30 дней - и ты ГЕЙ???

Глава 49–долгожданный танец феникса и дракона — часть вторая, жестокая…       В душ прекрасный и нежный шу-шу был доставлен на руках… Невиданное дело — он даже не пытался сопротивляться… Ибо подгибающиеся коленки никак не позволяли их владельцу сохранять какое-либо устойчивое вертикальное положение.       Можно было, конечно, попытаться ползти… и краткий миг наш шу даже обдумывал возможность такого действия… но он был слишком расслаблен и разнежен, чтобы сохранять боевитость духа и волю к сопротивлению.       Пока Гуаннин предавался этим философским размышлениям, гун споро включил воду, настроил верхний тропический душ на режим мягкого распыления и запихнул несопротивляющегося шушечку под ласкающие тело струйки. https://sun9-1.userapi.com/c855524/v855524716/af5d8/JIFQK_iH198.jpg       Сам Линъи был наг, как Адам в день сотворения. Однако на Гуаннине ещё продолжала оставаться рубашка — практически все пуговицы расстёгнуты, грудь оголена больше чем наполовину, тонкая материя облепляла под струями воды тело, становясь полупрозрачной, как на полотнах великих мастеров голландского средневековья. — картина, полная искушения и соблазна.       При виде этого полуобнажённого, сияющего белизной и негой тела судорожный вздох сотряс грудь гордого гун, он с коротким рычанием со всей дури шмякнул любимого о мокрую стенку и резким, грубым рывком рванул мокрую рубашку прочь — пара последних нерасстёгнутых пуговиц, не выдержав подобного обращения, жалобно хрястнув, оторвались и со свистом врезались в тонированное стекло душевой.       Безответно снести подобной грубости наш нежный шу не мог:       — Эээй, ты что-то совсем разбушевался? Это — дорогая рубашка, тебе придётся мне за неё заплатить… дорого заплатить… — удивительная, порочная, провоцирующая усмешка исказила вспухшие, зацелованные губы шу. Тяжёлое дыхание рвалось с этих губ короткими рывками, спине, вжатой в холодные плитки стены, было некомфортно.       — Не извольте беспокоиться, прекрасный господин — плата моя будет соразмерной Вашему убытку… — от этой вызывающей провокации гун покрылся мурашками величиной с гусиное яйцо — и жестоко впился зубами прямо в сияющую перед его носом грудь.       — Ааай! Полегче! — возмущённый шу упёрся в плечо грубияна, но внезапно почувствовал, как его победоносно отстрелявшаяся пушка от этой грубости вдруг наполнилась энтузиазмом и вновь начала приобретать боеспособные очертания. Переход зачехлённого оружия в боевую готовность напомнил нежному шу о противнике, так и не успевшем израсходовать свой боезапас, он протянул руку и коснулся нижней части живота любовника. Как и следовало ожидать, там всё было полно жизни и предвкушения.       Гуаннин сам был мужчиной, он прекрасно осознавал, как тяжело сдерживаться и вести себя по-джентльменски, когда твой младший братишка бунтует и рвётся в сражение. Поэтому он нежно потёрся носом о шею любимого — и его рука бережно накрыла каменный стояк Линъи, жаркий шёпот опалил его пылающее ухо:       — Я помогу тебе, я спасу тебя, маленький братец…       — Тогда выполни своё обещание, мой шу-шу!       И не успел благосклонный шу осознать, что происходит, как Линъи молниеносно развернул его на 180 градусов, мягко, но решительно опустил на колени, упёршиеся в мокрые плитки пола, и прижался своей жаждущей освобождения частью к белоснежным упругим полусферам, тесно обхватив плечи Гуаннина во властном объятии.       К такому повороту событий наш романтичный, но непрозорливый шушенька оказался совершенно не готов. Конечно, он дал согласие на начало отношений, но ведь не так… сразу… на четыре кости… а конфеты?.., а букеты?.. а…       — Линъи! — возмущённый шу забарахтался, пытаясь вырваться из железной хватки… изогнулся, чтобы заглянуть в глаза этому обнаглевшему… возомнившему себя непобедимым гун… но его рот оказался стремительно запечатанным жадным, взбесившимся от желания ртом — губы, зубы, язык — казалось, что у Линъи не один, а сто ртов, и все они терзают нежного шушеньку с такой неприкрытой жадностью, с таким озверелым желанием, с такой неутолимой жаждой, что в наивной шушенькиной голове что-то зазвенело и лопнуло, мыслительный аппарат отключился, рациональность покинула место событий…       Тёплый искусственный тропический дождь поливал сверху, барабаня по голове, заливая волосы, лоб, щёки, рот, глаза, стекал по телам и лицам, укутывал мир вокруг двоих, сплетённых в одно, единым пологом, отделяя то, что происходило в тумане и мороси, от всего сущего. Они словно погрузились в новую реальность, не принадлежащую этой вселенной. Струи воды помогали Линъи околдовывать его Гуаннина, попавшего в коварную ловушку заждавшегося своей добычи гун. https://sun9-20.userapi.com/c855524/v855524716/af612/OD2DudceeYM.jpg Эти струи, ласково поливавшие их двоих, внезапно напомнили Гуаннину тот ужасный ливень, под которым он прощался со своим возлюбленным, как ему тогда казалось, навсегда. Какими горькими, какими жгучими, какими ледяными были те струи, прятавшие от Линъи текущие по щекам слёзы. Какой ужас испытал в тот день Гуаннин, он до сих пор не мог вспоминать об этом спокойно.       И вот сейчас — это был совсем другой дождь. Вкус воды смешивался со вкусом губ возлюбленного — и казался сладким, как патока, одурманивал почище героина. Он баюкал нежным, мягким теплом, укутывал в пуховое одеяло, он согревал и возбуждал, по коже бежали уже не струйки воды — а огненные змеи, скользя по телу, проникая в душу.       Рубашка покинула плечи Гуаннина — он не заметил этого. Жгучие поцелуи метили плечи, спину — и от каждого бросало в сладкую дрожь. К скользкому от воды телу прижалось другое — тоже скользкое, сильное, ошеломляюще мускулистое- Гуаннину казалось, что каждый из шести кубиков отпечатался на его нежных ягодицах, как выдавленный на пластилине узор. https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af5fb/WNwPaNI9ExQ.jpg А между… между ягодиц примостилось, как будто там и было ему самое место, нечто горячее-горячее, шелковистое, упруго пружинящее…       Туман наполнял ванную комнату, туман застилал глаза, туман глушил все мысли в голове у бедняги шу… Горячий, плотный туман плотского желания застилал всё и вся… он заставлял утончённого, элегантного мужчину бл…ски выгибаться с дикими, предательскими стонами… подставляя свой белый, нежный, девственный зад под притирающиеся к нему требовательные толчки…       Гуаннину казалось, что он попал в доисторические времена, когда в жарком болоте огромные ящеры поедали друг друга, борясь за выживание, за доминирование, за победу в эволюционной борьбе. И, чтобы выжить в этой борьбе, одному надо было покориться… принять верховенство, принять доминирование другого ящера… надо было… подставиться…       Возмущённый, протестующий рык сотряс тело Гуаннина — НЕТ! Он не хочет… он не будет сдаваться… он не…       — Гуаннин… я так хочу тебя… я очень-очень тебя хочу…       Этот безумный, горячечный шёпот пронзил противящегося своей судьбине шу насквозь, словно огромный, свирепый коготь. Коготь пригвоздил его к месту, лишив всех сил к сопротивлению… Где-то в самой глубине, то ли в сердце, то ли в ещё более потаённом месте… вдруг стало горячо, спокойно и сладостно… Да, умом он понимал, что его ждёт боль и мука… что это — стыдно… противоестественно… позорно… где-то далеко на периферии тот остроумный, блестящий мужчина, которым знали Гуаннина окружающие, жестоко стебался над самим собой за проявляемую слабость и непринципиальность… но сейчас всё это не имело ни малейшего значения… наш шу признавал себя шу перед своим единственным возлюбленным… он признавал его гун, своим преданным псом, которому суровому повелителю, императору-цундере не зазорно отдать себя… https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af603/ylG8ZDa73yU.jpg Круто изогнутые губы изогнулись ещё круче и:       — Тогда чего ты ждёшь? Действуй… мой гун…       Псу был отдан приказ — разве смел он ослушаться своего господина?!       Дрожа от едва сдерживаемого нетерпения, Линъи схватил бутылочку с гелем для рук и, набрав полную горсть пены, начал охаживать замершее под ним желанное тело. Это было горячо и дерзко — он бесцеремонно, по-хозяйски оглаживал самые тайные места, проходился по самым горячим точкам. Его руки сами знали, где и как надо нажать — где легонечко погладить, где стиснуть, где ущипнуть… от каждого движения его пальцев и ладоней покорно застывший перед ним Гуаннин вздрагивал, как ужаленный — и от каждого его содрогания тело Линъи вздрагивало в ответ, словно его руки гладили сразу два тела, объятых единым порывом, разжигая потаённые страсти обоих, словно подпитывая друг друга.       Несмотря на поливающие сверху струи, во рту Гуаннина пересохло, в глазах помутилось, младший Гуаннинчик бодро вскинулся, покрытый шапкой нежно благоухающей пены — словно мороженое на палочке.       Ладонь Линъи наткнулась на эту вертикальную композицию — и его удовлетворённый смешок раскатился в тумане:       — А ты опять готов к бою, мой ненасытный император…       И в тот момент, когда левая рука легонечко погладила самую чувствительную часть головки младшего Гуаннинчика, правая, набрав горсть геля, осторожно вторглась в ту долину, которая до сих пор была недоступна ничьим чужим прикосновениям.       Хитрый, осторожный палец скользнул в потаённое место — и, несмотря на окутавший Ван Гуаннина морок, его тылы инстинктивно напряглись и зажали разведчика в нежные тиски.       Сжатый шелковистыми стеночками, одинокий палец замер –Линъи, впервые в своей жизни осуществлявший подобное вторжение, истекающий потом от страха, испуганно затих:       — Пожалуйста… расслабься… я так боюсь сделать тебе больно…       «Давай же, трррус!» — Гуаннин глубоко вздохнул и попытался расслабиться. Напряжённые мышцы слушались плохо.       Линъи, следуя давно и подробно изученным интернет-инструкциям, протиснулся пальцем чуть подальше в слегка расслабившееся отверстие и попытался им покрутить.       — БООООЛЬНОООО… — шипение вырвалось сквозь побелевшие губы бедняги шу, и преданный пёс неверяще уставился вниз…чёрт… там всё такое маленькое… как эти кретинские геи суют свои огромные штуки друг в друга???       Боже мой… это же только один палец… как я выдержу настоящий жезл???       Гуаннин был уже готов остановить всё самым решительным образом. Но ведь это значит отступить?.. НИКОГДА! https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af633/tIgQKnldW4w.jpg       — Да входи ты уже, чёртов осёл!!! Хватит этих идиотских прелюдий! — лучше любая боль, но не это позорное ощущение чужого пальца в собственной заднице!       — Мой шу такой нетерпелиииивый… — несмотря на собственное бесконечное смущение, Линъи не мог не потроллить своего любовника — на короткое мгновение ему показалось, что они опять разыгрывают свои бесконечные бои — воспоминание мелькнуло и сразу ушло, смытое бережной нежностью:       — Нельзя торопиться, мой хороший… иначе будет очень больно…       И он добавил второй палец в постепенно мягчающую тесную дырочку…       Гуаннин побелел, как хрупкая фарфоровая куколка… напрягся вновь… но постепенно… постепенно… постепенно что-то начало меняться внутри него…       Эти мягкие круговые поглаживания… это осторожное растягивание… эти покручивания… тело привыкало к постороннему вторжению… и начинало находить в нём какую-то странную, болезненную сладость…       Наш красавец стоял на коленях, уткнувшись носом в мокрые плитки пола… с задранной кверху задницей… а длинные, осторожные пальцы что-то мерно нащупывали внутри, разглаживая складочки нежных стенок… и ему постыдно хотелось тянуться вслед за этими дерзкими, сладкими пальцами… бёдра сами собой начали выкручиваться… вихляться… легонько, словно нехотя подаваться навстречу ласкающей руке… спина выгибалась, выставляя ягодицы вверх, для лучшего доступа и обзора… От смущающей, непозволительной слабости коленки с трудом держали своего владельца… в груди теснилось… горячие вздохи и стоны всё сильнее сотрясали тело… оно словно пело под руками восхищённого поклонника… скрипичный изгиб бёдер и талии расходился к плечам широким треугольником, блистая под водой, словно свежепокрытый лаком инструмент, изготовленный великим скрипичных дел мастером.       Закусив губу, горящими глазами ошарашенный гун наблюдал за этими изменениями, слабо осознавая, что его тактика даёт свои благословенные плоды… Сей неприступный град был готов пасть… Замок на главных воротах трещал… полчища захватчиков замерли в предвкушении великого мига… Аххх, как хотелось ему сию секунду, немедленно вогнать свою пылающую пушку в тающее в сладкой неге отверстие… но волевым усилием обуздав разбушевавшийся темперамент, гун-страстотерпец продолжил свою любовную игру, мужественно введя в игру третий палец.       Ван Гуаннину показалось, что он сейчас треснет… Неохотно выныривая из охватившего всё его существо оцепенения, он глубоко вздохнул и повернул назад голову:       — Поцелуй меня…       От этой непристойной картинки в позе оленя, словно вырванной из просмотренной Линъи порнушки — только с ЕГО ВОЗЛЮБЛЕННЫМ В ГЛАВНОЙ РОЛИ– от полной подчинения позы… от затуманенных похотью прекрасных глаз — Линъи охватила почти священная, восторженная дрожь… Он склонился и впился в алые лепестки, не смея смять их готовыми рвать и терзать зубами, затем осторожно извлёк пальцы и слегка отклонился, выпустив из животной хватки яркий, искусанный рот.       — Я люблю тебя, Гуаннин…       Линъи цапнул заалевшее ушко своего любимого и, решительно воздев свой пылающий жезл, пошёл на штурм…       Лихорадочный поток нежных словечек и признаний лился бурной рекой в горящие уши Гуаннина, затуманивая разум, а между тем с другого конца его цунь за цунем штурмовало огромное стенобитное орудие. Раздираемый ужасом и болью, милый шу вцепился в руку Линъи, прижав её к своей талии.       — Больно?! Очень?..       Линъи вошёл в тело любимого на треть — он не мог остановить этот отчаянный приступ, физически не мог прекратить его — и в то же время боль Гуаннина он чувствовал как свою собственную. И разрывался между этими двумя древнейшими властительницами человеческой жизни — боль и похоть, жалость и любовь. Его раздирало на куски от противоречий. Если бы он мог сейчас умереть, чтобы боль перестала терзать Гуаннина — он бы сделал это, не задумываясь.       Больно… как же больно… какого х…я геи делают это друг с другом — и утверждают, что это здорово? Кому в здравом уме это вообще может понравиться…       Ван Гуаннин готов был рыдать от боли и злости.       Но, чувствуя, как его любовник замер в нерешительности, взбесился ещё больше:       — Да двигайся же ты, чёртов идиот!       Скрипя зубами, впиваясь ими в истерзанные губы, Гуаннин рычал на Линъи, как дикий зверь.       Подхлёстнутый этой бранью, Линъи протолкнул себя ещё дальше, нутро Гуаннина словно засасывало его вглубь — он был счастлив и не удовлетворён, ему хотелось большего…       — Ты вошёл полностью, наконец? — Гуаннин почти терял сознание… Почему его штука такая длинная и толстая?       — Ага… я весь там… в тебе… — Линъи схватил руку Гуаннина и прижал к своему животу в том месте, где они сливались в одно.       Кретин, да кому в голову придёт трогать это???       Нежный шу алел, словно свежесваренная креветочка. Он сердито рванул руку прочь от того места, где его раздирала боль, но внезапно осознал, что первоначальная непереносимая резь и боль куда-то исчезла, сменившись странным чувством — чувством наполненности и счастья… он сделал это… он отдался человеку, которого захотел — впервые в своей надменной, обособленной от других, спокойной жизни. Он вынес боль и унижение для того, чтобы показать этому человеку, как он дорог для Гуаннина… каким особенным он является в его глазах. Эти боль и стыд словно разрушили все преграды, которые люди строят вокруг себя — они разлетелись в мелкие щепки, и две голые, изначальные сущности проникли друг в друга, прониклись друг другом, двое стали одним. Тонкий жалобный вскрик милого шу сработал, словно триггер.       — Гуаннин, я не могу больше терпеть…       Всё рациональное, что сдерживало Линъи от грубых, поспешных, резких действий, испарилось в одно мгновение. Любящий, заботливый, нежный любовник исчез — будто его и не было. Совершенно обезумев, гун вцепился в талию шу  — и хлёсткие, звонкие, пошлые шлепки тела о тело раскатились по затуманенной кабине. Огромная штука Линъи по-хозяйски орудовала внутри Гуаннина, долбила его так, что всё содрогалось.       Жар и теснота, теснота и жар… самец внутри утончённого короля красоты ревел от наслаждения, от восторга обладания, он мощно качал свой насос, то погружаясь на полную длину внутрь, то почти полностью вырываясь наружу — для того, чтобы вновь с размаху ворваться в покорное, сдавшееся его желаниям и воле истерзанное тело. Короткие вскрики и жалобные вздохи только раздували полыхающий в груди Линъи пожар, лишая его последних крупиц самообладания и самоконтроля.       Да и не было тут уже больше никакого самоконтроля.       Был он — самец-победитель — и была его сладко покорная, бесстыже раскрытая перед ним, содрогающаяся в конвульсиях похоти и уничижения жертва… сейчас ему нельзя было сопротивляться — при любой попытке неповиновения он мог бы одним махом перехватить горло и захлебнуться алой кровью соперника. Сердце бухало в ушах, больно колотилось в груди, пульсировало в члене, вновь и вновь погружаемом в тело возлюбленного… соперника… поверженного… победителя…       Гуаннин, не в силах сопротивляться, не имея возможности шевельнуть даже пальцем, содрогался всем телом под этими грубыми толчками, под ударами, пронзающими его насквозь… да что это с ним? Он что, решил задолбить меня до смерти? Он рехнулся?       Сладкая картина смерти Линъи на дыбе предстала перед замороченными глазами Гуаннина — он словно услышал хруст костей и предсмертные крики любовника… последняя попытка разума сопротивляться насилию вспыхнула… и исчезла… растворилась… бешеный ритм долбящего его нутро тела захватил, покорил, поверг в прах рациональное сознание парня, все чувства слились в кошмарный коктейль — боль, возмущение, страх, покорность перед чужой силой, перед чужой волей — полное бессилие и сладость этого бессилия… кажется, он кричал… он протестовал… он кричал «Нет! Нет! Нет!..» и на каждый крик Линъи отвечал ещё более сладким, ещё более сильным толчком… и если бы он посмел услышать, если бы он посмел послушаться этого «нет», Гуаннин сам разорвал бы его на клочки за его послушание!       Было больно… было ЧЕРТОВСКИ больно!       Слёзы текли из глаз Гуаннина, сливаясь со струями воды… Не видя ничего вокруг, он пошарил вокруг себя, схватил руку Линъи и злобно, зверски, до крови впился в неё зубами — мстя за боль, за унижение, за сладость…       Линъи заорал — он, как берсерк, не почувствовал боли, но этот зверский укус вывернул его нутро до самых корней, Гуаннин стиснул его жезл, как в тисках, и с бешеным воплем Линъи проткнул его ещё жёстче.       Гуаннин застыл на месте от пронзившей его резкой боли — его крик последовал за свирепым воплем его любовника — но сейчас он чётко осознавал, что не одна боль владела им. Он был полон счастьем, которое, совершенно очевидно, доставлял своему любимому — и это счастье переполняло также и всё его собственное тело. Ни за что не смог бы Гуаннин — ни сейчас, никогда потом — описать эту удивительную смесь восторга и стыда. Он чувствовал себя утлой лодчонкой в бушующем море — а капитаном… капитаном этого судёнышка был бравый гун, отважно правящий ими обоими в безумной буре плотской, грешной страсти.       Сверху их заливала вода, движения капитана становились всё более резкими и жестокими, шторм близился к своей вершине. Гуаннин же в этом безумии всё больше расплавлялся, находя наслаждение в насилии, в грубых глубоких толчках, почти на грани потери чувств. В глазах было темно, тело ослабло так, что, если бы не сильные руки его любовника, удерживающие его на коленях, он давно бы стёк на пол безвольной лужицей.       — Слииишком… слииишком глубокооо… оооой…       Этот жалобный стон не достиг ушей грозного гун, тот был полностью поглощён наслаждением, его член, терзающий нутро любовника, был словно выкован из железа.       Сколько швыряло по этим мучительным волнам Гуаннина, он не смог бы сказать… Просто в какой-то миг среди боли внутри него начали распространяться другие волны… какие-то нервы, которые раньше спали и были разбужены так грубо и неожиданно, вдруг зазвучали в его теле… по этим нервам побежали мягкие сладкие искорки, согревая и рассыпая по членам обжигающие струйки удовольствия… странного… непривычного… робкого… но совершенно явного… они сопровождались болью и сопровождали боль… но теперь они шли в паре, словно два вальсирующих танцора — и за толчком боли обязательно следовал слабый, осторожный ожог наслаждения…       Внезапно он был вырван из этого морока шепотом навалившегося на плечо Линъи:       — Не могу больше… Я сейчас кончу…       — Только не внутрь! — Гуаннин вынырнул из своего беспамятства и, извернувшись, оттолкнул Линъи, оказавшись внезапно к нему лицом.       Пушка Линъи выскочила из Гуаннина, оставив неожиданное чувство опустошённости — и густая струйка белой жидкости окропила живот измученного шу.       Он беспомощно раскинулся на полу — мокрый, покрытый спермой Линъи и блестящий от геля и воды, томный, с безумными, на пол-лица глазами — и обожающий восторг сотряс Линъи от макушки до пят. Он схватил в объятия своего мокрого, скользкого, сладкого шу — и порывисто прижал его к груди. Гуаннин ахнул — и ответный залп покрыл живот гун сладкой молочной пенкой. Они стояли друг перед другом на коленях — и объятия, нежные, проникновенные, признательные — соединяли их ещё крепче, чем только что испытанное наслаждение.       И, однако, в живот Гуаннина опять что-то уткнулось — мягкое, упругое, гладкое…       Судорожный вздох вырвался из груди настрадавшегося шу:       — Ты что… опять???       Линъи внезапно залился румянцем и отвёл глаза:       — Нет-нет… сначала мы примем душ… второй раз может и подождать… https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af5c1/GZaIjiZpU7U.jpg       Он схватил душевую насадку и стал поливать Гуаннина, смывая с того гель и сперму. Гуаннин тронул пальцем явно уже приподнятую головку неугомонного гун и с улыбкой покачал головой:       — Ещё одно такое приключение — и на работу я завтра точно не дойду!       Чжан Линъи вспыхнул ещё сильнее — и, вытащив любимого из душа, крепко закутал того в огромное махровое полотенце, висевшее на полотенцесушителе:       — Подожди секундочку.       Он быстро окатил себя водой, замотал короткое полотенчико на бёдрах — и, подхватив не успевшего и пикнуть Гуаннина на руки, быстро пошлёпал в свою комнату.       

***

      Постель в комнате Чжан Линъи была огромна. Несмотря на лето, она была покрыта мягким матрасом и тёплым пледом. Хозяин комнаты быстро включил кондиционер и настроил его на минимальную температуру.       Затем он обернулся и посмотрел на кровать.       На ней на животе лежал Ван Гуаннин — полуобнажённый, слегка прикрытый тёплым одеялом, изящный, будто вынырнувшая из сказки русалочка. Стройные линии его тонкого тела изгибались, как у античной статуи, ослепительно сияла белоснежная кожа. И на этой нежной сияющей поверхности яркими пятнами светились следы утолённой страсти: алые засосы, синяки от жадных цепких пальцев, царапины от ногтей, терзавших нежную плоть.       Прохладный воздух из кондиционера мягко овевал расслабленное тело, рассылая по нему маленькие стайки мурашек, лёгкое дыхание было едва слышно.       В голове у Гуаннина продолжали шуметь отголоски отбушевавшего только что шторма, и его словно покачивало на пологих волнах — вверх-вниз, вверх-вниз. Чувство удовлетворения собой грело его, как инфракрасный светильник — он выполнил то, что пообещал своему любимому, он — настоящий мужчина, хороший парень, герой.       От этой умиротворённой, веющей покоем картины глаза негодного гун загорелись угольками — и он напрыгнул на разнежившегося шушеньку, аки зверь голодный, прижав того всем телом к постели.       — Ты что творишь? Смерти моей хочешь?! Убирайся к чёрту…       Слова были сердитыми, но шёпот… шёпот казался нежнее вечернего бриза, томный, кокетливый… Гуаннин не оттолкнул расшалившегося гушку, а лишь призвал того к порядку. Линъи послушно соскользнул с распластанного измотанного тела, но тут же прикорнул рядом, обхватив своего любимого в нежное, заботливое объятие.       Двое лежали рядом, вдыхая аромат геля, одинаково исходящий от парня напротив — и чувство глубокой защищённости и покоя охватывало их, словно уютным коконом.       Линъи любовался нежной ушной раковиной Гуаннина, прозрачно розовеющей на фоне влажных темнеющих волос:       — Гуаннин, я так счастлив сейчас… https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af5cf/qyPGD3QhPZQ.jpg       Прерывистый вздох послужил ему ответом, и розовая раковина загорелась ярким фонариком.       — Скажи, Гуаннин… — парень замялся на секунду, но всё-таки продолжил:       — А ты когда влюбился в меня?       — Не знаю… — засмущавшийся шу уткнулся лицом в подушку, прячась от внимательного, испытующего взгляда. — Я знаю только, что ужасно давно… Уверен, что раньше, чем ты…       — Нет, я раньше… — заспорил было Линъи — и тут же рассмеялся сам над собой. — Какие же мы с тобой дураки были…       И правда. Что теперь выяснять, кто первым пал от собственного хитроумного замысла, кто первым сдался хитрой обольстительнице Любви, презрев все свои принципы и планы. Всё это уже позади — и их соперничество, и тайны друг от друга. Теперь самое главное — там, впереди, на той дороге, по которой они пойдут рядом, плечом к плечу.       Линъи потянулся и покрыл короткими поцелуями шею любимого, медленно заскользил губами ниже по спине, вдоль позвоночника.       Гуаннин неловко заёрзал, задышал глубже, выгнулся, приподняв ягодицы — внизу опять налилось и потяжелело.       — Оооо, а ты опять этого хочешь, — лёгкий смешок слетел с губ Линъи, и его рука потянулась к одеялу, прикрывающему полушария, мягко приподнимающиеся из-под него.       — Не неси вздор! Твоя штука вообще торчит, как осиновый кол! — окрысился на него Гуаннин, крепко вцепившись руками в свою защиту. — Я прекрасно чувствую, как твоя дубина, эта зверюга ненасытная, пытается меня соблазнить, провокационно упираясь мне в бедро…       — Ничего и не упирается, — лениво пререкаясь, Линъи упрямо тащил за край одеяла до тех пор, пока интересующие его всхолмия не открылись во всей красе — но между ними всё было покрасневшим и распухшим.       При виде этой неутешительной картины Линъи огорчённо прицокнул языком:       — Всё распухло…       От стыда Гуаннин сунул голову под подушку, не желая ничего слышать.       — Ну, ничего… это в первый раз только так трудно… — продолжал рассуждать Линъи, осторожно поглаживая пострадавшее за правое дело любви место подушечками пальцев.       Эти философские рассуждения взбесили милого шу до глубины души:       — Ах, только в первый раз… ну, значит, придётся твоей дубинке теперь хорошенько пострадать в одиночестве… — и внезапно с глубоким сожалением: — Похоже, второй раз её ждёт нескоро!       Это неожиданное сожаление, явно прозвучавшее в голосе шу, вызвало у Линъи непреодолимый приступ хохота. https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af62b/W9dHZ3i7MvQ.jpg Его Гуаннин — всегда такой надменный, немного избалованный, эгоцентричный — на самом деле даже в этом деликатном деле проявил себя совершенно с другой стороны. Его явное сочувствие к проблемам гун тёплым толчком отозвалось внутри Линъи и заставило признаться:       — Знаешь, совсем необязательно всегда делать это внутрь. Есть и другие методы…       — Какие? — открытая заинтересованность милашки шу опять вызвала довольные смешки у хитрована гун.       — Сейчас покажу.       Линъи быстро стянул одеяло со своего парня и раскрыл того окончательно. Затем уселся на ноги, выпрямив их, и огладил от бедра до колен. Ровные, длинные, не худые — ноги Гуаннина, прижатые друг к другу, практически не имели промежутка между бёдрами.       Гуаннин замер от ужаса, изогнувшись, пытаясь разглядеть, что его сумасшедший любовник собирается с ним сотворить на этот раз. А тот вдруг сунул свой уже набухший, гордо стоящий жезл прямо между ляжек своего возлюбленного. Шу сжался — но никакой боли не почувствовал. Только ритм… тот же самый ритм, что неистово долбил его изнутри в дУше, вдруг начал мягко колыхать его тело, отдаваясь где-то глубоко в животе и ниже… этот знакомый ритм, пошедший по накатанной дорожке, легко проложил путь к готовым к наслаждению нервам — и, когда страх боли отпустил его, он мгновенно сорвался в тот же омут, чувствуя, как крепнет его собственная дубинка внизу напряжённого живота.       Гуаннин раскраснелся, его лицо пылало всё ярче. Температура в комнате постепенно понижалась, а двое наших любовников горели всё жарче и жарче.       Наслаждение, которому они сейчас предавались, было скорее не телесным, а духовным. Они вновь любили друг друга — мягко и нежно, без неистовства, без животной похоти, они мерно качались в любовной лодочке на уютных волнах, лелеемые вечерним ветерком, а их души, сплетённые в неразрывное кружево, танцевали в радужных небесах.       Тот — гордый, далёкий, недостижимый, неприступный — наконец-то таял в объятиях каждого из парней, и это наслаждение не могло сравниться ни с каким буйством плотской страсти.       Их мечта исполнилась — спасибо тебе, древо желаний, спасибо, шкатулочка с секретами, спасибо, добрая женщина, пожалевшая этих двух оболтусов и позволившая одному увидеть в другом ту блаженную слабость, которая дарит настоящее блаженство любящим душам. https://pp.userapi.com/c855524/v855524716/af5f2/7-gSUOtXblo.jpg       

      

§