Цена защиты.

      Эндрю не смотрит на Рико. Он всё время лежит с закрытыми глазами и ждёт, когда всё закончится, потому что если посмотрит, всё рухнет, потому что посмотреть в глаза этому психопату означает поддаться, потому что смотреть на то, с каким удовольствием он всё делает, слишком для восприятия.       Морияме не нравится это совсем. Он ощущает, насколько близок к провалу. Он уверен в себе и в том, как сильно способен влиять на людей, как легко способен их ломать, и чувствовать стойкость Эндрю означает для него крах. Его это раздражает, он ненавидит это чувство, прибегает ко всевозможным способам, тем, до которых чаще всего дело не доходило вообще.       На третий день Рико появляется в комнате со своеобразной игрушкой, где вместо обычного кляпа находится кольцо, не позволяющее закрыть рот тому, на ком это надето. Он появляется вальяжной походкой, рукава рубашки комфортно закатаны до локтей, а две верхние пуговицы уже привычно расстегнуты. Эндрю ненавидит рубашки. И белый цвет, потому что на нём чертовски хорошо видно кровь и различные пятна, о происхождении которых мало кто захочет узнать. — Доброе утро, — Рико явно находится в хорошем расположении духа, что для Миниярда не предвещает ничего хорошего, — как спалось? — он бросает кляп на край стола, к которому Эндрю привязан, железо звонко бьётся и пускает по телу блондина непроизвольную дрожь. Он упорно отворачивается, утыкаясь взглядом в серую стену. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — японец цепко хватает Эндрю за подбородок и жёстко поворачивает лицом к себе.       Эндрю смыкает челюсти и шумно сглатывает, закрывая глаза. Он не позволит Рико сломать его, что бы этот психопат там себе не придумал. Он может делать всё, что хочет, но у него ничего не получится. Пока у Миниярда есть силы отключаться от всего происходящего, пока его мозг наполнен смехом парней, он в порядке. Он справится с этим дерьмом. — Ладно, — Рико явно выходит из себя, отпуская Эндрю и отходя от стола, что-то доставая из выдвижного ящика неподалёку, — но смотри, что мы нашли, — в его руках оказывается та самая пачка сигарет, которую на днях нашёл Ники. Миниярд дёргается, натягивая ремни, которые неприятно проезжаются по коже, натирая. — Ты хочешь что-то сказать? — о, Эндрю сказал бы ему так много всего, но не сейчас, не в таком положении и не в таких условиях. Потому что сейчас слова, а точнее их отсутствие, единственное, что у него есть. Он весь резко расслабляется, отпускается, и вновь отводит взгляд в сторону, демонстрируя своё безразличие к играм, которые затеял Рико. — Ты знаешь, — парень усаживается на край стола так, чтобы быть в поле зрения Эндрю, если тот повернёт голову, и достаёт одну сигарету, моментально её подкуривая, — что курение — это подсознательное желание сосать? Эта теория появилась задолго до нас с тобой, но всё ещё актуальна, не находишь? — Рико выпускает клубы дыма под потолок и неотрывно смотрит на юношу, продолжая говорить так, будто ему кто-то когда-то отвечает. Насколько же, должно быть, он одинок, если готов разговаривать с тем, кто не имеет ни малейшего желания отвечать. — Но я могу тебя обрадовать, — он беззаботно болтает ногами в нескольких сантиметрах от пола и по-дьявольски усмехается, обнажая безукоризненно идеальные зубы, — здесь о твоём желании позаботятся, — он тянется к подбородку Эндрю, чтобы вновь заставить его смотреть на него, и, когда Эндрю дёргается, сопротивляясь, Рико тушит недокуренную сигарету об его руку, прижигая кожу до тех пор, пока окурок не гаснет окончательно, а в комнате не появляется едва уловимый запах сожжённой плоти.       Эндрю прогибается в пояснице, дёргается, пытаясь вырваться из оков, скрыться подальше от боли, простреливающей в мозгу так отчётливо, что перед глазами полыхает огонь. Боль дикая, невыносимая, необузданная, а Эндрю такой слабый и чувствительный, тонкая кожа на его запястьях, вся изрезанная и израненная, болит и без того постоянно.       Рико с восторгом в глазах наблюдает за тем, как Миниярд измученно опускается обратно на стол, как его грудь судорожно поднимается и опускается от каждого вдоха и выдоха, как ожог на запястье краснеет, как его края заметно обугливаются. Рико облизывает палец, обильно смазывая его слюной, и с силой давит на образовавшийся идеально ровный кружок на бледной коже. — О-о, да, твоё желание будет исполняться так часто, что твой рот перестанет закрываться, — он склоняется к самому уху Эндрю, ведёт языком по мочке, слегка прикусывает и шумно выдыхает, — а вкус ты не забудешь никогда, сколько не кури, — его голос блаженный и трепещущий, он буквально сгорает от одной мысли о том, насколько «сладкой» будет жизнь Эндрю за пределами этой комнаты. — А, знаешь, я тут подумал, — Рико выпрямляется и поочерёдно начинает отстёгивать ноги и руки Эндрю, после чего грубо стаскивает со стола и тащит до стены, чтобы поставить там на колени и прицепить его руки над головой, — тебе бы не помешала практика, — Эндрю пытается сопротивляться, но что ему делать потом? Дальше этой комнаты ему без посторонней помощи не уйти. Он никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным, чем сейчас, когда Рико с такой лёгкостью управляет им, а он даже не пытается это прекратить. — Открой ротик, давай, — Морияма откровенно издевается, громко смеётся, направляясь к Эндрю с кляпом, намереваясь надеть эту дрянь прямо на него, — не заставляй меня сделать это самому, тебе не понравится, — парень не реагирует, продолжая плотно смыкать челюсти и исподлобья смотреть на японца, который тяжело вздыхает, качнув головой, — какой же ты тупой, — Рико цокает языком, присаживается перед Эндрю на колени и с силой сдавливает челюсти, заставляя разомкнуть их и наконец открыть рот.       Больно. Всё, что делает Рико, больно. Эндрю уже справляется с этим, почти умеет справляться с этим полностью, потому что насилие и боль — неотъемлемая часть его жизни. Тильда делала ему больно, потому что Эндрю всегда старался принимать всю агрессию на себя, лишь бы та не подходила к Аарону и не смела даже смотреть в его сторону. Эндрю было не привыкать к роли жертвы, к роли защитника, к тому, кому делают больно. Но он никогда-никогда в жизни не сможет справиться с ролью игрушки, вещи. Ролью, которая перерывала всё внутри, разрывала и обильно посыпала раны солью. И сейчас было больно. Недостаточно для того, чтобы хотелось кричать, но достаточно для того, чтобы отпуститься и перестать сопротивляться, просто позволить сделать Рико то, что он хочет сделать. — Хороший мальчик, — молодой человек вставляет верхнюю часть кольца за зубы Эндрю и с силой закрепляет нижнюю часть, не позволяя Миниярду вновь закрыть рот. Его движения быстрые и грубые, он плотно застёгивает ремешок сзади и довольно улыбается проделанной работе. Он ломает Эндрю морально, потому что прекрасно понимает, что физически ему ничего не светит, — будь послушным, и я обещаю, что тебе не будет больно.       Он врёт. Он всегда врёт, потому что боль для него не имеет никакого значения. Лишь слепое наслаждение от происходящего, вне зависимости от того, с какой силой и каким образом. Рико проводит кончиком пальца по щеке Эндрю, облизывает губы и поднимается на ноги, расстёгивая брюки. Его пальцы теряются в светлых волосах, грубо тянут голову Эндрю ближе к себе, заставляя жадно ловить ртом воздух, не давая возможности сориентироваться и даже дышать.       Эндрю слушается. Слушается, потому что не может иначе. Он знает, что ребята уже в пути, что им просто нужно немного больше времени. И если всё будет напрасно, то он подвергнет их неоправданному риску.       Эндрю тошнит. Тошнит от происходящего, от того, как плоть проходится до самого горла, от сопровождающих всё это звуков, издаваемых его ртом и ртом Рико, потому что тот явно не стесняется проявлять своё удовольствие. Его тошнит от самого себя. Ему омерзительно быть в этом теле, быть тем, кем он теперь являлся.       Эндрю думает, что, если он позволяет Рико делать это, то он не заслуживает другой участи. И он знает, что Рико добивается именно этого, но не может ничего поделать со своими мыслями. Он держится лишь благодаря вере в друзей, пусть и она периодически покидает его.       Рико подцепляет его подбородок кончиками пальцев и заставляет запрокинуть голову назад. — Глотай. Прямо сейчас, — ремешок расстёгивается и вместе с кольцом падает вниз, позволяя Миниярду наконец-то закрыть рот. Наполняющая его жидкость омерзительна, она вперемешку со слюной, и у Эндрю нет ничего, кроме рвотного рефлекса. Если бы пальцы Рико так сильно не сдавливали его подбородок и не удерживали голову, он бы с радостью вывернулся наизнанку прямо на идеально чёрные ботинки этого самодовольного мальчишки, который возомнил себя богом. Но у него не было выбора. Кроме одного. Эндрю приоткрывает рот и выталкивает всё наружу, сперма течёт по щекам, шее и капает на плечи. Рико шипит, затыкает ему рот и зажимает нос, наклоняясь совсем близко. — Глотай, — его рука теперь тоже перемазана в собственной жидкости, и он готов убить Эндрю на месте, но как только кадык Эндрю дёргается под ошейником, Рико слегка успокаивается. — Ну смотри, что ты наделал, — он недовольно качает головой, обтирая руку об рубашку. Он натягивает брюки, исчезает из комнаты и возвращается уже с Кристофом, расстёгивая на ходу рубашку, чтобы, вероятно, после этого выкинуть её в мусорку.       Эндрю моют, а потом возвращают обратно в комнату Рико, потому что у них был ещё целый день впереди. Морияма крутит ножик в одной руке, в другой удерживая сигарету, периодически затягиваясь и стряхивая ещё не успевший остыть пепел прямо Эндрю на живот. Он сидит у Эндрю на бёдрах и смотрит на него сверху вниз, продолжая что-то беззаботно рассказывать, словно они лучшие друзья, а всего происходящего на самом деле нет.       Морияма с точностью художника наносит новые раны на рёбрах Эндрю, чтобы после прижечь их сигаретой. Он удерживает Эндрю своим телом, не позволяя ему даже пошевелиться. Он накладывает одну боль на другую, рассказывает во всех красках и подробностях, что делал на этом столе с мальчиками гораздо-гораздо младше Эндрю, что с ними происходит сейчас, что ждёт его самого за пределами этих стен. Он ломает Миниярда, крошит всё в нём в пыль, мучает до беспамятства, доводит до агонии. Голос Рико пробирается сквозь порезы под кожу, затягивает вены в тугие узлы, отпечатывает свои слова с обратной стороны, выводит остриём под рёбрами, медленно и верно превращая всё в бесцветные ничего незначащие отшмётки его собственного «Я».       — Энд… — это продолжается уже несколько часов, может дней, может минут. Эндрю теряет счёт времени, всё его сознание занято тем, чтобы отражать боль, а затем воспринимать её, впитывать, как губка, усиливая и множа на его собственную никчёмность. — Эндрю, — его собственное имя слетает с губ сдавленным полустоном, он сам едва слышит его и совсем не осознаёт, что только что поднял белый флаг. Рико замирает, отставляет в сторону лимонную кислоту и наклоняется ближе к парню, переспрашивая с ядовитой самовлюблённой ухмылкой. Он сломал его. — Меня. Зовут. Эндрю, — каждое слово отдаётся тупой болью в груди, блокируя ту самую, из-за которой всё началось. Раны, разъедаемые кислотой всего мгновение назад, перестают существовать вовсе. — Добро пожаловать в Ивермор, Эндрю, — Рико спускается на пол, отстёгивает его руки и ноги, после чего зовёт Кристофа обратно. — Убирай его отсюда. Окажите ему должную помощь и проследите, чтобы он набрался сил. Его завтра занесут в каталог.       Повелитель кивает, подхватывает Эндрю на руки, словно тот не весит вообще ничего, и уходит прочь из комнаты Мориямы. Эндрю помнит длинные коридоры, потолки, ровное сердцебиение Кристофа у самого уха, то, с каким явным пренебрежением он несёт его. И, прежде чем потерять сознание, ядовитое, простреливающее контрольный в голову:

— Я ставил, что ты продержишься дольше.