Спят ли рыбы?

      Он очнулся в больнице, с подвешенной металлическими стержнями ногой и думалось ему, видит ли он свой страшный сон и что, когда проснётся, нужно будет выйти на пробежку. Когда он не проснулся от этого кошмара на следующее утро, и даже на последующее, стал заподазривать неладное. Шутил днём, что пока молод нужно попробовать все, и это касается не только еды; что всю жизнь мечтал не вставать столько времени с постели, а ночью смотрел в больничный, казалось бесконечный, потолок и думал, что если не проснётся и завтра, то начнёт паниковать. С особой опаской, открывал веки утром, сквозь щели которых давно бил солнечный свет, видел белый потолок и во избежании осознания своей суровой реалии, закрывал их снова на неопределенное время. Страшный сон, длившийся почти что месяц в этих стенах, продолжился и через неделю после выписки. Куроо щипал себя, бил ладонями по щекам и задавился вопросом, а не умер ли он во сне, попав в ад. На современный лад, судя по всему.       Прикрытый уважительной причиной Куроо не выходил за пределы своей комнаты уже половину месяца, и Кенма отправлял текстовые сообщения во время уроков, добавляя между строк, что если хорошо попросить, то он поможет прийти в школу. А ещё много жаловался на то, что Куроо безответственный, оставил их без капитана и что не простит ему, если он выпустится не сыграв с ними официально, в последний раз. Куроо смеялся — ведь у них ещё будет много возможностей, несколько месяцев времени. Но не верил в свои слова: о интенсивных физических нагрузках ему сказали забыть.       Его гипс был разрисован от и до, судя поэтому почти у всех друзей есть способности к рисованию, о которых он не знал, конечно если не считать Бокуто, талант которого они открыли за подобием культурного вечера и Куроо, сидя в кровати, пытаясь прочесть пожелания о выздоровлении, среди бесчисленного количества, перекрывающих друг друга рисунков, думал, есть ли у него к чему-то ещё потенциал. Или то, что может стать новым увлечением на худой конец. Должно же быть что-то к чему у него есть интерес. В противном случае придется взрослеть.       Бокуто позвонил его маме, и она собиралась сорваться приехать в Токио, Куроо сверля друга недовольным взглядом, под жалобно сведенные брови, несколько раз в день, успокаивал ее по телефону — обычная царапина. — Со мной все хорошо. — твердил он каждому встречному и себе ночами.       Стремительно летящие словно птицы на юг дни, походили на одну бесконечную сцену, которая обещала изменится, следует настать завтрашнему дню, только когда настанет этот завтрашний день Куроо сказать не мог. Он настолько потерялся в днях недели и времени суток, что единственная вещь, связывающая его с внешним миром, был телефон, который он не поднимал. Томительное ожидание перестало быть таковым. Завтра настало в момент, когда бесконечные звонки сменились тяжёлыми стуками и пинками в дверь. Яку достал как в прямом, так и в переносном смысле. Пришлось начать посещать занятия, а с этим заново влиться в жизнь, где забытые экзамены и скорое логически вытекающее поступление, вынуждают уйти с клуба. На момент другой сломанная, исключительно в его представлении, жизнь, отошла на второй план, и он погрузится в учебу.       Куроо прятал сигареты в гипсе и курил во дворе школы, мечтая, чтоб его отстранили от уроков, и где-то в самых уголках своих мыслей, не хотел этого. Особенно хорошо у него получалось делать это с отчужденным от мирских дел видом, еще лучше наигранное хамство и яркий моветон. Так он себя вел, а сам, молил о том, чтоб хоть кто-то задержался и не дал ему оставаться одному. Противоречивые желания и действия, имели эффект головной боли и бессонной ночи с сожалениями.       Гипс не сняли даже на выпускной, даже на час. В черном смокинге с чёрной рубашкой и с белой ногой, в цвет его бабочки и камербанду, Куроо выглядел настолько самодовольно и уверенно, что никто не заметил «подвоха». Окружающие было бы обрадовались возвращению «самого лучшего парня на свете». Его выпускные фотографии это не приглашённые Бокуто и Акааши держат его на руках, и где-то рядом довольное лицо Ойкавы, который непонятно приехал то ли Куроо поддержать, то ли покрасоваться перед его одноклассницами. Оставшиеся члены команды тоже были и воспользовавшись ограниченными возможностями бывшего капитана, держали за руки и окунали с голой в пунш. С липкими волосами, в залитом слабо выводимыми пятнами костюме, где эффект концептуальности его ноги потерялся, Куроо только и оставалось наслаждаться моментом, забыв, что он останется инвалидом на всю жизнь. Грубо говоря. Забыв на несколько часов, под громкую музыку, пришедшую на смену официальной части вечера, и ушедшим вслед слабым алкоголем, что его беззаботные дни, еще живы. И он сам, тоже жив. Почти под утро Ойкава, что провёл здесь ночь искал Куроо, среди незнакомых людей в декорациях законченной вечеринки. Тетсуро был снаружи, сидел под козырьком на ступеньках, играл с зажигалкой. Когда увидел Ойкаву достал пачку и протянул ему, тот отказываться не стал. Сидели полчаса в тишине, такой комфортной и правильной, скурили половину, и Куроо зачем-то сказал, что раз все так случилось, то он хочет проводить детство и вместе со снятым гипсом, стать скучным взрослым. Волейбол был школьным увлечением, так почему бы ему и не остаться там, где прошла вся его сознательная жизнь. Тоору ответил коротко: «Выпуск из школы не сделает тебя взрослее»

+

      «Время есть» — задержанная в голове случайно выбранная из разговора фраза, который и не совсем касался Куроо, толкнула его в место, в котором он должно быть оставит половину своей жизни. В том случае если, конечно он не решит поддаться соблазнительному желанию пополнить воображаемый мемориал «великих людей без образования» своим портретом.       Председатель приемной комиссии отнесся к нему с предубеждением, шансы Куроо ему понравится забрал послужной список, где пару грамот олимпиад по химии и биологии, затерялись под спортивными достижениями. Немногим моложе женщина наклоняясь к председателю, о чем-то шептала, изредка поглядывая в сторону Куроо, а престарелый мужчина, не скрывая смех, тихо, но чтоб все слышали, ответил «не сможет спортсмен набрать и четверть до проходного балла». Надменный взгляд и показная незаинтересованность, подогревали желание дать поперхнуться ему своими вопросами. Его воображаемая значимость явно притупится, если Куроо завуалированно намекнет: «отличные специалисты не сидят в аудиториях читая лекции», но вместо этого он приводит доводы «почему он, а не те 267 в очереди». А после сдачи экзаменов и получению высшего балла он уходит, светя метафорически снятой с председателя короной. «спортсмены не любят проигрывать, с нетерпением жду ваших лекций»

+

      Предучебные дни были загружены в разы больше, чем предполагалось и по большей части от того, что Куроо решил избавиться от ненужного хлама, который подлежал длительной сортировке. Десятки открыток, сентиментально оставленных обёрток от подаренного шоколада, дюжина другая канцелярии, коробки с наградами и грамотами, готовились на переработку. Среди бесчисленных вещей, были заляпанные полароиды, старые диски и потрепанные журналы, принадлежащие тому, кто сейчас выбросит это в мусорный контейнер. Куроо вбил себе в голову, что в его новой жизни нет места прошлому. Под прошлым он имел ввиду все то, что окружало его до этого дня. Включая вещи, увлечения и людей. Он и квартиру в другом районе снял. Ойкава наблюдая за переменчивым настроением, молча соглашался, и не пресекал попытки привлечь к себе внимание. Даже наоборот ждал, когда же Куроо объявит вечеринку по случаю своего второго дня рождения, а после попросит помочь ему вернуть все эти готовые к утилизации вещи, на свои места. Перед ногами Куроо раскрыт чемодан со всеми его вещами, даже место осталось. Уместить свою жизнь в двадцать килограмм, было легче, чем казалось на первый взгляд. Можно было бы сказать что-нибудь из категории фраз о новых начинаниях, в этом ведь и был смысл. Ойкава в этот же момент, закончивший разбирать книги, подкидывает в чемодан учебник по анатомии. Вот и привет в новую жизнь — казалось бы. Вместо это Куроо думает, что не хочет уходить из старой, жаль нельзя попросить остаться там, откуда тебя выгнали, не дав попрощаться и собрать вещи. «…тогда было столько возможностей, предложений и представляешь, я та-а-ак ждал дня, когда буду думать над этим» Безграничное время, коем он называл свою жизнь, отдавало вечностью, но вечность тоже так себе понятие, у нее ведь есть конец. Осталось вспомнить, когда наступил момент конца его вечности. — Если тебе интересно, то не ты один, Ива-чан кстати говоря, пошел по другой отрасли. Кажется, я буду слишком одинок. — Как я сейчас. — Не начинай. — Ты знаешь, где дверь. Провоцировать Ойкаву, остаться одному со своими мыслями и работой в виде разборки полок, еще та перспектива, но это попахивало теми неподвижными днями в больнице. Что могло значить о возможном завтрашнем дне, где это унылая повседневность отступит. В такие моменты где-то внутри воскресало его я, которое он, по-детски эгоистично душил, чтоб никому не досталось. Даже самому себе. — Тебе не надоело? — Не надоело что? — Жалеть себя. — Прямо и направо. — Выгоняешь. — То есть все-таки надо? Противоречивые будни продолжались вплоть до весны. До учебного года.

***

— Показательно начав новую жизнь, выбросив вещи, не заставит тебя в это поверить. — Намекаешь на что? — Хрустальную пыль никогда не подметал.

***

       Кенма говорит, что Куроо не в состоянии ни о ком позаботиться, а потому забирает у него подарок Ойкавы до лучших времен.

***

Куроо так долго сидел за запертой дверью, нехотя никого видеть, что сейчас самое время ее открыть.

+

      Одинокие вечера играли иными красками, когда бесконечные и не очень интересные рассказы Ойкавы, кои он не слушал в той жизни и делал вид, что они так же не интересны в этой, касались его стремлений — планов, а также новых людей. Потому что это как ни что иное доказывало правильность, исключительно на взгляд его обновленной, инфантильностью и эгоизмом натурой, действий. Их компания перестала существовать один календарный месяц назад, шел пятый месяц учебы, но с Бокуто он не виделся уже два. И дело было в не отсутствии времени или иных подобных причин, а в двинутом новом Тетсуро Куроо. За всем текущим временем, Акааши сатирически-философски подметил «с конца вечности минул год» на что их подавленно-угнетенный друг казалось готов был отметить знаменательный день. Под ставшим привычным нытьем Куроо, по которому можно было сверять часы, зародились новые забавы. Шутили между собой, что так скучают по-прежнему Куроо, что не знают в какой приют или каким людям отдать наслаждающегося своей воображаемой травмой, ребёнка. Никто не мог припомнить кто и когда успел оформить над ним опеку. Все делалось с возможным шансом достучаться до души их компании. На началах все кажется смешным и несуразное поведение воспринимается как элементарное фиглярство с целью отказа на попытки жалостливого внимания, дальше это все больше походило на издевательство и осмеивание самого себя, но теперь пришло понимание того, что ему вполне себе комфортно и «возвращаться» он не собирается. В определенный момент среда привычных людей превратилась в клуб одного человека, разве что Ойкава игнорировал упивание Куроо по несуществующей проблеме. Собственно, Куроо не скрывал, что именно этого он и добивался. Для того, чтоб в тысячный раз сказать, что все идут вперёд, а он остался на месте. Идут — как смешно.