Грани любви

День первый *** Морозные порывы ветра охапками бросают под ноги золотую листву. И в Стамбуле бывают холода. Небо затянуто свинцовыми тучами, я вижу их отражение в её грустных глазах. Она так восприимчива, так чувствительна. Дрожит от малейшего моего прикосновения, плачет от косого взгляда. Ещё недавно я не был уверен в своей любви, ненависть затмевала все иные чувства. Но сейчас, вдыхая этот прохладный южный воздух, я могу думать только о ней. Я не сумел сказать, что боюсь лишиться её, как лишился когда-то Мерседес. Я чувствую, что выгляжу сдержанным и холодным, но гордость не позволяет опуститься до горячих признаний. Во мне ещё жив уязвлённый и брошенный матрос, которому предпочли другого. Граф Монте-Кристо едва не разучился чувствовать, но боюсь, что точно уже не сумеет показать, что же осталось от его чувств. Возможно ли, чтобы она разлюбила меня? Предала? Предпочла чему-то иному? Мне не даёт покоя мысль о её царственном предназначении, я вижу, как тяжело она переживает своё вынужденное бездействие. Мы достигли того, что имеем сейчас разными путями. Я потерял малое, чтобы достичь великого, она же лишилась великого, дабы довольствоваться сейчас мной. Её все время что-то беспокоит. Я должен выяснить, когда мы вернёмся с прогулки. Немного ниже почерк Эдмона выглядел совершенно иначе, да и чернила имели несколько иной оттенок. Вероятно, это было нечто вроде приписки, сделанной вечером того же дня. Фразы было словно вырваны из контекста. Сплошной поток мысли, но Моррель без труда понял все. Отчаяние. Беспросветное. Глухое. Вот куда привела меня моя гордость! Я не доверял никому и ничему того, что напишу далее. Я сделаю это сейчас в попытке разобраться в происходящем. Всегда такая живая и задорная, не обременённая светскими предрассудками, оказавшись в моей постели, Гайде присмирела, покрылась мученической бледностью. Громкий, искристый смех больше не облагораживает наш особняк неповторимой атмосферой радости, когда даже слуги улыбаются себе под нос безо всякого повода. Первое время она ласкалась ко мне, с дивной раскрепощённостью, продиктованной любовью. Ей было невероятно лестно находиться со мной так долго, видеть меня спящим, задумчивым, веселым. Она находила удовольствие в неприличной осведомлённости слуг о том, что она со мной теперь и по ночам. С хитрой улыбкой она якобы случайно показывалась из-за моей спины ранним утром, когда я разговаривал с Бертуччо или камердинером. Занятия любовью в самых разных местах разжигали в ней бурю эмоций, особенно, если кто-то мог слышать нас. За завтраком, обедом и ужином она часто садилась ко мне на колени, радуясь как ребёнок, если я разрешал покормить себя с рук. Словом, она находила горделивую сладость в том, чтобы быть моей. Она упросила всех вокруг называть себя графиней, с совершенно простодушными видом высказав свою просьбу. Графиня Монте-Кристо совершенно свела меня с ума. Я и помыслить не мог, как сильно оказался влюблён в неё. Без её глаз я уже не он уснуть, а без улыбки — проснуться. Она говорила много, живо, нетерпеливо. Быстро сердилась, быстро остывала, резко обрывала мои насмешки грозным: «Мне обидно!». Я слушался её, подумать страшно! Я боялся её гнева! Боялся её эмоциональности, она так тонко ощущала меня, что порой мне становилось страшно. Однажды мы поссорились, и она кинула в меня вазой издалека, назвав «бесчувственным чудовищем, возомнившим из себя невесть что». Ваза пролетела мимо, но жестокие слова попали в цель. От обиды и горечи у меня хватило сил лишь уйти к себе. За болью пришла ярость, и стоило двери тихо скрипнуть, пропуская Гайде, я с силой схватил жену за руки, собираясь дать пощечину, и ожидая, что темпераментная принцесса постарается вырваться. Но стоило мне рассмотреть её лицо в свете свечей, как я тут же остыл. Она была сильно бледна и взволнована, и, кротко замерев в моих руках, совершенно не страшась удара, подняла на меня свои увлажнившиеся глаза. Я кожей ощущал её раскаяние. Она стала просить прощения, погладила меня по щеке. Сказала, что очень переживает, что серьезно задела меня, что я не должен её слушать, что она глупая, избалованная, что она любит меня… Я испортил все сам. Я ударил её. Не будучи в гневе, а лишь со злым расчетом на то, чтобы она не смела со мной более так говорить. В ту секунду я понял, что ударил ей по самому сердцу, доверчиво открывшемуся мне, желая извиниться за женскую несдержанность. Но она даже не заплакала, а лишь опёрлась о меня, потеряв равновесие при пощечине. Теперь мне страстно хотелось броситься ей в ноги и просить прощения, но я держался ледяным изваянием, надменно глядя в пунцовое от стыда и боли округлое личико. Она снова униженно зашептала извинения, а я позволил ей это, играя роль судьи. Глупец! Тысячу раз глупец! Между нами больше не было той непосредственной близости, что так кружила голову. Она боялась меня. Она покорилась мне и потеряла часть себя вместе с царственной дерзостью. Она решила, что раз я требую от неё подчинения, то лучше она уступит. Уступит, потому что любит меня. Потому, что я невыносимое чудовище, которое она не в силах разлюбить. Она более не позволяла себе непристойного поведения, не прижималась ко мне на людях, ибо я строго выговаривал ей за это не раз. Раньше она закатывала мне малозначительные скандалы, ревнуя ко всем кокеткам, каких только мог углядеть её собственнический взор, сейчас же… Совсем недавно я едва не провёл ночь с весьма легкомысленно настроенной юной женой одного из престарелых европейских друзей султана, желая поддразнить Гайде, увидеть вспышку ярости в красивых глазах. Но лишь намеками, об истинной измене речи не шло. Однако как я ни старался вызвать её на эмоции, у меня ничего не вышло. И лишь когда она увидела нас целующимися в беседке у фонтана, чувства взяли верх, и она горько разрыдалась. Я совершенно позабыл о ком бы то ни было, бросившись успокаивать её, холодея от надрывных всхлипов, больше похожих на вой раненной волчицы. Я ненавидел себя за свою жестокость. Я был себе противен. Под напором так долго сдерживаемых эмоций моя бедная крошка совсем ослабла, и я отнёс её в дом на руках, где уже сам принялся умолять о прощении со слезами на глазах. Она молча кусала подушку, рыдая уже совсем беззвучно. Моих слез она не видела, ровно как и не слышала дрожащего голоса, ибо внимала только невыносимой боли, поднимавшейся изнутри. Я уверял, что ничего не было. Она была твёрдо убеждена, что я разделил постель с другой женщиной. Я получил по заслугам. В её глазах поселилась печаль, а в моих — свинцовая тяжесть, как и прежде. Мою жизнь медленно окутывает сумрак, вот почему я пишу все это. Моё солнце потускнело. Моя принцесса ощущает себя моей рабыней. Этой ночью я воочию убедился, как отдалилась от меня единственная любящая меня душа. Далее написано несколько строк и неистово перечёркнуто. Максимилиан вгляделся, и ему почудилось, будто далее идут одни и те же предложения, но переписанные заново. И прочитав их, смущенный Моррель понял, почему граф не сразу решился их оставить. Я не всегда бывал одинаково нежен с ней, но характер нашей любовной игры всегда был заранее известен и никто не оставался обижен. Мы пару недель не были вместе, обуреваемые разными чувствами, но сегодня я возжелал её и не стал медлить. Я заметил, что каждое движение даётся мне с большим трудом, но почему она молчит? Разве это не болезненно для женщины? И верно, от слишком сильного толчка она не смогла сдержать вскрика, а в глазах блеснули слезы. Потрясённый тем, какую муку она терпела по вине моей нетерпеливости, я быстро поднялся и зажег пару свечей. Она молча откинулась назад, не глядя на меня. Некоторое время мы просидели в тишине. Я был уничтожен, раздавлен тем фактом, что лишился её доверия до такой степени, что она готова терпеть боль, лишь бы не обсуждать со мной ничего лишний раз. Когда же мне захотелось поцеловать её, дать почувствовать всю свою нежность, она, давясь слезами и явно наступая на горло своей гордости, тихо попросила дать ей передохнуть. Меня словно окунули в ледяную воду, напрочь убив все чувства. Эту ночь мы провели раздельно. На сегодняшней прогулке я надеялся поговорить с ней, но там, в холодном парке, я внезапно осознал, что не знаю, что сказать ей. Как вернуть ту сильную, естественную и ничем не скованную любовь? Как?! Я не знаю, клянусь. Я хочу лишь снова увидеть блеск любимых глаз и раствориться в них. Я неустанно буду думать большую часть предстоящей ночи, но приду к решению! Оглушённый прочитанным, Моррель опустился в кресло. Горло сжало, а глаза слегка пощипывало от наворачивающихся слез. О таком он и помыслить не мог! Граф совершенно не знал, как вести себя с любящей его женщиной и каждый день подвергал её новым испытаниям. О, как жестоко мучался этот сильный гордец! Максимилиан долго не мог прийти в себя. Эти переживания, так ярко и искренне доверенные жалким клочкам бумаги… Что за жестокость человеческого существования? Почему нельзя открыто высказать все свои мысли любимому человеку, сохранив при этом свою гордость и всю теплоту отношений? Максимилиан ещё долго просидел бы, пытаясь осознать прочитанное, но внезапно вспомнил о времени. Медлить было нельзя: граф мог проснуться в любую минуту. Перед глазами юноши тут же встали вчерашние события и доведённые своей любовью и непростой судьбой до отчаяния супруги Монте-Кристо. Он вновь погрузился в чтение новой главы жизни своего друга.