось стыдным, как и падать в ноги этой старухе, цепляться за длинный подол её платья и шёпотом молить, чтобы она назвала это шуткой. Руки знахарки, гладившие Чанёля по волосам, были тёплые и сухие, а взгляд до того тоскливый, что в голос не всхлипывать и не срываться на отчаянный крик просто не получалось, ровно как и не припадать грудью к земле и не прятать лицо от любопытных и сочувствующих. Разведённая дождём грязь попадала в нос и на зубы, пачкала щёки, а Чанёль всё рвал сухую траву, стремительно умирая где-то внутри.
Домой его привёл отец, почти притащил насильно. Чанёль пошёл в деда — высокий и могучий, отчего был выше отца на добрые полголовы, но, согнувшийся и грязный, едва напоминал себя прежнего. Дома мать попыталась выяснить, отчего так сильно набух нос сына, а на щеке красовалась ярко-красная ссадина с засохшей землёй. Отец отмахнулся, что тот упал, чтобы не говорить, что отец Сыльми, услышав вывод знахарки, подбежал к Чанёлю и со всей силы пнул, грязной подошвой попав по лицу. Его сразу оттащили другие, а он всё кричал, что никогда его не простит, такого оболтуса, которого и в мужьях своей дочери видеть никогда не хотел, а согласился лишь из-за желания счастья дочери.
— И кому теперь нужно это счастье?! Я с самого начала, душой чувствовал, что в тебе есть что-то нечистое! Что ты всех к гибели приведёшь и ничего хорошего после себя не оставишь! Ты думаешь, хорошо, что выжил, когда ещё пешком под стол ходил, хорошо, что не утонул? А это к тебе тогда вся чернь прицепилась, и с тех пор от тебя одни беды! — кричал он, пряча слёзы за злыми словами, выплёвывая их в Чанёля, который уже неподвижно лежал на земле.
Знахарка качала головой и под нос говорила, что не виноват парень. Судьба у девушки была такой, от неё не убежать ведь. Сначала пёс любимый, который с ней с рождения был, умер от старости, а следом за ним и Сыльми ушла. Так вышло — неудачный исход обстоятельств, важная дата, о которой Пак не вспомнил, смерть самого близкого друга и молчание, глупое, которое отрезало возможность помощи со стороны.
Но кто станет слушать такие нелепые оправдания, когда только что разворошили прошлое и напомнили, что Чанёль и правда, будучи ещё совсем маленьким, чуть не погиб в этом озере, убежав от внимательного взгляда матери. Он был чуть старше, чем говорил отец Сыльми, но вряд ли умнее — поэтому, поскользнувшись на мокрой траве, полетел в воду, прямо в том месте, где сразу от берега начиналась глубина. Его спасло чудо — мать успела до того момента, как тот не смог бы сделать новый вдох. С тех пор и сам Чанёль озера опасался, но не так сильно, как обычно опасаются люди озёр, едва не утонув.
И распоротые на сердце раны кровоточили. Чанёль вспомнил, что у них была годовщина — минуло четыре года с того момента, как они признались друг другу в чувствах под луной. Четыре года, за которые они прикипели друг к другу так, что невозможно было разорвать. Четыре года, которые были важны для Сыльми, но о которых Пак забыл. Он клялся помнить, даже если это было так глупо — и помнил ведь. Зимой даже изготовил для неё из дерева небольшую птицу, которую можно было носить на шее, подобно кресту, но забыл о ней, совсем закрутившись с постройкой избы. И это било под дых, беспощадно и остро, словно сразу скопом ножей и прямиком в сердце, ведь Чанёль и правда видел в этом свою вину. Он мог вспомнить, Сыльми бы грустила чуточку меньше и не убежала бы, желая забыться. Она была бы рядом и обязательно была бы в порядке, улыбалась бы тепло и звонко целовала в щёку и иногда в уголок губ, пряча румянец на щеках. Светило бы солнце, и их «навсегда» бы продолжалось, однако с неба вновь лил дождь, а их «навсегда» задохнулось под натиском обсидиановых волн.
Похороны Чанёль не помнил. Помнил, что пришёл туда, поймал злобный взгляд отца Сыльми и много недоверчивых взглядов односельчан, а дальше… ничего. Из головы будто убрали все воспоминания, все мысли и представления: было пусто до воя в груди, будто сердце вырвали с мясом да выбросили в ближайший овраг на съедение воронам. Очнулся он дома, чувствуя горячие слёзы на щеках, и вновь не смог сдержать рыданий, когда мать нежно провела рукой по спине и грустно заглянула в глаза. Парень почувствовал себя таким маленьким и беспомощным, как во время своего второго рождения из озёрных вод, что захотелось сжаться сильнее и забиться в какой-нибудь угол, чтобы просто исчезнуть, забыться, перестать быть.
Какая ему жизнь без Сыльми?
***
Он нашел своё спасение в забытье. Родители не трогали его, и он постоянно спал, проваливаясь в эту мглу и хоть ненадолго прекращая чувствовать боль. Потом пришли сны, ранящие ещё больше теплотой летних дней и жёлтыми венками на овальном лице возлюбленной. Чанёль стал забываться алкоголем. Уходил из дома, хватал Сехуна, тот звал друзей, и кто-нибудь приносил бутыль самогона. Сехун никогда не пил много, отчего дотаскивал на спине ничего не соображающего Чанёля до дома и грустно вздыхал. Перемены, которые за пару недель произошли с Паком, не заметил, разве что, слепой и глухой старик — щеки впали, под глазами залегли тени, а от на месте вечной улыбки появилось хмурое выражение лица и отсутствующий взгляд. Чанёль медленно умирал за Сыльми. Пил, потому что так чувствовал себя живым, стоило алкоголю отозваться резкой болью в животе. Потому что тело наполнялось кратковременным теплом, и не приходилось замерзать от собственных чувств. Потому что не хотелось быть в сознании и думать. Родители вскоре перепрятали дома весь алкоголь и пытались пригрозить ему тем, что вообще запрут в недостроенном доме, где пусто и тоскливо, и больно до крика. Чанёля это немного тормозило, ведь отец всегда выполнял свои обещания, но он всё равно убегал рано утром, стоило только очнуться от беспокойного сна, и возвращался затемно, но уже без помощи верного Сехуна. Тот переживал, но помочь не мог и стыдливо прятал взгляд, потому что его возлюбленная — жива и здорова. Слова матери о том, что переболит, казались издёвкой. Ведь переболеть могло что-то, что было бы при нём, а у него пустота в груди ныла. И ничего не виделось в будущем — а что в нём могло быть, кроме прижатой к сердцу птице на верёвке и скорби? Он слишком долго жил в своих идеальных мечтах о будущем, что сейчас, выброшенный прочь с корабля идеала на остров скорби, не мог собрать себя воедино. Гулять по лесу казалось успокоением. На озеро идти было горько, поэтому он сходил с троп и топтал лесную траву, надеясь, что случится так, что ступит не туда, и его укусит самая ядовитая змея мира, пусть такой у них в деревне и не водилось. Или так увлечься росой на траве, что заплутать и сгинуть совсем, затеряться средь мощных стволов вековых сосен и утонуть в осыпавшихся жёлтых мягких иглах. И чтобы любимую встретить, шаги которой чудились за спиной и отдавались ноющей болью в сердце. Порой казалось, что кто-то из-за кустов, недвижный и молчаливый, следил за Чанёлем, и парню всей душой верилось, что этот «кто-то» — не кто иной, как Сыльми. И это ни капли не пугало — что ужасного могло быть в любимой девушке, пусть погибшей? Она может напугать — но что уж будет страшнее её смерти? Или забрать в свой загробный мир, но, если быть честным, разве Чанёль будет хвататься за свою несчастную жизнь? Веревка попалась Чанёлю нежданно. Старая, но достаточно мощная, она лежала в руке тяжёлым грузом и вполне могла выдержать его. Чанёль спрятал её за пазуху, чтобы потом, очнувшись в лесу, поражённо выдохнуть. Такой исход казался до ужаса простым — всего ничего, и больше не больно. В воду кидаться страшно было, из ружья стрелять — стыдно, отец ведь больше никогда на охоту не пойдет, а он её любит. А это, пожалуй, самый подходящий вариант. Чанёль понимал, что такая смерть — смерть труса. Позорная, оставляющая невымываемое ничем пятно на его семье. Совсем не думалось о том, что родители остаются одни, потому что в душе скребло уже с такой силой, что терпеть было невозможно. Он часто слышал шорохи именно у дуба с почерневшей корой, одна из мощных ветвей которого возвышалась над его головой ровно на столько, чтобы можно было спокойно протянуть руку. Пак не знал, как должны вязаться верёвки для подобного, да ещё и дрожащие руки не позволили бы выполнить правильный узел, поэтому парень, почти в прострации, слушая лишь собственное дыхание и биение сердца в ушах, кое-как завязал верёвку на ветви и сделал петлю. Дёрнул на пробу, и, удостоверившись, что верёвка крепко зафиксирована, оглянулся. Тишина леса звоном отдавалась в ушах, и ладони потели и леденели, отчего жёсткие переплетения верёвки скользили меж пальцев. Вокруг не было ни души, слабый ветер шелестел в верхушках деревьев, а лучи июльского солнца терялись за тучами. Прошло уже больше сорока дней, и Сыльми рядом уже точно не могло быть, но навязчивая мысль о чьём-то присутствии вытеснила мысль о прошедших сорока днях. — Ми, дорогая, ты же здесь, да? Я знаю, ты слышишь, — парень нежно усмехнулся, откидывая чёлку со лба, становясь на выступающий корень дерева и набрасывая на шею петлю. — Ты соскучилась, дорогая? Я тоже, безумно. Ты знаешь, как тяжело без тебя? Жизнь такая одинаковая, ты знала? И так больно в груди, ты бы только представила, — он вновь горько усмехнулся, смаргивая слёзы с глаз. — Ты только не злись, хорошо? Мне без тебя жизни нет. Я как представлю, что должен на кого-то, как на тебя посмотреть, мне сразу от себя так противно становится. Разве я могу? Как думаешь, мы бы не расцепили рук в эту Купальскую ночь, да? До неё совсем немного осталось, знаешь… Нам бы позволили убежать ото всех. Треск ветки не заставил парня вздрогнуть. Он лишь моргнул, и по щеке пробежала горячая слеза. — Представляешь, как бы мы жили? Дом ведь достроен был почти. После Купальской ночи бы сыграли свадьбу, завели скот. К весне бы мы могли быть родителями, настоящими, представляешь? И ещё бы с Сехуном спорили, чьи дети лучше, но не потому, что действительно бы так считали, а так, для словесной перебранки. Мы бы были счастливее всех, — слёз давно уже быть, казалось, не должно было, но глаза предательски щипало, и горячие капли падали на верёвку. Чанёль громко и прерывисто вздохнул, но вышло больше похожим на всхлип. Небрежно вытер ладонью лицо, поправил петлю. В последний раз решился подать голос: — Дорогая, мы же ещё встретимся? И шагнул вперёд. Носки едва не доставали до земли, а неловко завязанный узел затянулся на шее, невыносимо больно сдавливая горло. Пальцы неосознанно схватились за верёвку в попытке оттянуть и лишить себя такой боли и вдохнуть хотя бы раз. Чанёль хрипел и дрыгал ногами, но всё не мог нащупать тот корень, на котором стоял до этого, словно он растаял подобно льдине весной. Мир вокруг начал терять резкие очертания, расплываться серой дымкой и втекать в сознание странными шорохами, а потом Чанёль почувствовал, как падает. Больно ударился о землю, узел ослаб, и парень закашлялся, с хрипом вдыхая. Лёгкие жгло, шея болела, любой звук отдавался неимоверной болью, а слёзы, ещё более жгучие, брызнули из глаз на траву, в которой запутались старые жёлуди и иглы сосен. Захотелось закричать, взвыть раненым зверем, но не получалось: вместо звуков из горла вырывался нечеловечий клёкот и хрип. Парень зарылся пальцами в землю, обессиленно расслабляясь на ней и даже не пытаясь остановить рыдания. Видимо, либо он слишком резвый, либо верёвка была слишком старая, из-за чего произошло именно то, что произошло. Больно больше не от повреждённых связок, а из-за того, что после этого случая придётся жить дальше. Так же, как жил до этого, делать вид, что всё в порядке. Только… дождаться, как слёзы перестанут душить и как тело перестанет дрожать. Облегчённый вздох со стороны, смешанный с шелестом ветра и похожий на игру воображения, прозвучал издёвкой, и слёзы полились с новой силой.***
Домой Чанёль прибрёл только к ночи. Мать, видимо, ожидавшая его весь вечер, взволнованно подошла к нему, сразу замечая проявившиеся следы на шее Чанёля. Она неверяще шепнула имя сына, её голос задрожал, а глаза наполнились слезами. На шум вышел отец, и, увидев представшую перед ним картину, оторопел на мгновение. Затем он подлетел к сыну и, схватив его за плечи, тряхнул с силой, с ужасом глядя на потускневший взгляд, опухшее лицо и следы на шее. Парню не нужно было им ничего объяснять, всё было предельно ясно и так. Чанёля усадили за стол и принялись говорить, пытаться вытянуть из него хоть слово, внушить, что смерть — это не решение. Чанёль слышал их, слышал отчаянную и немного гневную речь отца, причитания матери, но… это его не трогало. Он был за столом и вне дома одновременно. Он думал, что когда-нибудь уж справится с этим. Раз не судьба ему умереть так, то он будет стараться хотя бы родителей не расстраивать так сильно, пока будет жалко жить свою маленькую жизнь. Они ведь хорошие люди, они попросту не заслужили переживания за сына и вечно больные по нему души. В последующие дни его начали нагружать работой. Любой, порой даже самой пустяковой, но лишь бы уставал так, чтобы не забредало в голову дурных мыслей. Но если бы Чанёлю зверская усталость мешала убежать из дома и побыть в одиночестве, он бы видел каждый вечер уже десятые сны, но он упрямо сбегал в лес, где ходил, не прислушиваясь к шуму вокруг и не сворачивая с троп. Было стыдно за себя и за свою слабость, но силы, казалось, было черпать неоткуда. Всё, что давало силы, — погибло. Один Чанёль жив остался. Так в один из дней в конце недели из леса он вышел к пустырю. На небе сгущались тучи, а внезапные холодные порывы ветра заставляли вздрагивать и обнимать себя за плечи руками. Около озера обычно не было ни души, но в этот день Пак заметил коня, что пасся невдалеке от воды и иногда дергал длинным иссиня-чёрным хвостом. Непреодолимая сила, которая тянет иногда в самые неизведанные места, заставила Чанёля шагнуть вперёд, из-за чего конь поднял голову, фыркнул и уставился на Пака. Конь был серый с каким-то неестественным природно-зелёным отливом, смотрел печально и жалобно, и выглядел как такой конь, который не сумеет никогда обидеть. Парень неосознанно двинулся вперёд, вскоре несмело оказываясь около коня и глядя с долей недоверия, любопытства и страха. Конь фыркнул, и Чанёль аккуратно провёл ладонью по гриве, полушёпотом произнося, как же конь красив. Тот словно радовался нежным прикосновениям и подставлял голову под мощную ладонь, вскоре немного наклоняясь перед парнем, как бы приглашая сесть. Чанёль затормозил на мгновение, а потом благодарно принял предложение столь умного животного, оказавшегося в столь гиблом месте в одиночку. Взобрался на мощную спину, провёл ладонями по шее, причесал пальцами гриву. — Чей же ты такой умный и печальный, м? — прошептал Чанёль, так как его неудачная попытка самоубийства не только напугала родителей, но и повредила голосовые связки. Конь как-то смущённо фыркнул и мотнул головой. Затем сделал шаг, за ним ещё один. Чанёль не мог поверить, что впервые со смерти Сыльми не чувствовал пустоту в груди, при этом находясь в здравом уме и трезвой памяти. Подул холодный ветер, и с неба упали первые ледяные капли дождя. Вдруг конь дёрнулся, громко фыркнул и напрягся. Чанёль хотел было погладить его нежно, чтобы успокоился, но не смог пошевелиться, словно оцепенев всем телом. Дыхание спёрло, и он попробовал вновь, но тело оставалось недвижимо, а конь, громко заржав, со всей быстротой понёсся прямо к воде. Сразу вспомнились рассказы матери про озёрных духов, келпи, которые завлекали жертв в образе коня или человека, подманивали к себе, а потом уносили под воду, иногда пожирая. Всё внутри заледенело от ужаса, и осталось только зажмуриться, когда небо озарила белая полоса ослепительной вспышки, а конь подпрыгнул, чтобы в следующее мгновение полететь к воде. Раздался оглушительный треск грома. Чанёль почувствовал себя вновь малышом, который тонет, когда оказался под ледяными обсидиановыми волнами. Дышать было невозможно, как и пару дней назад, и страх сковал тело, которое не могло двинуться, чтобы попытаться спасти себя. Вода попала в горло, изо рта вырывались пузыри последнего кислорода, в лицо лезли длинные стебли водорослей, а тело коня начало обращаться в тело настоящего монстра. И только что-то ещё более ледяное, схватившее Чанёля за руку и потащившее вверх, смогло вытянуть его не только из беспросветной глубины, но и из собственных мыслей о смерти. Его вытянуло на воздух и понесло к берегу, и затуманенным взором Пак приметил острый подбородок и худощавые руки, что сжимали его запястья. Хотелось повернуться, разглядеть получше, но его быстро приволокли к берегу и отпустили, а после затерялись в волнах. Чанёль отполз подальше от воды и закашлялся, выплёвывая мутную воду и задаваясь вопросом, почему у него даже погибнуть по-нормальному не вышло. А за спиной гремела гроза и вновь начинался дождь. И вокруг не было ни души. Чанёль, немного придя в себя, заметался слепым котёнком, с тревогой оглядываясь и пытаясь понять, куда исчез спаситель с руками, что холоднее льда. На дрожащих ногах он поднялся, опираясь о землю, и, шатаясь, огляделся. Никакого намёка на присутствие человека. Даже следов в виде примятой травы от коня не было видно. Чанёль хотел шагнуть в воду, чтобы удостовериться, что спаситель сам не утонул, помогая Чанёлю, но голову прошибла острая боль, и навязчивая мысль просто пойти домой завладела его разумом, заставляя повернуть и, так же шатаясь, рвануть прочь от озера. Дома он соврал, что просто упал в реку, которая протекала в другой части деревни, и мать покачала головой, шепнув, что нехорошее у неё предчувствие из-за этого. У Чанёля самого мыслей оптимистичных мало было, ведь очнулся он только у дома, медленно понимая, что не помнит, как дошёл от озера. Он с трудом укладывал в голове, что кто-то оказался рядом именно в нужную минуту, сумев уберечь от гибели, а теперь ещё и пытался понять таинственное исчезновение этого «кого-то». От всей ситуации, как и от озера с водой чернее ночи, терпко пахло колдовством и чем-то нечистым, а нечистое редко имеет хорошие последствия.
