Цена защиты.

      Эндрю целые сутки продержали в комнате, которая должна была отдалённо напоминать медицинскую палату, но этого там не было. Его раны обработали и закрыли повязками — заживать. Миниярд очень сомневался, что это хотя бы немного поможет, но спорить не стал. Он вообще больше ничего не говорил с тех пор, как «поговорил» с Рико. Его собственные слова всё ещё набатом звучали в голове, разрывали остатки его собственного достоинства и уважения, растаптывая всё в пыль. Эндрю ненавидел себя за свою слабость и чаще стал задумываться над тем, что лучше бы его размазало по стене того торгового центра, где его поймали.       Каждый раз, когда ему удавалось заснуть, очередной кошмар крался по позвоночнику к мозгу и будил его в холодном поту. Его частое дыхание проваливалось и испарялось в переполненной всякими вещами комнате. Кристоф на каждый подъём кривил губы в мерзкой ухмылке, отпускал какой-то комментарий и продолжал пялиться в свои ладони, откинувшись на спинку стула, а Эндрю осторожно переворачивался на другой бок и пытался поспать хотя бы десять минут прежде, чем что-нибудь его вновь разбудит. К слову, от мысли о том, что Эндрю вновь проснётся, лучше ему не становилось.       На следующий день, как и обещал Рико, Миниярда правда занесли в каталог, что бы это ни значило, и заодно его перевели в новые апартаменты, которые были не то чтобы королевскими, но там хотя бы была кровать. Всё время до «работы» и после неё Эндрю было положено сидеть там, еду приносили туда же, а Кристоф на постоянной основе стал его личным «телохранителем», который за каждый косой взгляд в свою сторону бил его в живот, сдавливал шею до синих отпечатков, сжимал свои руки на местах с порезами, выворачивал руки. Эндрю всё ещё продолжал протестовать, пусть и с меньшим рвением. Теперь, когда комната Рико для него осталась позади, его руки уже не были связаны, и юноша мог протестовать столько, сколько сможет, пока всё его тело не превратится в один синяк.       Лорд Морияма появился в конце первого «рабочего» дня Эндрю. День был ужасным, всё его тело болело и ныло, на предплечье и запястьях образовались новые синяки от цепких рук одного из клиентов, чьё мерзкое дыхание обжигало кожу каждый раз, когда тот шептал в шею «Ты такой сладкий», «Хочешь, я тебя съем», «У тебя чудесное тело», «Ты такой узкий», после которых Эндрю скрёб свою кожу ногтями, желая содрать с себя его прикосновения, его отвратительный запах и вычистить своё тело от него. — Здравствуй, Эндрю, — он появился на пороге его комнаты и выглядел всё так же старо и по-хозяйски, — ты делаешь успехи, у нас так много клиентов хотят тебя., — он делает жест рукой, приказывая Кристофу выйти за дверь, закрыв её с другой стороны. Когда Повелитель делает это, Морияма вновь поворачивается к Эндрю. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что твоё неподчинение не сделает твою жизнь легче. Мне очень жаль, что твоё прекрасное тело испортилось, но в целом оно не имеет очень большого значения, так что в случае твоего неповиновения, которого, я надеюсь, больше не будет, Кристофер имеет право тебя.. приструнить, — он поджимает губы, пробегаясь взглядом по пустым стенам и в целом пустой комнате Эндрю, вновь возвращаясь к нему взглядом. — Так вот как Вы это называете, — Миниярд морщится, принимая сидячее положение, потому что всё тело на любое движение реагирует как на иголки, которыми его тело набито от кончиков пальцев до шеи, и усмехается, — желание не быть рабом и шлюхой Вы приравниваете к неповиновению. Я думал, Средневековье уже изжило себя, — он усмехается ещё раз, переводя взгляд на дверь, — уходите. Добро пожаловать в Ивермор, ты делаешь успехи, молодец, бла-бла-бла. Оставьте это для клиентов, мистер Морияма. — История циклична, Эндрю, — Лорд Морияма держится очень стойко, словно не расценивает такой выпад в свою сторону, как очередное неповиновение, и даже не хмурится, — я рад, что ты снова подаёшь голос, но ты должен понять одну вещь, находясь здесь: твой длинный язык в этом заведении сделает тебе хорошую услугу только в том случае, когда чей-то член будет находиться в твоей глотке. Хорошего дня, Эндрю, — и он уходит, аристократично сложив руки за спиной. Эндрю опять тошнит. Его тошнит от слов Морияма, от того, как тот произносит его имя, от его вида и от факта его существования. Рэне верит в Бога, и сейчас Эндрю было очень интересно, продолжает ли она это делать, потому что ни один из них, обитающих в этом заведении, не заслужили того, чтобы с ними обращались, как со скотом.       Четыре. Именно столько людей пожелало быть с ним за один только день. Эндрю был наполнен чужими слюнями, спермой, на нём был чужой пот и отпечатки чужих пальцев. От надменного взгляда Кристофа каждый раз, когда тот забирал Эндрю от очередного клиента, блондин ненавидел себя только сильнее. И хуже всего в этом было то, что каждый из этих мужчин, которые оказались с ним в постели, все до единого они были такими же, как Морияма. Им приносило наслаждение быть с тем, кто не хотел этого, им приносило наслаждение, когда Эндрю смыкал свои челюсти, не желая делать то, что для них было необходимостью. И каждый раз, когда он видел нового человека, он думал о каждом одно и тоже: неужели у них нет способа получить то, что они хотят, бесплатно? В этом мире осталось слишком мало вещей, которые можно было получить бесплатно, и секс был одним из них. Но Эндрю не понимал одной простой истины: эти люди шли сюда не за любовью и даже не за сексом. Они шли сюда за властью.       Четыре. Именно столько дней прошло с момента, когда Эндрю видел Рико в последний раз. Его синяки и порезы ещё не заживали, но на них сверху появлялись новые, они появлялись от клиентов, от Кристофа, от самого Эндрю. Миниярд считал несправедливостью, что за его ошибки или из-за удовольствия его клиентов ему причиняли вред, а он не мог наказать себя за собственную слабость. Рядом с его кроватью стояла небольшая настольная лампа, лампочку в которой Эндрю разбил, один из осколков спрятал под подушку, и выставил всё, как случайный случай. Он поранился, пока пытался собрать осколки, и теперь его ладони были в маленьких порезах, а по ребру ладони шла почти прямая полоса. У него не получалось больно бить себя, поэтому он изо всех сил бился коленями о бортик ванной, налетал на стены в комнате и ванной, ловя очередной удары по плечам и бокам. Когда Кристоф поймал его за этим занятием, Миниярд провёл две минуты в самом настоящем Аду: Кристофер долго, громко и очень протяжно смеялся. Он ничего ему не сделал, он только долго смеялся, а потом очень неприязненно посмотрел и вышел из комнаты. Эндрю оставил на своём теле двадцать порезов, по десять на каждую минуту. Когда за ним пришли и обнаружили всего в крови, Кристофу пришлось унести его ко врачу, но прежде, чем тот это сделал, Миниярд успел зацепить его лицо осколком. Тонкий край стекла прошёлся в нескольких сантиметрах от глаза и был довольно глубоким. Повелитель обезоружил его и даже не смотрел, ничего не сделал, пока на следующий день не пришёл забирать. Рядом с порезом у него на лице виднелся довольно большой фингал, а на шее красовались синие отпечатки чьих-то пальцев (Эндрю даже догадывался, чьих). — Мне, блять, абсолютно плевать, как много синяков ты на себе оставишь, но если сделаешь с собой что-нибудь похлеще: я размажу твою голову по стене так, что после этого ты всё ещё будешь способен жить, — они только зашли в комнату, Кристофер тут же прижал Эндрю к стене, крепко схватив за подбородок. Кажется, Миниярд висел в нескольких сантиметрах над полом. — Смотри-ка, твоя жизнь.. зависит.. от меня, — Эндрю выдохнул это ему прямо в лицо, попытавшись усмехнуться, — так что.. будь.. спокойнее, — Миниярд вздёрнул вверх одну бровь, а потом с глухим стуком опустился на пол. Пока он наполнял свои лёгкие воздухом, Кристофер уже вышел.       Этот инцидент произошёл три дня назад, которые для Эндрю являлись настоящим непрекращающимся ночным кошмаром, у него не было никаких сил, поэтому Кристофу приходилось самому затаскивать его в ванную и мыть. В какой-то момент, обоим стало казаться, что Кристофер ведёт себя, как его мамочка, и единственный, кто не хочет его трахнуть, поэтому в какой-то степени мог бы даже считаться неплохим парнем, исключая те моменты, когда его кулак в который раз сталкивался с плотью Эндрю. За всё это время Миниярд укрепил свои навыки и теперь не чувствовал боль от слова «совсем», он понимал, что ему больно, уже тогда, когда, скрючившись, хватался за живот, что было чисто инстинктивно.       Его способность отключаться от мира сыграла на руку очень удачно, потому что от такого количества людей и такого количества действий, которые с ним делали, можно было сойти с ума. Рико не был столь ужасен только потому, что он был один. А их было больше двадцати, все они были разные, все его трогали, находились слишком близко, были слишком долго, говорили слишком много и все не любили отказы.       Эндрю устал бороться, и потом наконец принял тот факт, что ему отсюда не сбежать. Они уже сломали в нём всё, что было можно, и с его стороны было глупо пытаться что-то восстановить. Он смог сломаться, и не заслуживал ничего другого, кроме того, что с ним здесь делали. Чем чаще он это понимал, тем больше себя ненавидел. И это единственное, что он мог — ненавидеть. А ещё надеяться, но Эндрю не был фанатом надежды, она ни к чему не приводит, но он очень хотел верить, что ошибается, и парни всё-таки за ним придут. Ему это было необходимо хотя бы для того, чтобы по ночам утешать себя, что он не перерезал себе тогда вены только потому, что парни за ним придут, и они снова будут вместе.       Вот и сейчас Эндрю стоял перед большой двухспальной кроватью и с ужасом ожидал, когда в дверь зайдёт очередной клиент. С ужасом, но со смиренностью и неизбежностью. Ему было мерзко и противно, но у него не было выхода, у него не было другого выбора, и никто не мог ему помочь. Он выживал так, как мог, и делал это вовсе не для себя.       В комнату заходят двое, и это должно бы шокировать Эндрю, но он слишком абстрагирован от внешнего мира, чтобы обращать внимания. Эти двое похожи друг на друга, как две капли воды, с той лишь разницей, что один из них намного младше и довольно ниже, очевидно, своего отца. Рыжий парень едва ли старше Эндрю, на его шее виднеются такие же отметины, как у Эндрю или Кристофа, только намного ярче, словно его душило несколько человек. Такой же рыжий мужчина за его спиной выглядит намного холоднее, он выглядит почти так же властно, как и Лорд Морияма, и совсем немного его моложе. — Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы вести себя, как мужчина. Покажи мне, что ты способен на это, Натаниэль, — мужчина подталкивает его вперёд и занимает место «в первом ряду», сев в кресло напротив кровати, — живо! — его голос злой и властный, и Натаниэль вздрагивает, делая несколько неуверенных шагов к Эндрю. Он цепляется за его руку, как за спасательный круг, неумело, абсолютно неумело прижимается губами к губам, шее, попутно расстёгивая свои штаны. Всё это время он упорно старается не смотреть на Эндрю, ему ни за что в жизни не хватит на это смелости. Он едва ли не единственный свободный (если с таким отцом можно себя таковым считать) юноша своего возраста. Отец часто рассказывает о всё набирающих популярность борделях и о количестве людей в них, так что Натаниэль чувствует себя виноватым. Ему тяжело, он не знает, что делать, его кричащая совесть не позволяет дотронуться до Эндрю лишний раз, и в конечном счёте он отступает от него, очень виновато смотря парню прямо в глаза. Нейтан оказывается рядом слишком стремительно и почти незаметно, он отбрасывает тяжёлой пощёчиной сына на пол и что-то орёт о том, что воспитал ни на что неспособного щенка, обвиняя при этом свою жену. Когда он перестаёт орать на своего сына, всё его внимание становится приковано к Эндрю, который безучастно ждёт, что произойдёт дальше. Нейтан валит его на кровать, сдирает латексные трусы, оставляя заметные царапины на пояснице, и очень грубо, так, как никто до этого не делал, — даже Рико, — грубо берёт его, резкими толчками вжимая Эндрю в кровать. Всё это время Натан смотрит на своего сына на полу и требует, чтобы тот смотрел, как надо, и учился. Когда Эндрю открывает глаза, совладав наконец с тошнотой и болью, он видит, как Натаниэль сидит на полу возле кресла, зажав уши руками, чтобы не слышать криков Натана, чей голос немного сбитый из-за частых рывков и учащённого дыхания. Его взгляд мечется по комнате, а потом застывает на Эндрю, взгляд полупрозрачных голубых глаз отражает вину и сломленность, он весь сжат и выглядит очень напуганным. Его взгляд прикован к Эндрю, потому что в тот момент, когда Нейтан в очередной раз входит в него, Миниярд сжимает простынь в своих пальцах, шипит и сквозь зубы выдыхает: — Пожалуйста, — рука Нейтана между его лопатками вдавливает его в кровать, бёдра Нейтана вдалбливают Эндрю в кровать, глаза Нейтана вжимают Натаниэля в кресло. Эндрю не больно, ему безразлично. Ему больно и небезразлично то, что Нейтан делает с Натаниэлем. Он просит прекратить это не потому, что это делают с ним, — с этим он уже смирился, — он хочет, чтобы это прекратили делать с парнем, который не так силён, который уже переломан на триста кусочков и вряд ли когда-то соберётся, — пожалуйста, не надо. — Вот что ты должен сделать, — Нейтан почти выплёвывает эти слова в сторону сына, — ты должен заставить его умолять тебя. Их всех, — Эндрю готов поклясться, по щекам Натаниэля в этот момент текли слёзы.       Эндрю надеялся, что больше никогда в жизни не увидит своих парней.