Спят ли рыбы?

      У Куроо глаза сонные с залегшими в складки нижних век синяками, раздраженной склерной оболочкой, где хаотично пущенные вокруг радужки красные нити будто бы сдавливают глазное яблоко. Четыре часа утра, третья бессонная ночь и вторая коробка энергетиков. Он употреблял их за место еды и целенаправленно насиловал организм. Билет на тот свет это не гарантировало, но путевку в место, не столь любимое детям, обещало. Ему так хотелось пропустить контрольные срезы по уважительной, для Ойкавы, причине. Полбанки энергетической жидкости выливается Куроо на футболку, когда Ойкава пересекает отведённую черту, сильным ветром почти сбивая друга с ног. Таймер в его руках прозвенел уже после того как Тоору отдышался и тогда, когда Куроо заметил, что футболка липла к телу. Запоздалая реакция была знаком его бесконечной усталости и очевидным протестом организма на действия хозяина. «На полминуты раньше, новый рекорд. Можно домой»  «Пить?»  «Спать» У Ойкавы в планах был ещё один час тренировки, но вид живого мертвеца с красными глазами, синими губами и сутулыми плечами, его не впечатлял, а лишь отбивал охоту. Начало складываться впечатление, что Куроо делал это специально. Специально, чтоб сидеть дома. В прохладное осеннее утро, в котором легкий ветер неустанно бил в колени, Ойкава мёрз в ветровке, уже после нескольких минут стоя на месте, а Куроо промерзший до костей за прошедший час даже не подумал про завязанную на поясе куртку. Брезгливо морщась с липко-сладких капель, Ойкава развязал куртку и надел ее на это подобие живого человека, заставив бросить пустую банку на землю, когда просовывал его руки в рукава. Куроо кричал, что должен был сделать это еще на выходе из дома. Он шатается будто пьяный и медленно растягивая слова, закидывая голову к верху, говорит, что скучает по той жизни, где бы ещё давал Ойкаве фору. Тоору поднимает банку, чтобы выбросить, когда представится возможность, отвечает, что не он один, а позже добавляет «не факт» и «почти что три сантиметра в росте не такое уж и преимущество»       В дороге до дома Куроо еле волочит ноги, Ойкава имеет с ним разрыв около семи шагов, оглядывается и подгоняет идти быстрее. До Тетсуро слова не доходят, лишь шум и непонятный набор звуков, звучащих будто бы из-под земли. В его заторможенном состоянии Тоору слишком смешно пытается кричать шепотом. Извилистая перед глазами дорога плывет и гравитация тянет к асфальту. А после, когда они наконец-то оказываются у Куроо в квартире, тот не раздеваясь падает на кровать лицом в подушку и вроде как хочет заснуть. Глаза щипает будто в самые его уголки попал песок, его почти что колотит, но сон не идёт, в голове шумит и этот шум раздражал, словно скрип ржавых петель двери. И тут он вспоминает, что спать ему нельзя, вспоминает, когда длинная цепочка вопроса приводит его к ответу; Яркие пятна перед глазами или размножились настолько, что стали частью видимой картинки или спрятались в уголки окружающий вещей, и их придется искать. Просить Ойкаву ему помочь глупо, тот заставит пить какую-то пустышку, которая типа должна заставить поверить в то, что она может заставить тебя спать. Даже если и может, это не в интересах самого Куроо, необходимость найти причину не ходить в университет стоит еще остро. Или нет. Бившиеся в разнобой мысли, поймав тон шума, словно хотели свести с ума. Куроо мычит в подушку и поглядывает, одним глазом на ходящего по студии Ойкаву. Тоору занятый менее «благородным», как называл Куроо свои размышления о жизни, занятием, больше приземленным, был в поисках подушки. В своем не продолжительном розыске, он находит даже больше, чем нужно. В шкафу, к его удивлению она оказывается занята давним знакомым. В углу, прикрытый верхней одеждой, на ней сидел мистер Скалл. Тоору оборачивается и встречается с Куроо взглядом, задает вопрос, зная, что и без полноты формулировки его поймут. — А мы разве не? Тетсуро отвечает не сразу, будто сам забыл о его существовании, а потом переворачиваясь на спину, выуживает из памяти, что в день, когда они с Тоору выбрасывали все его вещи перед переездом, он завернул своего «друга» в салафан и спрятал меж одеял. Просто как он мог предать того, кто был рядом все это время. — У всех свои скелеты в шкафу. — говорит просто так, мог и промолчать. Трюизмы всем понятны, даже с двойным дном. — Этот уже нет. По инициативе Ойкавы мистер Скалл вновь увидел свет. Модельно согнутой в колене ногой, на чашечке расположилась кисть. Новый-старый друг устроился на полу в углу пустой стены напротив кровати. Куроо лежал, не двигаясь смотрел в стену, на мистера Скалла. К раздражающему шуму в голове добавились торопливые движения Ойкавы, мерзкий скрип маркера и звон ножниц. И все это в оглушающей тишине, передающей свои наилучшие пожелания с эхом. Тоору делал табличку, которую после, повесил на шею скелета «иди на лекцию» — Будешь видеть это как проснёшься. — Если я не разучился это делать. — Спать или посещать занятия? Куроо не успевает посмеяться, мистер Скалл становится мутным пятном и долгожданный сон, внезапно забирает к себе. Придется ходить на лекции.

+

— Мне претит это, но я не осуждаю. Куроо тушит сигарету в переполненную стеклянную пепельницу и косится на Кенму, забитого в угол по глаза застегнутого в кофту.       Он принёс ему обед, потому что не нашёл иного предлога зайти в гости. Потому что слышал от кого-то, что единственный сейчас друг Куроо, дома болеет. Потому что знает, как Куроо одиноко. Потому что Куроо сам не зовёт и вообще кажется забыл о существовании Кенмы. Входная дверь вежливо, в отличии от хозяина, была открыта всем мимо проходящим и Кенма больше верил в то, что Куроо ждет незваных гостей, чем в то, что элементарно забыл ее запереть. «Тебе это не идет» Сказанное игнорировалось, как и сам Кенма. Куроо лежа в кровати, смотрел в потолок, пока пришедший, сбивая с мысли, тряс за плечо, призывая подняться. «Шое верит, что на дворе пасмурно из-за тебя. Встань и заряди солнце»       За столом Куроо лениво водил палочками по тарелке, пока Кенма, в не присущей для своей натуры манере, активно рассказывал ему о том, что успело с ним произойти, заикнулся о первогодках и резко сменил тему о своей успеваемости, потому что это не то, о чем можно рассказать бедному, страдающему, бывшему капитану. А добившись от Куроо ответа, замолк, уступая место его так горячо любимой многоречивости и уже после получасового без прерывного потока информации, предпочёл бы чтоб Куроо замолчал. История эксперимента с героином над грызунами и военными, была не самой занятной. Бессовестно, но по привычке, проигнорировав все сказанное другом, Кенма не спешил расстраивать его фактом своего безразличия. Практика, доказывала, что о чем бы не говорил Куроо, все имело одну суть. Но почему-то сегодня Кенма наивно полагал, что эта тема обойдет его стороной, напрашивается вопрос «с какой стати». Со скачущей интонацией Тетсуро, утверждал, что из его крысиного парка его выгнали и ему нужен новый, а потом долго, нудно причитал о Бокуто, который внезапно занял по этому поводу сторону Акааши. «Это ты предложил завязать» — проскользнуло в монолог Куроо от Кенмы, от чего последний получил укоризненный и полный преданности взгляд, а как бонус десятиминутное немое кино, в котором обиженный Тетсуро отчужденно лежит и словно на спор старается выкурить всю пачку за раз. — Слышал притчу о потопе? — Какую из? Кенма приготовился к очередной лекции научного эксперимента или философского жанра истории, с завуалированным намеком на себя. — Про рыбу из кувшина — Нет. — Странник спас маленькую, слабую рыбку в обмен на то, что в будущем она убережет от большой беды. — Скучно. И оказался прав. — Знаю. — Но твою еще не верну. В какой-то момент недовольное лицо Куроо сменилось и теперь выглядело задумчиво, воодушевленно. Всяко лучше обиженного на весь мир. — Не хочешь в Мияги? И Кенма был в какой-то степени рад, а в какой-то оскорблён. Но это хорошо, что впервые за долгое время, Куроо вспомнил, что другие люди тоже заслуживают внимания. Особенно, когда это твой друг. Особенно, когда он простужен. — Сам езжай. — А ты? — Я занят. Тренировки, промежуточные и бессонные ночи за тестингом нового обновлением онлайн стратегии. Неделя обещала быть продуктивной. К тому же не хотелось контактировать и соприкасаться с другими людьми, когда погода предвещала наладиться.

+

      Окутанное синевой небо, накрыло суетливый город, следующее утро принесет зиму и плюсовую температуру с переменной облачностью. Дни, недели и месяцы, не имели между собой разницы и не давали ничего нового, но пронеслись так скоротечно, унося за собой первый студенческий год, что Куроо в который раз потерялся во времени года. Минувший год прошёл как неделя. Конечно за исключением тех моментов, когда одни сутки казалось были равны семи, что в обратном понимании год. Ойкава звонил среди ночи и под утро, заставляя готовиться к контрольным срезам, достал номер одногруппника, что живет неподалёку и как-то заставил его заходить за Куроо хотя бы на неделю зачетов. Бессонные ночи имели свой приятный аромат, но были в миг опорочены целями Тоору не дать ему вылететь из университета. Акааши не говорил с Куроо почти две годовщины с апогея его вечности. Шутливое высказывание громкими словами, обретало иной смысл, когда тот предположил, о втором пришествии, если Куроо отчислят. И конечно, Ойкава не по этой причине решил ему помочь, но Бокуто так настаивал на этом варианте, что внезапно Тоору вознесли в статус великих мучеников.

***

«Вчера в кино видел, как затонул корабль» Глухую, пропитанную дымом тишину, развеяло внезапное желание Куроо поговорить. За вечер и ночь безмолвия, что было привычно и присуще более, чем все остальное, это казалось ненужным звеном. Ойкава пытаясь набрать в лёгкие больше воздуха, только закашлялся. Притворно, вероятней всего. В голове Куроо скользила гадкая и ядовитая как змея мысль, которая буквально шипела о обманчивом обещании ценности молодости и незабываемых воспоминаниях, что якобы будут согревать теплотой этих дней когда-нибудь лет через сорок. «Да, все мы видели этот фильм» Где-то на полу, под рукой, в слишком светлой для ночи комнате, он искал телефон, без желания даже приподняться и увидеть, что он уже давно лежит посреди комнаты — то ли Куроо, то ли сам Ойкава пнули его ещё несколько часов назад. Тоору на миг вспомнил, что в пять у него тренировка, ему должны были позвонить и разбудить ещё в три. Чувство времени растворилось и осталось где-то там за пределами квартиры Куроо, где ещё никто не спал, а день доживал последние минуты. Примерно в эти мгновенья, солнце еще можно было застать на горизонте, а понятия времени за закрывшейся дверью останавливалось и переставало существовать. Были лишь долгие затяжки, под глупый смех с цветными картинками перед глазами и в углах комнаты, где не горел свет. Возвращение к реальной жизни всегда несёт за собой болезненные последствия, как в философском, так и моральном смыслах, а в данном случае еще и в физическом. Ненужное сейчас чувство ответственности, пришедшее с мимолётной мыслью о утренних тренировках, мозг ошибочно или же специально, воспринял как любопытство и с ещё не проснувшейся совестью, заставил подняться. Видимо платой за раскрашенный мескалином мир, где жизнь обрела смысл, был поцелуй лба с низко расположенным подоконником, под окном которого они лежали, сдачей же выступило желание выколоть глаза от яркого света только что включившегося телефона. За приветственной заставкой, припомнилось ему как он отключил его, когда «зачем-то» начал звонить Ивайзуми и тревожить их немой вечер. — Я подумал о том, что с людьми тоже это бывает. — Половина пятого, уже утро. — Некоторые незначительные вещи могут сыграть злую шутку, если не уделить им внимания вовремя. — Меня точно скоро выгонят, третий раз за месяц. Поднявшийся на ноги Тоору, собирался уходить, но упал на кровать и промычал что-то о новых ощущениях, в голове Куроо зарождались идеи, которые, казалось бы, не имели право на осуществление и затмили мысли о недавнем собственном погребении. — Есть клей.

+

      Куроо находил забавным, что его попытки на выработку искусственной энергии сменились на мечту где мелатонин найдет ему сон. Внутренние часы, в университетские будни, требовали корректировки, а ненависть к себе росла пропорционально учебной загруженности.