Грани любви

POW Максимилиана Морреля Я искренне надеялся на самый лучший исход, когда мы с Валентиной провожали яхту графа взглядом. Мне наивно думалось, что теперь все будет хорошо и мирно, ведь самое худшее позади: жертвы войны оплаканы, поднят белый флаг. Эдмон одумался, к нему пришло печальное осознание собственной неправоты. Хоть от меня и скрыто многое, но нужно быть последним глупцом, чтобы не догадаться, кто стоит за всей этой кровавой вендеттой. И пусть мой ум не в силах тягаться с его дьявольски хитрым разумом, однако у меня есть одно преимущество: я помню Эдмона в юности. И если кто-то считал его безобидным или наивным, то он глубоко ошибался, ибо не знал и толику этой многогранной, сложной души. Сейчас, сидя в карете с зажатым в похолодевших пальцах письмом Джованни, его управляющего, я прокручиваю в голове раз за разом всё то, о чем никогда не думал ранее. Я пытаюсь найти истоки этой всеобъемлющей трагедии, что не отпускает его жизнь. Ни в коем случае не желая оправдать его палачей, я все же хочу понять, от чего выбор пал именно на эту жертву. Мать Эдмона умерла совсем рано, так и не оправившись от тяжелых и долгих родов. Он был поздним ребёнком и безумно желанным, но с самого первого дня все пошло не так. До появления на свет Эдмона семью Дантес любили, а смерть матери повлекла за собой невероятную неприязнь к новорожденному. Я даже помню, как кто-то из старших мальчуганов, с которыми я дружил в детстве, однажды сказал мне шепотом, что местная ведьма отговаривала госпожу Дантес вынашивать Эдмона и даже насильно пыталась заставить её выпить смертоносный отвар, но несчастная женщина слишком долго жаждала радостей материнства, за что и поплатилась жизнью. От Людовика Дантеса все отвернулись за пару месяцев и старику ничего не оставалось, кроме как самому пытаться и присматривать за ребёнком, и зарабатывать на хлеб, что было непросто из-за своеобразного характера сына. В детстве Эдмон не отличался дружелюбием и открытостью, это был очень замкнутый и высокомерный мальчик, если верить словам моего отца. Они познакомились, когда совсем ещё юный Дантес, подгоняемый нуждой, попросился на корабль юнгой, на что мой отец ответил согласием. Под опекой матросов, каким-то чудом оказавшихся необычайно добрыми и сердечными людьми, Эдмон открылся с совершенно иной стороны. Отец до конца своих дней изумлялся подобной метаморфозе. Я узнал Эдмона уже харизматичным и сильным юношей, со спокойным и светлым взглядом. Помню его мягкую улыбку, безупречно прямую спину, все воспоминания с ним солнечные, терпкие, как самые жаркие дни лета. Но в нем всегда присутствовала какая-то магнетическая, страстная власть, нашедшая своё отражение с годами и во внешности. Сейчас мне с ужасом думается, что вся доброта и открытость были лишь временной маской, которую ему привили экипаж корабля и её хозяин. В треугольнике окна мелькают деревья, для меня же это — целые месяцы, а то и года. Самым ярким пятном в моих воспоминаниях остаётся конфликт с этим Дангларом, мерзким и мелочным типом. Эдмон старался держать себя в руках, не обращая внимание на бесконечные подножки, которые создавал этот человек в силу вредности натуры, но иногда вспышки гнева захлестывали будущего граф Монте-Кристо с головой, устрашая всех окружающих своей масштабностью. Данглар боялся его, как огня, но не уставал делать пакости день ото дня. Однажды, когда «Фараон» едва-едва принялся величаво отплывать от пристани, мы с отцом, сидя в шлюпке, что направлялась к берегу, заметили на корабле неладное. Эдмон с Дангларом явно и весьма зло ссорились, судя по жестам и едва долетавшим до нас крикам. Отец не придал этому значения, но когда мы высадились на берег, я задержался, будто предчувствуя трагический финал. И верно, каким-то чудом я успел заметить, как Эдмон во мгновение ока накинул петлю корабельного каната на цыплячью шею бухгалтера, а другой резко перехватил кисти. Я заворожённо наблюдал, как ветер надул парус, и Данглар с пронзительным визгом оказался болтающимся в воздухе. Капитан что-то скомандовал, но никто не успел среагировать. Тут же ветер слегка сменил направление, и несчастный захрипел, ибо второй канат, удерживающий его шею в тисках, оказался натянут сильнее. Секунда, и Эдмон освободил счетовода, не спеша забравшись на мачту. Данглар лишился чувств прямо у своего юного палача и спасителя на руках. Никто из экипажа не заметил истинного виновника произошедшего или же сделал вид, что не заметил. По сей день перед моими глазами стоит абсолютно безжалостное, мрачное лицо Эдмона, когда он спокойно наблюдал за агонией Данглара. Это была вспышка безумной, какой-то хтонической ненависти. Не думаю, что каждый человек хоть раз в жизни испытывал подобное. Глубина чувств тогда ещё матроса «Фараона» поражала. — Любимый, — моих рук касаются прохладные тонкие пальчики жены. Валентина сидит напротив меня, только что пробудившаяся ото сна и слегка растрепанная, — Долго я спала? — Совсем нет, — я нежно улыбаюсь, глядя в горячо любимые сапфиры, ещё сонные, но уже встревоженные, — Мы почти на месте. — Ты такой задумчивый, — Валентина тихонечко зевает и принимается поправлять прическу, — О чем ты думаешь? Я не знаю, стоит ли говорить ей обо всех страхах, но тут же принимаюсь кратко описывать свои мысли. Жена заметно бледнеет, услышав рассказ про жестокость Эдмона. Нахмурившись, она отворачивается к окну, в раздумьях покусывая губу. — Но он был очень привязан ко мне! — спешу я оправдать своего друга, — Эдмон часто возился со мной, ему это безумно нравилось. Наша разница в возрасте составляла около семи лет, что для столь юного возраста — пропасть. Да и он никогда не был ребёнком в привычном понимании этого слова. Сосредоточенный, ответственный, с самых малых лет он уже выглядел и вёл себя, как взрослый. Понимаешь…. — Так вот оно что, — её тихий, спокойный голос не вызывает у меня доверия, — Значит, граф всю жизнь мечтал о детях. Теперь многое становится ясным. Я с удивлением смотрю на супругу. Цепкость и холодность ума ей явно достались от отца. В своих умозаключениях Валентина была резка и безошибочна, что не могло не пугать. — С чего ты взяла? Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой. Вероятно, моя глупость начинала потихоньку раздражать её. — Разве ты не помнишь, как сильно был к нему привязан Эдуард? Он жить не мог без своего нового друга! Граф часто бывал у нас и быстро стал для него авторитетом, каким никогда не был родной отец. Большую часть времени он проводил с Эдуардом, задаривал его подарками, пару раз даже гулял с ним. Заметь, подобное поведение ничем не оправдано. К чему это все, Максимилиан? Осознание накрыло меня волной придушенной, горькой грусти. Великий Боже, как же страдал человек, потерявший возможность к тому, чего страстно желал! Вне семьи воспитывать детей Эдмону бы не позволил его кодекс чести, а жениться на первой встречной — ряд личных принципов. Он всегда мечтал о всепоглощающей, ослепляющей любви, которая привяжет их с избранницей друг к другу до самой смерти, и не желал соглашаться на меньшее. Теперь из тумана образов четко проступило чуть улыбающееся лицо графа, когда он играл с сыном Вильфора, и мальчик жадно вцепился ему в колени, умоляя не уезжать. По мнимо спокойному лицу Эдмона пробежала судорога глубокой муки, а в глазах я видел её ещё отчетливей. Но губы продолжали учтиво улыбаться, затем мягко, искренне коснулись лба мальчика, и он затих, глядя на своего обожаемого путешественника снизу вверх огромными глазами. — Удивительно то, как горячо полюбил Эдуард его сиятельство, — Валентина вновь заговорила, едва перекрывая голосом шум колёс, — Он слушался только графа, становясь рядом с ним кротким и добрым. Это так странно… Меня стал тяготить этот разговор, едва вспомнилось содержимое письма, и я молча уставился в окно. Как же этот несчастный безумец умудрился вновь все испортить?! Мне казалось, что Гайде — единственная женщина, идеально ему подходящая. Она была полна той умной, женственной страсти, что способна создавать драмы на пустом месте очень искренне, но в то же время наименее болезненно, оставаясь при этом довольно спокойной где-то там, в глубине души. Граф нуждался в таких встрясках, ему необходимы были приключения, пусть и искусственно сооружённые. Что же пошло не так? Бертуччо написал мне лаконичное, отчаянное послание человека, попавшего в удивительную по своей пугающей странности ситуацию. И интуиция подсказывала мне, что граф о душевном состоянии своего управляющего не должен быть осведомлен совершенно. Моя супруга тоже не знала о письме, она ехала повидать свою любимую Гайде. К графу ее отношение изменилось после нашей совместной поездки в Париж, где она надолго засела в будуаре мачехи, разбирая ее переписку. Если быть честным, я догадывался, какого рода компрометирующие письма Вален нашла, ибо у меня всегда были подозрения насчет отношений Монте-Кристо с Элоизой. Но очень скоро я убедился в том, насколько же был далек от истины. Незаметно для нас обоих карета подкатила к небольшому, но весьма изящному особняку, стоявшему как бы поодаль от любого иного жилья. Улицы Константинополя уже топил в себе маслянистый, вязкий сумрак. Сердце моё бешено забилось, едва я увидел знакомую стройную фигуру, черным силуэтом возвышавшуюся в одном из слабо подсвеченных окон нижнего этажа. Что мне соврать, как мы нашли их? Да и зачем искали? Я совершенно не подумал о том, что я скажу графу! Никто не вышел встретить нас или даже распахнуть дверцы кареты. Ощущение тревоги нарастало, у меня зародилось желание вернуться обратно домой, где ждали тёплый ужин и любящие сестра с зятем. Бросить все это страшное дело, где в мутной пелене уже не разобрать кто жертва, а кто палач. Мы в тягостном молчании пересекли двор, медленно зашли в дом и сразу же направились в гостиную. Больше свет не горел нигде. Напряжённую, безукоризненно прямую спину графа, стоящего у окна, я заметил сразу. Валентина остановилась на пороге, будто натолкнувшись на невидимый барьер. В её глазах читалась тщательно скрываемая неприязнь. — Вы должны уехать, — сложно описать интонацию, с которой эта фраза была брошена мне под ноги, — Немедленно. — Ты мог бы, по меньшей мере, сказать это в лицо, — кажется, я был уже рассержен. Уехать! После такого письма? Да он шутит! Граф не шелохнулся. И тут я, к своему удивлению, встретился с ним взглядом. Все это время он смотрел на меня через отражение в оконном стекле. Мне показалось, или я заметил легкое мерцание слез в его глазах? Внезапно раздался твёрдый голос Валентины: — Где Гайде? Я хочу её увидеть. — Наверху, — граф продолжал упорно стоять к нам спиной, — Подойдите к лестнице и крикните слугу. Он покажет вам путь. Юбки жены обиженно и возмущённо зашелестели по коридору. Она винила во всем его, это понятно. Зря я рассказал об этих глупых детских воспоминаниях! — Эдмон, послушай, — в голову ничего путного не приходило, и я решился сразу быть искренним, но настойчивым, — Расскажи мне, что произошло, ибо… — Ты все же решился вернуться в лоно семьи Вильфор и вступить в право наследства? Это очень хорошая партия, но я имел неосторожность все же надеяться на твоё благоразумие. — Одумайся! Я не узнаю тебя, Эдмон! — стремительно преодолел разделявшее нас расстояние и, схватив за плечо, рывком развернул друга к себе, — Откуда столько злости? Я желаю тебе добра, ведь то, что я прочёл в письме, не укладывается ни в какие рамки! — Что? — в тисках моих рук Эдмон умудрился остаться в тени, сильно подавшись куда-то в сторону и упорно отказываясь встречаться со мной взглядом, — Что ты прочёл в этом письме? Я молчал, не узнавая ни графа, ни его глухой голос, какой может стать, только если выкурить несколько крепких сигар, а затем долго и громко рыдать в заполненной дымом комнате.  — Взгляни на меня. Оказывается, из воспоминаний совершенно стёрлись резкие грани его внешности. Величину черных, бездонных глаз просто не измерить. Нет, они не были такими. Только спустя пару секунд в рассеянном тусклом свете замечаю, как он похудел, как испортился дивный молочный оттенок кожи. Плечи под моими руками совсем поникшие. Значит, за все время, что Бертуччо решался написать мне, и его письмо шло, граф почти не ел, и мало спал. А это около недели, возможно, чуть больше. Безумец! Но может ли это быть актом раскаяния, следующим за тяжким преступлением? Я должен, наконец, не просто вывести его на чистую воду, но и тщательно проследить за кристальной чистотой этой самой воды. — Скажи, — я осторожен и тих, спокойно и прямо смотрю в уставшие, сузившиеся при свете зрачки, — Скажи мне, что происходит? Ты не можешь вечно нести ответственность за все вокруг. Позволь мне помочь. Перемена его настроения повергает меня в ужас. Эдмон с секунду презрительно улыбается, а затем отводит глаза и резко заходится полубезумном смехе. Страстно хочется его ударить, но я держусь. Не мог ведь такой сильный человек выжить из ума? Или мог? — Максимилиан, ты самое прекрасное создание, что мне доводилось встречать, — отсмеявшись, он вдруг с искренней теплотой ерошит мне волосы. Обыденным, расслабленным шагом проходится по комнате, сцепив кисти и слегка посмеиваясь. Эта внезапная вспышка простых и понятных эмоций слегка расслабляет меня, но сказанное после обливает ледяной неожиданностью, — Я убийца невинного ребёнка и его несчастной матери, а ты пытаешься мне помочь? На секунду перехватывает дыхание, но разве же Гайде?.. Нет, Валентина бы спустилась с этой страшной вестью! Тут же, словно подтверждая мои самые страшные опасения, из тьмы коридора донёсся крик жены. Взволнованная, вся в слезах Валентина вновь замирает у порога. — Как вы могли? Умоляю, скажите что… Ах, Господи, я боялась допустить саму мысль, но мне показалось странным… Не помню, в какой момент я потерял контроль над собой, своими мыслями и ситуацией в целом. Перед моими глазами воскрес тот день, когда мы все вчетвером первый и последний раз оказались вместе, словно дружная семья. Мне вспомнилось круглое, заплаканное личико несчастной Гайде, с такими же округлыми глазами, полными слез. Такой я увидел ее тогда, потерянной и безумно влюбленной. Что же, теперь и она оказалась виновна в чем-то? — Что ты сделал? Отвечай! — угрожающе прорычал я, вновь сжимая худые плечи изо всех сил. Я надеялся увидеть боль и раскаяние, но на его лице прочёл лишь бесконечную усталость и раздражение. Когда же Эдмон с молчаливым вызовом попытался вырваться, это пробудило во мне новый приступ неконтролируемой ярости. Я с силой оттолкнул его от себя, процедив сквозь зубы: — Я все больше понимаю людей, что решили оградить мир от такого исчадия ада, как ты. Я бы поступил так же. — В чем вы обвиняете моего мужа? На пороге стояла Гайде. Она выглядела так, словно действительно восстала из мертвых, ибо её бледность могла соперничать с белизной кожи супруга. Валентина немедленно бросилась к подруге, на ходу отирая слезы: — Тебе нельзя вставать! Милая, идём, я… — Что это значит? Разве я рассказала тебе все затем, чтобы ты нанесла ему новые раны? Валентина, я считала тебя другом! Растерянности жены не было предела. Она испуганно посмотрела на меня, ища поддержки. Я хотел было что-то сказать, но встретившись с огненным взглядом дочери Али-паши, смолчал. Вместо этого я обернулся к графу, желая потребовать объяснений у него. Мы все обвиняли друг друга, но, вероятно, в абсолютно разных злодеяниях. По-настоящему мне удалось понять чувства Гайде, так защищавшей своего мужа, лишь когда я взглянул на него. Граф полулежал на софе, которая оказалась под его ногами в момент, когда я толкнул его. Он не шевелился, ткнувшись носом в бархат обивки. — Что вы ему сказали? — голос Гайде в этот прозвучал ещё более грозно, он набирал обороты, резко вибрируя на гласных, — Какое право вы имели обвинять его в чем-либо? Я хочу знать, что вы наговорил моему мужу!.. — Достаточно, canım*, — этот тоскливый голос с хрипотцой принадлежал графу, внезапно решившему обратиться к супруге сразу на двух языках, — Başka bir şey söyleme. Bir çok aşırı konuştuk.* Позови Бертуччо, пусть он займётся расположением гостей. Затем иди и отдыхай. Гречанка покорно склонила голову, разом смолкнув. Но затем быстро распрямилась, гордо вскинула голову, и я заметил, с каким раздражением и гневом она посмотрела на графа. Он лишь прикрыл глаза в ответ, устало прошептав, и мягкий шёпот этот звучал молитвой: — Haidee, tatlım, git. Lütfen.* — Aşkım beni affet. Kalbini kırmak istemedim hiç, * — мне удалось уловить общий смысл сказанного во многом благодаря виноватой интонации гречанки. Но несмотря на извинения, она выглядела все такой же обиженной и уязвлённой. Эдмон промолчал, дав понять, что не намерен прощать столь быстро. Гайде вышла, желая избежать неловкой тишины. Валентина пойти следом не решилась, только жалобно взглянула на подругу. Изнутри меня жгло чувство стыда за эту глупую вспышку гнева, но нарушить безмолвие казалось кощунственным, губы словно одеревенели и не хотели меня слушаться. Тревога заполонила собой все уголки роскошной залы. Я с удивлением отер холодный пот с лица, поразившись тому, как сильно был взволнован все это время. Сейчас трепет сменялся опустошенностью. Бертуччо вошёл абсолютно неслышно. Я заметил его лишь тогда, когда он, желая привлечь внимание, слегка коснулся моего локтя. Его красивое лицо выглядело не менее изможденным, чем лицо его господина. — Идите за мной, господин Моррель, — обронил он тускло и тихо, — Г-жа Моррель, прошу вас. Мы прошли несколько мало освещённых коридоров и вошли в отведённые нам комнаты. Не стоило и сомневаться в их помпезности, отпечаток коей носило все, что касалось графа Монте-Кристо, однако я плохо запоминал то, что видел. В голове поселился гигантский колокол. Едва осознавая происходящее, я принял ванну, чем-то быстро перекусил и, насладившись стыдливыми объятиями жены, мгновенно уснул, не удосужившись даже ничего обсудить с ней, ибо решил оставить это на утро. Но мое пробуждение оказалось совсем не таким, как я планировал. *canım — дорогая, родная моя. Очень трепетное, но сдержанное обращение к любимому человеку. *Başka bir şey söyleme. Bir çok aşırı konuştuk. — Не говори больше ни слова. Ты сказала достаточно (наговорила много лишнего). *Haidee, tatlım, git. Lütfen — Гайде, любимая (досл. сладкая, медовая), уходи. Прошу тебя. *Aşkım beni affet. Kalbini kırmak istemedim hiç — Любовь моя, прости меня. Я не хотела разбить твоё сердце (ранить, обидеть, навредить).